Спи, моя радость, усни

Мальчик был пухлощеким, с короткой шеей и черными жесткими волосами. Только на затылке торчал хохолок. Сытенький, ворот рубашки застегнут прямо под подбородком, низ рубашки заправлен в шорты на ремне, аккуратные носочки натянуты повыше, чистые башмачки. — Это твой братик, — произнес отец ласково, обращаясь к Лиле. — Сколько тебе? — Семь, — ответил мальчик. — Я Джордж. — Джордж — прекрасное имя! — отец легонько потрепал его по голове. Лила молча наблюдала эту сцену. Ей было одиннадцать. «Братик» не вызывал любопытства, не вызывал ничего. Было неправильно называть его братиком. — Он не мой брат, — ответила она, отвернувшись. — Как же нет! Он сын твоей тети, сестры Офелии, помнишь ее? — Он кузен. — Кузен… Что ж, пускай кузен, — добродушно согласился отец и посмотрел на нее хитро. Лила натянуто улыбнулась ему и с недоверием поглядела на кузена. — Надолго он приехал? — Пока они не разберутся с жильем. Но ты ведь не прочь задержатся здесь, а? — спросил папа кузена. Джордж охотно кивнул и с детским захватническим интересом огляделся. Старый дом, его деревянные столбы, темный камень, мозаика и секреты, скрытые за каждым поворотом, захватили его воображение. Непокоренный мир. Лила знала, что его родители промотали состояние и теперь пытаются «устроиться», что со слов мамы означало, что у них вечные проблемы, и никогда не наступит покой. — Покажешь ему дом? — Нет. Лила развернулась и ушла гулять в сад. Там она долго сидела на кладбище своих питомцев, рвала ягоды и плоды в огороде, слушала, как поет в чаще на склоне крапивник. День выдался пасмурный, и скоро рваное облако накрыло склон и сам дом, наполнив воздух промозглой моросью. Лила ходила и лежала в траве, ее одежда промокла. Она возвращалась, прислушиваясь к скрипу темных деревянных балок. К тому, как ухает над домом сыч. В прямоугольнике неба над внутренним двором клубилась белая дымка. В комнате ее ждала книга про пиратов и их благородного главаря, который опять всех обманул. Пройдя пустынной галереей, она открыла дверь комнаты и уставилась на Джорджа, стоящего перед комодом и держащего в руках ее шкатулку, где она хранила все свои самые невероятные находки. В этот самый момент он держал в руках древнюю индейскую монету — самый ценный ее артефакт. — Положи на место! Джордж вздрогнул и уронил шкатулку. Сокровища брызнули в стороны. Монета же осталась зажатой в его кулачке. Лила кинулась к нему и схватила за руку, с силой разжимая маленькие, по-детски пухлые пальцы. Удивительно, но он еще и сопротивлялся, что окончательно ее взбесило. Для нее чужой ребенок, роющийся в ее вещах было делом непривычным, а оттого неслыханным. — Это моя монета! Я нашел ее на улице! — Плохо врешь, уродец! Лила вырвала монету, и тогда Джордж плюнул в нее. Плевок угодил на платье и тошнотворно потек по шифону. Кузен выглядел довольным сотворенной гадостью, и его темные глаза глядели нагло, но и трусливо. Лила ахнула, очнулась и пнула его между ног. Пухлощекое, гладкое лицо Джорджа скуксилось, будто он надкусил лимон, вся его фигура сложилась пополам, стекла вниз, туда, где он держался руками за свою промежность. Следом брызнули слезы и из его пухлогубого, маленького рта раздался оглушительный крик. Но Лиле не было его жаль. — Вон отсюда, уродец! Только попробуй еще раз зайти ко мне, я тебя убью! Но Джордж, будто и не слыша ее вовсе, побежал на выход, истошно вопя: — Сеньор Перес! Сеньор Перес! Лила захлопнула за ним дверь, стащила с себя платье и принялась собирать рассыпанные сокровища. Глиняные бусины оказались сломаны, а некоторые речные жемчужины, добытые ею, закатились под кровать. Пришлось ползти за ними, так что в конце концов она вся оказалась в паутине и пыли. К тому времени, как в ее дверь деликатно постучались, Лила уже сидела с книжкой на подоконнике и не думала о Джордже, как о чем-то, что нужно немедля уничтожить из памяти, как недостойное ее сквернословие. — Кто там? Дверь приоткрылась, являя хитрый острый профиль отца. — Всего лишь я. Лила снова уставилась в книгу. Отец вздохнул и прошел внутрь, прикрыв за собой дверь. — Я так понимаю, наш гость тебе не по душе. — Нет. Его нужно отослать обратно к тете. Отец выглядел очень понимающим, однако ж промолчал. — Я хочу, чтобы он уехал. Сеньор Перес медленно опустился на сиденье рядом. — Это невозможно. Твоя мать пообещала, что мы присмотрим за ним. — Вы дали обещание, а я нет. — Справедливо. Но наш долг все же выполнить его. А ты можешь и вовсе не иметь с ним дел. — Если он еще раз войдет в мою комнату, я за себя не отвечаю. — И это то, о чем я хотел с тобой поговорить. Дорогая, нельзя калечить людей. — Если они мне мешают, то можно. — Нет. Я знаю, здесь все кажется таким простым, но ты ведь не останешься с нами навсегда, однажды ты захочешь уехать в большой мир. Тебе придется следовать их правилам. А если тебе так уж нужно будет нарушить правила, делай это так, чтобы никто не узнал. Мы же несем за Джорджа ответственность. А твоя мать все-таки привязана к сестре, ей важно позаботиться о ее ребенке. — Нет, — сказала Лила твердо глядя на него. — Он зашел в мою комнату и взял мою вещь без спроса. Ты сам говорил, что нужно делать то, что чувствуешь. — Это без сомнения верно. Но ты была ребенком и я позволял тебе быть человеком древности. Ты растешь, а вместе с тобой растут и правила. Они становятся сложнее. Твоя жизнь станет чуть сложнее. — Сложнее — это значит уступать таким, как Джордж? — Сложнее — и запомни, что я говорю не о Джордже, а о людях в целом — это значит, что тебе придется сохранять хотя бы видимость того, что ты следуешь правилам. Лила слушала внимательно, все еще презрительно размышляя о «братике», но слова отца в ней что-то всколыхнули. — Жить с людьми — значит притворяться? — Отчасти, да. Такой как ты, мой дикий лесной зверек, придется часто притворяться. Это плата, которую ты заплатишь за нас, своих неразумных родителей, вливавших яд истины в тебя такую невинную и юную. Но если ты найдешь людей, которые полюбят тебя такую, какая ты есть, то с ними — с ними будь настоящей. Лила молчала, глядя на книгу на своих коленях. — Тогда мне не хочется уезжать отсюда. — А мы не прогоняем. Но и удерживать не станем. Однажды ты сама захочешь увидеть что-то большее, чем эти стены. Ты ведь уже просила нас отправить тебя летом на море, в лагерь. Не передумала? — Нет, — все же вымолвила Лила из-под челки. — Хорошо, дочка, так и будет. А пока, наберись терпения и не калечь Джорджа. И подумай еще вот о чем, Джордж — твоя семья. — Нет, вы моя семья. Его я не знаю и знать не хочу. — И все-таки мы связаны с ним кровными узами. Особенно ты. — Я сама выбираю, кто моя семья. — Это тоже верно. Когда ты станешь взрослее, ты сама будешь выбирать, кто твоя семья. Но сейчас и мы, и Джордж — твоя семья. А разве мы бьем друг друга? — А разве мы воруем друг у друга? — Джордж ошибся и не повторит подобного. — Еще он плюнул в меня. — Плюнул? — Отец приподнял брови. — Джордж! — позвал он громче. Лила сообразила, что гаденыш все это время стоял за дверью. — Зайди, Джордж. Лила с презрением наблюдала, как его пухлощекое лицо, изображающее раскаяние, появляется в поле ее зрения. — Джордж, это правда, что ты плюнул в Лилу? — спросил отец строго. Склоненная голова Джорджа качнулась в сторону. — Ответь мне. — Нет, сеньор Перес. Я ничего такого не делал. Лила вспыхнула. Гаденыш врал и здесь! — Ты плюнул, — сказала она отрывисто. — Он плюнул, пап, за это я его и пнула. — Я тебе верю, — произнес отец. — Джордж, посмотри на меня. Джордж поднял от пола темный бегающий взгляд. — Лила — хозяйка этой комнаты и дочь хозяев дома. Ты не имеешь права заходить к ней без ее приглашения. Не имеешь права трогать ее вещи и плеваться в нее. Если ты выкинешь подобное вновь, то будешь наказан. Ты понимаешь о чем я? — Да, сеньор Перес, — отвечал Джордж тихо. — Лила, Джордж твоя семья и гость в нашем доме, ты не имеешь права бить его. — Но, па… — Нет. Есть обязательства, которые мы должны выполнить. Сейчас я твой закон и я говорю тебе, что ты не имеешь права его бить. Если что-то случится, то будешь наказана, также как он. Лила обиженно замолчала. — Джордж, иди к себе. Когда мальчик вышел, отец ласково прикоснулся к ее коленке. — Не обижайся на меня. Мне нужен мир в доме, раз уж твоя мать была так щедра в своих обещаниях. Дом большой, вы вполне можете не видеться вовсе. Я попрошу Элеанору присмотреть за ним. — Да, вот пускай и сидит с ней на кухне! А если сунется ко мне еще раз, я пну его снова, не сомневайся. — Нет, ты пожалуешься мне. Меру наказания я определю лично. Это справедливо. Лила была несогласна, но ничего не сказала. Ей не нужны были посредники, но раз уж папа настаивал. Она кивнула. — Хорошо, я рад, что мы договорились. — Сеньор Перес уже готов был уйти, но Лила его остановила. — А в какой он комнате? — В комнате бегемота, дочка. Лила рассмеялась. *** В тарелке Юджина происходит жестокое убийство. Вик косится на то, как тот борется с моллюском с какой-то простоватой жалостью к еще живому существу. Но Юджин брезглив в еде, и только необъяснимое упорство — а может быть желание выказать уважение хозяевам и таки попробовать их угощение — заставляет его продолжать эту борьбу. Свою еду Вик старается глотать без оглядки — он тоже не любитель всего скользкого — но несмотря на скорость на его языке успевает проявиться вкус моря. Это так настораживает, что Вик почти не говорит в течение нескольких минут и теперь уже осторожно пробует то устрицу, то гребешка, то икру морского ежа. Черт его знает почему сейчас вкус так отчетлив — обычно он притуплен, из-за отстуствия запаха. Но этот вкус моря, что остается после глотания — он яркий, немного противный, но все равно захватывающий. Дальше Вик ест с большей охотой и с аппетитом. Угрюмый слуга в углу двора играет на аккордеоне, и от этой музыки у Вика на душе одновременно и тоска, и радость. Быть может, он просто непривычен к такого рода застольям: он не понимает еду, не понимает музыку, не понимает хозяев. Сеньор Перес треплется о всяком, а Юджин встревает в эти рассуждения, как заноза. — Мой отец был рыбаком. То, что вы видите перед собой — то, что было на нашем столе от сезона к сезону. Бывало, мы с ним гуляли по побережью, и он раскалывал мне свежую раковину, и мы выпивали их так — свежими! А по вечерам он плел сети при свете очага и рассказывал мне байки о рыбаках и море. — А ваша мать? — О, моя мать сошла с ума. У нее было много детей, но все они погибали либо в утробе, либо вскоре после рождения. Я был последним. В дни, когда я родился, она была уже настолько угнетена духом, что сознание ее спуталось и она решила утопить меня в море прежде, чем я умру сам. Но на берегу, когда все уже могло свершиться — и для меня весьма печально — отец мой настиг ее и вырвал меня из ее рук. Ей же пришлось отправиться на лечение и из тех мест она уже не вернулась. — Вы говорите об этом так спокойно, — замечает Юджин, не без усилия прожевавшись. Желваки так и ходят. В целом Юджин все время как на битве: с собеседником ли, с едой. Сеньор Перес с грустной улыбкой качает головой. — А как еще прикажете мне вспоминать о том, о чем я даже и не помню. Я был всего лишь несмышленным младенцем, и даже смерть не смогла бы привести меня в ужас от происходящего. Полагаю я захлебнулся бы водой, как криком, и все было кончено для меня, как для слепого котенка. События эти поведал мне мой отец мне в то же время, когда я стал задавать первые вопросы. А чуть позже, окрепнув и повзрослев, я сообразил, что отец мой был грубым и довольно темным человеком, единственной его страстью было море, а единственную нежность он проявлял к своим сетям. Моя мать, уж какой бы и темной женщиной она сама ни была — была обречена жить с ним в бедности и грубости, беспрестанно рожая нелюбимых ею детей. Скорее всего все младенческие смерти были ее рук делом. Даже если поступала она так несознательно. — И как подобное детство отразилось на вас? Не могло же не отразиться. — А-а-а, — сеньор Перес улыбается с видом самым что ни на есть плутоватым. — Вы, сеньор Ортега, склонны полагать, что убереглись от собственных ран, но во мне вы однако охотно разглядели таковую. А никак! Я не уберегся. Я, если угодно, пошел не от раны — я пошел ей навстречу с распахнутыми объятиями. — Как это так? — Я взял свою боль и сотворил из нее миф. Вместо того, чтобы полагать своего отца неотесанным пьяницей, спускающим весь заработок на вино, я полагал его кем-то вроде бога, жестокого, но умело управляющегося с лодкой и снастями, способного читать погоду и понимать всякую тварь, обитающую в глубинах, иначе и не объяснить, как он так ловко находил улов и шел за косяками, точно акула. Он был и таким, и таким — и все было про него правда. Любил ли он меня? Как единственного ребенка и своего первого помощника, он безусловно ценил меня, как ценят лодку или руку, и ребенком мне очень не хватало настоящей любви и заботы. Поэтому я черпал силы и неиссякаемую жажду жизни в том, как он обращался со стихией, как говорил с чайками и как орудовал сетями. В этом была не сказать что бы любовь, но в этом была страсть и преданность, а потому я знал, что мой родитель, мое божество в сути своей свято, а значит свят и я, и мое происхождение. — Все это конечно замечательно, но как же мать — чем вы «восполняли» ее отсуствие? — О, — сеньор Перес отвечает ничуть не задетый, а даже воодушевленный саркастичным тоном гостя. — Вы найдете это занимательным и возможно по-детски наивным. — Он посмеивается над собой. — Как и я, когда вырос, пришел от себя в какое-то презрительное уныние, но чем старше становился, тем более мудрым находил свой тогда еще детский, непосредственный разум. Видите ли, я кое-что почитывал в детстве. В деревенской школе, которую я посещал, была крайне скудная библиотека — всего-то один-единственный книжный шкаф. Но несмотря на свой скромный размер, она стала моей отдушиной. Среди прочих книг имелась там и книга с древними мифами, которую я в скором времени выучил довольно хорошо, а больше всего любил разглядывать картинки — они там были красочные, да к тому же невероятно привлекательные. Боги выглядели могущественно и яростно, а богини притягательно, грозно и в то же время маняще. А иные ласково. Не столько наверное я любил читать о них, сколько разглядывать творение неизвестного мне художника. Так вот, Афродита тогда больше прочих пленила мое сердце — это было что-то между нежной влюбленностью и потребностью в материнской ласке. Так что спустя время, думая о матери, я стал воображать себе ее, ту Афродиту изображенную в книге. Помогало и то, что настоящей своей матери я никогда не видел, да и фотографий после нее не осталось. Застолье погружается в странное молчание. Вик поглядывает то на одного, то на другого, женщины непринужденно едят. — Что скажете? — хитро и с какой-то молодой удалью сеньор Перес бросает вызов Юджину. — Сошел ли я с ума? — А вы… вы продолжаете думать, что она ваша мать? — с неловкостью и легким раздражением интересуется тот, не глядя на собеседника, продолжая ковыряться в своей еде. — Что же должно меня, по-вашему, остановить? Вик частенько теряет нить бесед, но тут хорошо улавливает, что сеньор Перес задумал шутку. — Здравый смысл? — едко произносит Юджин, дернув плечом. — А, наш старый приятель, здравый смысл. Не вижу в нем смысла! — категорично объявляет хозяин. Лила прыскает в бокал, и Юджин обращает свое ядовитое внимание к ней. Вик, жуя и радуясь, что молчит, вдруг обнаруживает странное открытие. Лила не отказала Юджину в этой поездке. Она точно знала, зачем он им понадобится. — Ну а ты? — обращается к ней Юджин. — Ты что про это думаешь? Лила утирает вокруг рта. — А что? Мне это без разницы. Кто во что верит. — Не сердитесь вы так, мальчик мой! — восклицает сеньор Перес. — Я не для того делюсь с вами, чтобы заставить чувствовать себя неловко. Я просто не вижу смысла в пустых разговорах. Я так редко принимаю гостей, что готов делиться тем, чем другие постыдились бы. А о чем же нам еще говорить? Вы хотите скучных вопросов? Банальных ответов? Какая нынче погода ожидается? А чем вы занимаетесь, какие строите планы на жизнь? Собираетесь ли жениться? Верите ли политикам? Бросьте, какая эта никому неинтересная чушь! Люди так много говорят, но так мало при этом о самой жизни, по существу. Язык стал отвлекающим маневром, а информация камуфляжем. Вот, пожалуй, представьте, что завтра не наступит. Луна решила сверзнуться на нас, и это наша последняя трапеза, которая закончится смертью. Ваш последний шанс уйти из жизни узнанным. А мы ваши последние близкие люди. Неужели никто бы и рта не раскрыл? Не верю! — Пап, — укоризненно вмешивается Лила, будто напоминая о ранее ей данном обещании, но сеньор Перес вошел в раж и не готов сдаваться. Вик рад, что изначально произвел впечатление человека неразговорчивого, потому что, видит Бог, это та херня, с которой будет разбираться именно Юджин. Ну, у них в общем-то всегда так было заведено. Вик разбирался кулаками, Юджин словами. — Виктор! — восклицает хозяин. — Давайте, мой мальчик, грозный бык, хотели ли вы что-то заявить о себе или узнать о других? Вик хмуро глядит на цветочную композицию под носом, на то как, свет огня пляшет на лепестах лилий. — Ну… у меня и так, вроде, все хорошо. Не жалуюсь. — Повисает пауза. — А вот… Вот откуда, к примеру, у вашей жены столько денег? Вопрос искренний и простоватый, и Вику вообще-то действительно любопытно. Сеньор Перес хлопает себя по бедру и восторженно восклицает: — Ох, отличный вопрос! Деньги! Про деньги никто не любит говорить, как будто говорить про деньги — это что-то низкое! А интересоваться чужими деньгами — так вообще кощунственно! Но как же вы правы, всех нас так или иначе интересуют деньги, а если б не интересовали — вот была бы странность! И не краснейте, нет ничего зазорного в таком интересе. У вас есть смелость озвучить то, о чем будет думать каждый гость, но так и не спросит. Но раз уж нас тут конец света, Офелия, любовь моя, не будешь ли ты так любезна, ответить Виктору? Мать Лилы, так и не выпуская бокала, который держит с начала ужина, прикрывает свои большие опаловые глаза, утробно вздыхает и говорит низким бархатистым голосом: — Это все папино, — еще один вздох, что отражается на ее шее и груди, на которой покоится большое тяжелое ожерелье. — Он так беспокоился, чтобы у нас с сестрой все было. Он и минуты в жизни не отдохнул. — А кем он трудился? Не похоже, что простым работягой, — говорит Юджин и замечая взгляд Вика, дергается: — Что?! Сказали быть самим собой! — Спрашивайте, спрашивайте! — подогревает их интерес хозяин. — Папа работал с землей. — Покупал землю? — Нет, он что-то выращивал. — Офелия машет изнеженной рукой, мол, ерунда какая. — Постоянно речь шла об урожае… Сколько людей у него трудилось, он все про всех знал, всегда заботился о своих людях. Вик с Юджином переглядываются, пока хозяйка продолжает рассказ о своем сердобольном отце. В уголках ее глаз скапливаются слезы, она промакивает глаза салфеткой. — Царствие ему небесное. Так быстро ушел. — А что с ним случилось? — оживляется Юджин. — Его застрелили. *** Следующие несколько дней Джордж не показывался, она даже не видела его за столом. Наверное и впрямь торчал на кухне. Лила сделала вид, что он никогда здесь и не появлялся, и если прежде время от времени в ней просыпалось желание иметь брата либо же сестру, то при воспоминании о Джордже она благодарила своего выдуманного Бога, что ее глупые фантазии так и не получили шанса воплотиться. В какой кошмар превратилась бы тогда ее жизнь! — Элеанора! А можно мне фиников с маслом? — спросила Лила как-то за обедом. — Я уже все съела! — она показала свою чистую от овощей и рыбы тарелку. Элеанора, мягкая пожилая женщина, полная доброты ко всем обитателям дома, расплылась в улыбке, убирая на тележку блюда со стола. — Хороший аппетит залог здоровья, детка! — она улыбнулась ей особо ласково. — Фиников у меня правда не осталось. Джордж их так любит! Говорит: «Дай мне, Элеанора, еще один финик, больно я проголодался». А как мне ему отказать, он такой хорошенький мальчуган, такой славный! Но я тебе поищу что-нибудь, или сготовлю, потерпи чуть-чуть. — Ладно, — сказала Лила тихо, наблюдая, как дребезжа колесиками и качая крупными бедрами Элеанора укатывает тележку в сторону кухни. Вечером дом скрипел совсем иначе. Протяжно, глубоко. Бродя по его внутренним и наружным переходам, держась за камень и старое дерево, Лила неизбежно сравнивала дом с кораблем. Кто знает, может скрип корабельного остова звучит точно также? Быть может это то, что слышат матросы, пока покачиваются в гамаках в трюме. А еще это было похоже на китовий плач. Быть может вот что значит оказаться в чреве гигантского кита. И хоть Лила знала, что проглоти ее на самом деле кит, все было бы не так, но она также знала о древних легендах о проглоченных героях, путешествовавших в чревах чудищ. Огонь масляных ламп трепетал на ветру. Там, в темном прогале прямоугольника неба над внутренним двором не было звезд — клубились грозовые облака. Дом скрипел, где-то в клетях беспокойно квохтали куры. Лила засиделась в отцовском кабинете за рассказом об имаго и нимфах, и теперь завороженная их странными инопланетными превращениями, бродила неспешно, застряв в междумирье: между морем и горами. Между звездами и насекомыми. Между верхним миром и нижним миром. Невыносимость, невозможность высказаться. Ни одной души кругом. Она услышала пение. Тихое, хриплое. Крадучись она приблизилась к комнате бегемота, откуда доносились звуки. Крадучись склонилась к замочной скважине. Профиль ее мамы, склоненный над лежащим в кровати ребенком. Добрая рука гладит по голове, успокаивает. — «В доме все стихло давно, В кухне, в подвале темно, В лунный серебрянный свет Каждый листочек одет. Кто-то вздохнул за стеной, Что нам за дело, родной? Глазки скорее сомкни. Спи, моя радость, усни. Усни… Усни…» — Тетя Офелия? — Да, Джордж. — Мне страшно здесь. Вы ведь меня не оставите? — Нет, родной, конечно не оставлю. Я посижу с тобой, сколько нужно. Лила тихонечно выпрямилась и отступила в тень. *** Это не так уж плохо, как могло показаться на первый взгляд. Юджин находит не столько пищу, нет — все, что он пробует, его пугает, — но пищу для новых размышлений. Он смотрит на них, хозяев, смотрит на Лилу — и многое проясняется. Кто они такие, кто она такая. Люди со странностями. Такие есть разные. Одни — себе на уме, да, но безобидны. Их можно наблюдать, наверное даже общаться, но они всегда будут где-то далеко, в своих собственных головах. Другие же опасны, потому что непредсказуемы. Так какая из них Лила? Девушка его лучшего друга. Юджин наблюдает за ней, собирая ответы. Он разгадал, что не так с ее одеждой. Темное, строгое, простое — это она надевает в морг. На работу, значит. В остальное же время выряжается в то, что про себя Юджин прозвал «с отцовского плеча»: все эти безразмерные нелепые пиджаки, шорты, рубашки — она точно носит когда-то принадлежавшее сеньору Пересу, Юджин уверен. Чудно, но что с нее взять? Единственное, чего он понять не может: почему здесь, за семейным столом, между матерью и отцом, как бы официально представляя им Вика (и самого Юджина за компанию), Лила сидит в черном платье, с вороньими перьями по вороту. Сидит аккурат напротив него. Юджин отхлебывает вина, но не чувствует вкуса. Так кто из них будет трупом? Слава Богу у них есть ее отец, сеньор Перес, который не затыкается весь вечер. Откушав хорошенько и блюд, и напитков, он тем не менее не теряет ни запала, ни силы поставленного профессорского голоса, который в преклонном возрасте звучит почти шелестяще и загадочно, как у старого печного духа, восставшего из золы… — …Вы так говорите, будто мы спорим с вами о чем-то, но ведь я лично не сказал ни слова о том, как вы живете. И снова эти лучистые морщинки вокруг глаз, и снова сеньор Перес улыбается, словно ему сделали подарок. — Вы, конечно, стараетесь быть вежливыми и почтительными, как хорошие гости, и я вас в этом не виню, мне это даже приятно. Однако ж я прекрасно понимаю, о чем вы думаете. Жить здесь! В глуши! Одним! Зачем? Сеньор Перес разводит руками. — Если бы я знал ответ, подвластный словам. Так пожелала моя Душа. Душа Офелии, — он переводит взгляд на жену, и она с упоением кивает в такт его словам, словно находит в них утешение. — Мы любим людей, любим жизнь, но мир стал таким шумным, таким одержимым, что мы оказались не в силах слышать себя в его хаосе. Юджин кивает. Он подвыпил и начинает находить азарт в том, что можно вот так в лоб говорить и спрашивать все, что думаешь. Не то что бы это раньше его останавливало. Дело в том, что теперь его готовы услышать всерьез. — Но вы ж могли уехать куда-нибудь в маленький городок, купить себе ферму там, или отстроить целый комплекс тишины и покоя, но не в глуши, а где-то, ну, где есть школы и больницы, где есть полиция в конце концов. Вы не боитесь, что кто-то вломится ночью в ваш дом? Перебьет ваших слуг, — он указывает на угрюмого мужчину с аккордеоном, но тот только и играет, не слышит или не хочет слышать, или ему все равно. — Знаете, сколько преступников скрывается в лесах по всей стране? Вас это не пугает? Что вам может понадобиться помощь врачей? Мало ли что может случиться. Сеньор Перес слушает очень внимательно, очень понимающе. Юджин соврал бы, если бы сказал, что в его жизни был другой такой человек, кто так его слушает. В то время как его дочь не увлечена ничем, кроме еды. — Я часто слышал подобное заблуждение. — говорит сеньор Перес. — Многие полагают, что они должны быть готовы к несчастьям, должны быть закалены, а то как они справятся, если беда постучится в дом? Представляете, они живут так словно кругом война, голод, мор, они каждую ночь ждут, что в их дом вломятся бандиты, что придется не жить, а выживать. Они растят так своих детей, и что же из этого получается? А я скажу вам. Получаются люди, которые взваливают на себя все тяготы мира, которые не могут ни на минуту остановиться и прислушаться: а чего же хочет их душа. Они каждую секунду должны доказывать себе и остальным, что они сделаны из стали, что их не сломить. Неугомонное племя! Да ведь самое сложное нынче — научиться оставаться в покое. Знать цену тишине. Здесь я живу в тишине и покое, окруженный тем, что мне дорого, что пробуждает мое любопытство, чему я могу быть предан без остатка. Я пребываю в мире с собой. А чего мне еще желать? Юджин пожимает плечами. У него появляется подозрение, что в конечном счете любые его слова здесь могут быть пристально изучены и вернуться к нему неудобными вопросами о нем самом. — Ты опять это делаешь, — рассеянно упрекает отца Лила. Юджин скалится: а! так она все-таки слушала! — Дочка, ты права, — доктор Перес делает жест, призывающий его самого остановиться. — Но позвольте объясниться, сеньор Ортега. Не хочу чтобы вы судили о Лиле по моим манерам. Гости приводят меня в такой восторг, вдыхают в меня столько жизни, что я просто не могу — не хочу и протестую, — вести пустую светскую беседу! А ведь мне кажется, что мы собрались здесь довольно доверительным кругом, разве нет? — Хорошо, расскажите о ней! — в порыве показного вдохновения Юджин театрально указывает ладонью на Лилу. — Расскажите о своей дочери! Лила замечает его — наконец-то! Она совсем не обескуражена его вопросом, напротив — в ней просыпается детское озорство. — Пап, только никаких позорных историй! — Разве я мог бы! Вик пьет одну воду с лимоном, жадно, глотками. Вина не хочется совсем, да он и не привык к нему. Ему бы мяса сейчас, и можно с бобами. Он вроде все попробовал, но все равно не наелся, да и нет удовлетворения в таком чересчур изысканном угощении. В животе начинает покручивать. — Нет, давайте что-нибудь по-настоящему стоящее, мы хотим узнать ее лучше, — настаивает Юджин. — А где же узнать человека по-настоящему, если не у его родителей. — Ваша правда, сеньор Ортега! Но и моя правда в том, что Лила всегда будет для меня любознательным, но невинным ребенком. Уж простите мне мою отцовскую слабость. *** Джордж гонял куриц. Такие они были смешные и глупые. Иногда на него наскакивал петух, и тогда он прятался от него за кадками с пальмами. Но когда петух отвлекался, Джордж снова выбегал и преследовал несушек. — Привет! — Лила выскочила словно из ниоткуда, и Джордж резко затормозив, отпрянул. — Привет, — проворчал он и, сменив курс, побрел в другой угол двора. Лила проводила его внимательным взглядом, а сама села на ступеньку у кромки мозаики и будто забыв обо всем, достала древнюю монетку и начала подбрасывать в воздух, ловя и прихлопывая в ладонях, пытаясь угадать, какой стороной та приземлиться. Джордж делал вид, что очень занят, обрывая листья с фикуса. — Дай поиграть! — не выдержал он, но заявил о себе издалека, немного труся. Лила перевела на него рассеянный взгляд. — А? — Дай поиграть монету. — А волшебное слово? Джордж помялся с минуту. — Пожалуйста, — сообщил он в качестве одолжения. — Не могу. — Лила пожала плечами и продолжила подбрасывать монету. — Почему? — Джордж подошел ближе, но все равно держался в стороне. — Монета заколдованная, — сообщила Лила шепотом, наклонившись в его сторону. — Только никому не говори. — Да ты врешь. Ничего не заколдована. Не бывает такого. Лила снова пожала плечами. — Как хочешь. Я взяла ее в пещере. Там целый клад, но на стене написано, что один человек может взять только одно сокровище, и оно будет принадлежать только ему. А другого проклянет. Поэтому никому нельзя ее трогать. — В какой пещере? — насмешливо спросил Джордж. — Тут неподалеку есть пещера. Ее открыли спелеологи. Они там много часов проводили, изучали ее. А потом однажды там застрял человек. Они его так и не смогли вытащить. Так он там, бедный и похоронен. Поэтому в узкие проходы лучше не соваться. А я ходила туда, там много больших и малых гротов, а еще есть озеро. Так вот там есть один небольшой проход, его трудно заметить, но я заглянула туда и нашла древний тайник. А в нем вот эту монету. И Лила снова подкинула монету. Монета сверкнула золотым блеском и скрылась в ладонях. — Я спрошу у сеньора Переса. Наверное никакой пещеры нет, это ты придумала. — Спроси, — согласилась Лила. — Но после этого он тебя ни за что за ворота не выпустит, потому что будет знать, куда ты собрался. Она встала и пошла наверх, к себе, оставив Джорджа в раздумьях посреди снующих рыжих куриц. Через несколько дней Джордж решился и обратился к дяде: — Сеньор Перес. — Джордж, привет! Что такое? — А вы знаете, откуда у Лилы та старая монета? Сеньор Перес рассмеялся. — Лила все время что-то находит, ей-богу, ума не приложу, откуда только берет. Бывает побродит по округе и притащит, но и неудивительно, у нас тут место древних стоянок и поселений тоже кругом хватало. Так что тут и без раскопок многое находится. Тем более почва скалистая, проваливаться некуда. Лила наблюдала этот разговор издалека, из другого конца комнаты, занятая своими делами. Она никуда не спешила, сидела и сидела. Вот отец ушел, вот они с Джорджем остались одни. — А ты можешь показать мне тот клад? В пещере. Лила отвлеклась от журнала с детскими головоломками. — Нет, не хочу. — Лила! — мальчик встал перед ней. — Ну пожалуйста! Давай сходим, только один раз. Одного меня не выпустят погулять, и я не знаю, куда идти. — Ты струсишь лезть в пещеру. А мне неохота с тобой возиться. — Не струшу! — Ты трусливый, я видела. Ты плюешься и врешь — так делают только трусы. — Клянусь, я больше не буду! Ну пожалуйста, пожалуйста! Хочешь я тебе дам что-нибудь? — Да что у тебя такого есть? — равнодушно спросила она, разглядывая страницы журнала. Джордж хмуро задумался, да так задумался, что стало ясно, что-то у него есть. Но это Лиле было безразлично. — Я занята, — сказала она и отвернулась. Джордж нашел ее вечером, позвал тихо после того, как все расходились из общей комнаты по спальням. — Вот, — он показал на руку, на надетые поверх рукава свитера большие наручные часы. У них был тяжелый кожаный ремень, черный и блестящий, крупный металлический корпус и множество циферблатов, на которых крутились всевозможные стрелки. — Красивые, — сказала Лила. — Они папины, папа мне их доверил. Лила молчала. — Я могу отдать их тебе, если покажешь клад. — Но это же от твоего папы. — Если я найду клад, я куплю ему и себе гораздо лучше. — Ты же помнишь, что можно взять только одну вещь? — Я возьму самый большой бриллиант и куплю на него все, что угодно. Лила пожала плечами. — Хорошо. Но если ты будешь жаловаться по дороге, я это дело брошу. Джордж понятливо кивнул. — Когда мы пойдем? Лила больше смотрела на часы, чем на него. — Когда родители уедут. Они поедут в город через два дня. Джордж победно выпрямился. Удача! Мама будет им гордиться, а папа хлопнет по плечу и скажет, какой он герой. — Пещера страшная, — предупредила Лила. — Я не испугаюсь. *** — Лила ужасно хотела, чтобы у нее были сестра или брат, постоянно нас просила. У вас есть братья или сестры? Вик отрицательно качает головой, Юджин говорит короткое «Нет». — А, вот и у нее не было. А она так хотела. А мы уж не решались на второго ребенка. Офелия часто недомогала. Да и я, что уж сказать, уже тогда был далеко не молод. — Да, не сложилось, — вторит его словам жена. — А помнишь Джорджа? — вдруг спохватывается сеньор Перес. — Славный такой был мальчуган. Племянник Офелии, — поясняет он гостям. — Сын ее сестры. — Царствие ей небесное, — приговаривает хозяйка. — Царствие ему небесное. — Мам, ну мы же не знаем, что с ним случилось, — говорит Лила. — А что случилось? — интересуется Юджин. — Джордж гостил у нас, — вздохнув хорошенько, начинает свой рассказ сеньор Перес. — Он все любопытствовал, есть ли в округе какие-нибудь сокровища. Насмотрелся на то, что Лила хранила у себя. А там в общем-то была всего лишь одна золотая монета, среди прочего детского имущества. Ну знаете, эти перья, ракушки, камушки. А вот он, видимо, вбил себе в голову, что где-то есть клад или что-то подобное. Меня расспрашивал. А я и не сообразил, к чему. И вот однажды он ушел — а мы в тот день как раз отъезжали по делам, верно, любовь моя? — да, мы уехали, а он сбежал искать эти сокровища, будь они неладны! Хозяйка всхлипывает утробно и тянется к салфетке, чтобы промокнуть глаза. — Бедный мальчик. — И… что дальше? — не выдерживает молчания Юджин. — Его искали? — Искали, еще как! — восклицает сеньор Перес. — Тут были все. Сыщики, спасатели, мы подняли на уши даже военных! Помогали жители окрестных сел. Несколько недель у нас был не дом, а штаб! Люди в форме, собаки, шум гам! Прочесывали лес и горы, сантиметр за сантиметром. Но мальчик как исчез. Ни следов, ни одежды, ничего. — Его могли украсть, продать в рабство, — жестко говорит Юджин. На что хозяйка всхлипывает еще горестнее и слезы катятся из ее прикрытых глаз. Вик хлопает его по плечу, мол, не мели. — Что?! — вскидывается он. — Я пытаюсь сказать, что он необязательно умер! — Ну ты и осел. Не видишь, что надо помолчать? — О, кто это тут вытащил голову из задницы и сделал ценное наблюдение! Вик снова хлопает его, но на этот раз тяжелее, так, что Юджин чуть не влетает лицом в тарелку. — Совсем что ли?! — орет он вскакивая. Но перепалка тут же заканчивается. Сеньора Перес грузно, молча поднимается из-за стола, ее темное платье колышется, переливаясь, перья налобной повязки покачиваются над головой. Вик думает, что она сейчас их выставит или отчитает, как продолжает делать его мать, когда они с Юджином ссорятся, а потом оказываются без сладкого, точно им снова по девять. Но хозяйка не говорит ни слова, она даже на них не смотрит, не обращает внимания. Наверное и не в них даже дело. Она выходит из-за стола, но останавливается на свободном месте между ними и музыкантом. Все взгляды плывут за ней, Юджин неохотно опускается на место. Никто ничего не говорит. А вот слуга с аккордеоном вдруг резко берет мелодию, растягивая меха. Руки сеньоры тянутся вверх, с такой плавностью, которой никто не ожидает в тучном теле. Воланы рукавов падают на плечи, а кисти изгибаются как змеи. Как-то неуместно чувственно и горестно начинает танцевать она свой танец, с закрытыми глазами и сведенными от переживания черными бровями над переносицей. Поводя юбкой то в одну, то в другую сторону, но почти не двигаясь с места. Лила и сеньор Перес, будто бы привычные к подобному зрелищу, наблюдают эту картину без всякого недоумения. Сеньор Перес достает трубку и закуривает, располагаясь удобнее. Лила прижимается лбом к его плечу. Юджин сначала вперившись взглядом в танцующую и незамечающую никого вокруг женщину, резко отрывается, нацеливается на осьминога, хватает его и начинает маниакально рвать в тарелке. Словно разделаться с ним сейчас — есть цель его жизни. И когда Вик думает, что готов привыкнуть к проиходящему, голос подает Лила. Громко, как на базарной площади, так чтобы все слышали, она зачитывает: Танцует в Севилье Кармен у стен, голубых от мела, и жарки зрачки у Кармен, а волосы снежно-белы. Невесты, закройте ставни! Змея в волосах желтеет, и словно из дали дальней, танцуя, встает былое и бредит любовью давней. Невесты, закройте ставни! Пустынны дворы Севильи, и в их глубине вечерней сердцам андалузским снятся следы позабытых терний. Невесты, закройте ставни! Вик чувствует слабость, живот крутит все сильнее. Не стоило ему так налегать на морское, никогда он все этого не любил. Но вкус моря… Перед глазами резко темнеет, он цепляется за край стола, за расшитую скатерть, приборы валятся на пол и он сам соскальзывает за ними в тьму, где его встречает каменный мозаичный пол и все твари на нем изображенные. *** — Так что, когда Вик оклемается? Юджин идет позади и то и дело машет, отгоняя москитов. Взращенный в городе, он непрочь побывать на природе, но только непременно с комфортом. Или его подобием. Дикие же места его напрягают. Особенно если то и дело кто-то пытается прицепиться к коже. — Он отравился, — напоминает Лила. Ее одежда по-сельски незатейлива, джинсы, сапоги, плотная куртка, — но точно лучше приспобослена к походу. — Нужно дать ему время и чтобы не было обезвоживания — вот и все. Мама его отпаивает. — А что ж не ты? — едко уточняет Юджин. — У мамы лучше получается ухаживать за больными. — Ага, больные это не по твоей части, по твой — мертвые. Лила оборачивается, и поскольку стоит на тропе по склону выше, то и смотрит на него вниз. — Точно, — только и говорит она и идет дальше. Юджин проклял эту их утреннюю вылазку, на которую его уговаривали буквально все. Ведь ладно Вик лежит и не может увидеть их «красот», а ему, стало быть, надо переться, чтобы посмотреть в «каком чудесном месте» они живут. Юджин проклял это, как только они вышли за ворота. Его кроссовки не предназначены для троп, где камень перемешивается с корнями и все это покрыто чавкающей жижей. Он потеет, но не получает удовольствия. У него везде чешется, и каждую секунду кто-то пытается к нему присосаться. И даже обещание водопадов вдали не манит и не охлаждает его раздражения. — Может вернемся? — бросает он кисло. Сеньор Перес выдал ему панамку и палку для ходьбы. — Тут недалеко, — Лила подбадривает его как маленького. — Еще чуть-чуть осталось. — В жопу… — бормочет Юджин. Но идет. — А хочешь, покажу пещеру? — Лила снова останавливается и обращается к нему. — Что за пещера? — Тут есть неподалеку. Она необорудованная, но безопасная, я ее знаю. — Ни одна пещера не может быть безопасной, так-то. Они стоят и смотрят друг на друга. Как будто у них тут дуэль или противостояние. Но Лила светится воодушевлением, а Юджин фонит подозрением. — Прямо вот рядом? — уточняет он. — Да, вон там, — она указывает куда-то в лес. — Два шага буквально. — Ладно, — как-то нехотя, уступая чему-то в себе говорит Юджин. Может не хочет показаться трусом, может верх берет проклятое любопытство. Может… что-то еще. Двумя шагами оказываются шагами ста, не меньше, про непролазной чаще, где Юджин то и дело цепляет себе на лицо паутину, плюется и трет лицо и шею. Лес открывает им вид на скалистый выступ на склоне. Большой кусок камня торчит своеобразным козырьком, а под ним виднеется небольшой плоский лаз, и если бы Лила не указала туда, Юджин ни за что не догадался бы, что это именно лаз, а не тень. В его представлениях пещера — это место куда можно войти не сгибаясь, но никак не ползти на животе. — Да ты издеваешься, — говорит он. — Я туда не полезу. — Почему нет? — Да я застряну. — Нет, правда нет. Он кажется узким, но там достаточно места. — У нас даже фонариков нет. — Там оставляют факела для тех захочет прогуляться. — Ты же говорила, она не оборудованная. — Так и есть. Они стоят перед лазом и снова в молчаливом противостоянии. Лила просто ждет, Юджин же мечется. — Ладно! — раздраженно соглашается он. — Но ты мне, пожалуй, должна останешься. — Да, я подделаю результаты экспертизы, когда ты кого-нибудь грохнешь. Юджин закатывает глаза. — Годится. Снова смотрит на лаз. — Дамы вперед, я полагаю. Лила качает головой, но присаживается, затем опускается еще ниже и боком лезет внутрь. Скоро она полностью исчезает, а через минуту зовет: — Давай, лезь! Юджин вздыхает и даже кажется молится в душе. Он повторяет все за ней и, тем не менее, ждет что вот-вот застрянет. Однако этого не происходит. Он без труда протаскивает себя через похожий на гигансткий скалящийся рот прогал и спускает ноги в небольшом гроте. Он видит, что это грот, ведь Лила стоит перед ним, и у нее в руке факел. Они оба немного вымазались в земле. — Вот мы и внутри, — говорит она, разворачивается и идет вперед. Юджин оглядывается на едва светлеющий выход, и тоже следует туда, куда-то дальше. К неизведанному. Переступая по камням, ища как бы так поставить ногу, чтобы не подвернуть. — А что это за пещера? Откуда ты о ней узнала? — Был у нас как-то один мужчина, работал, но недолго. Он искал редкие минералы в округе. Иногда брал меня с собой, я носила инструменты… — Это хоть правда? — обрывает ее Юджин, следуя за ней в нервирующем напряжении. Спина Лилы не отвечает. Над ее головой пляшет пламя, и хоть в пещере прохладнее чем на снаружи, Юджину нифига не холодно. — Тебе должно быть тяжело, что Вик заболел? — произносит она ни с того ни с сего. — Мне-то что, не я ж с поносом. — Да нет, ты переживаешь. Ты же не хотел идти, не хотел, чтобы он один оставался. Вы с ним иногда как будто читаете мысли друг друга. Хотела бы я, чтобы у меня был кто-то настолько близкий. — Че мне тебя, пожалеть? — Пожалей, Юджин. Что-то хрупает по ногами, похоже на стекло, но поскольку факел у Лилы, под ногами темно и Юджин бросает разглядывать. Стены пещеры вокруг сужаются, и вот они уже идут по природному туннелю. — Да и че ты придумываешь. Да мы друзья, ну и что? Нормально он без меня, обойдется. Да и я без него тоже. — Может быть. Это ее тихое «может быть» бесит Юджина до дрожи. Ебнутая семейка, сначала затаскивают куда-то, потом начинают что-то спрашивать и говорить. И непременно загадками. — Куда мы идем-то? — Тут есть подземно озеро, оно очень красивое. — А ты знаешь, там ведь может водится кто-то древний. Лила смеется. — Ты из тех, кто в это верит? — Просто не люблю, когда вода неизвестная. Ну не вижу дна, не знаю, что там. Да и океан не до конца изучен, если ты не слышала. — Я не предлагаю там плавать. Я только покажу. — Да я бы и не полез. Они проходят довольно долгий туннель и оказываются в еще одном гроте. Гораздо больше первого. — Тут есть летучие мыши? — Не знаю, не видела. А что? — Не хочу подцепить какую-нибудь дрянь. Лила худший проводник на свете. Никаких гарантий. — Смотри. — Она подводит его ближе и ведет факелом перед собой, и Юджин видит, что они оказались у кромки подземного озера. Темного и далекого. Света факела недостаточно, чтобы осветить все вокруг, так что пустота и неизвестность впереди оставляют осязаемую тревогу. Гулко, холодно. — О, да хорош! — восклицает она, глядя на его напряжение. — Тут никого нет и никогда не было. Но ему все равно неуютно. — Нет, — говорит он отчетливо. — Тут кто-то есть. — Ладно. — Лила втыкает факел меж камней сбоку. Он освещает лица снизу вверх, так что вместо ее глаз, он видит темные провалы. — Смотри! — она снимает сапоги, носки, подкатывает джинсы и осторожно, по громоздким осклизлым камням ступает в воду. По сводам разлетаются ее «Ай» и «Ой», но Лила все равно заходит по икры, потом поворачивается к нему. Юджин фыркает. — Ладно, — и тоже снимает обувь, и тоже лезет в темную воду. Вода настолько ледяная, что ноги не замерзают, их просто не чувствуешь. И вот они стоят, как два дурака, в ледяной воде и клацают зубами. — Тут может быть… резкий обрыв. — Его тут… нет. Он… дальше. — Откуда… знаешь? — Я же говорю… у нас работал… такой… все знал… про пещеры… Юджин опускает руку, зачерпывает горсть воды и плещет в Лилу. Она пищит, оступается, но не падает, и тут же плещет в него в ответ. Пещера наполняется криками и смехом. Этот легкий смех вырывается свободно, растягивает лицо, заставляет горло вибрировать и гудеть в груди. Когда они выбираются на сушу, то ноги еле идут и даже холодный воздух пещеры для кожи ощущается блаженнным теплом. Лила присаживается на валун около факела. Юджин ниже. Как будто они выбрались из моря после купания и сидят на пляже, загорают. Только они в какой-то подземной дыре, черт знает где, и никто не в курсе, что они пошли сюда. От этой мысли тяжелеет в животе и подступает ужас. Юджин смотрит на ноги Лилы, на ее аккуратные ступни. Как она подгибает пальцы, разогревая их. Как-то странно все в глубине этой пещеры. Как-то неправильно. Он молча берет ее ступню в свою руку. Держит. Смотрит на нее. А она, откинувшись на руках, на него. У нее вместо глаз — темные провалы. Юджин отворачивается и сминает в ладонях ее ступню, растирает большими пальцами, греет костяшками. Вдалеке раздает гулкий одинокий звук капающей изредко воды. Звенит невыносимая тишина, да скачут тени. Юджин поднимается рукой выше, к ее мягкой икре. А она позволяет, так легко и естественно. Наверное, если они что-нибудь скажут, то найдут разумное объяснение происходящему. Но они молчат, и мгновение растягивается в бесконечность, и вот уже кажется, что они столетиями сидят в этой пещере, пока вокруг вращается верхний мир. На обратном пути Лила болтает с ним, как ни в чем не бывало. Расспрашивает о Вике и о детстве. Юджин тоже болтает, не показывает виду. — Сними верх, — вдруг говорит она ему, когда они оказываются в туннеле. — Зачем? — сердце прыгает ему в горло. — Я дам тебе факел, ты пойдешь впереди. Но тебе нужно снять верх. Тебе нужно почувствовать, как это ходить в пещере без одежды. Хотя бы наполовину. Помедлив, Юджин однако и впрямь стягивает рубашку, а за ней и футболку. — Это не розыгрыш? — Нет. Тебе правда понравится. — Сомневаюсь. Лила забирает у него вещи и сует в руки факел. Юджин обходит ее и ступает вперед, освещая путь огнем. Лила оказывается права, ему нравится. Теперь он наконец-то все видит. А жар от факела ложится на кожу с одной стороны, тогда как с другой подступает ледяной холод. Ему открывается вид на все мерцающие прожилки, спрятанные меж камней, на провалы боковых проходов. И вдруг ему начинает казаться, что пещера эта теперь его, потому что это он ее изучает. Узнает. — Не отстаешь? — Нет. Юджин замечает большой проход справа, который он даже не заметил, когда они шли сюда. Он поводит внутрь факелом. — Кажется грот. Посмотрим? — Давай, — тихо соглашается Лила. Может она там ни разу не была. И вот уже он ведет Лилу куда-то, сам не понимает куда. Главное ему хватает света, чтобы различить куда ступать. Вдруг блеск привлекает его внимание. — Погоди, что тут… — он останавливается и нагибается. — Тут монета, представляешь! Юджин поднимает ее и оттирает от грязи. — Она… древняя. Посмотри! Черт возьми, он никогда кажется не был так взволнован! Лила подходит ближе и он показывает ей монету. — А, да, — говорит она, но в ее голосе не восторг, а строгость. — Я слышала, это индейская. — Индейская? — да у него в жизни не было находки круче! — Она проклята, выкинь ее. — Выкинуть? — Да, выкинь. И только по тому, как она тиха и серьезна, Юджин понимает, что Лила не шутит. Не в этот раз. — А куда? — как-то тупо спрашивает он. — Да вон туда, — она машет рукой вперед. Напоследок покрутив монету в пальцах и налюбовавшись ее полустертым ничетаемым узором, Юджин решает поверить и замахнувшись закидывает монету куда подальше. Та летит довольно далеко, эхо ее падения доносится издалека. — Должно быть большой грот, — Юджин присвистывает. Поводив факелом туда-сюда, он обнаруживает, что у стенки грота есть насыпь камней, возвышение. — Стой здесь, покажу кое-что. Юджин знает, что Лила без огня не растеряется. Уверен, она будет стоять на месте, объятая тьмой, пока он, унося от нее пламя, взбирается на каменную насыпь под самым сводом. Грот высокий, есть где разбежаться. В полумраке и среди скачущих теней мерещится всякое… Юджин добирается до самой вершины насыпи, разворачивается к Лиле лицом — по крайней мере к тому месту, где он ее оставил. Не видит ни черта. Факел в руке пылает, но за пределами света по стенам огромного грота будто бы пустота. Он чувствует себя как дикарь. Не такой, которого все пытается пробудить в себе современный человек выдуманными ритуалами на солнечных побережьях. А тот, что еще даже не выбрался из пещеры. Впервые взял в руки огонь. Отдышавшись, он молча вглядывается в то место, где, как ему кажется, слабо очерчен ее силуэт — скорее игра воображения, нежели реальность, — и размашисто, точно маятником, машет факелом. Он знает — она видит объятую пламенем, разрезающую тьму комету. Они выходят из пещеры абсолютно невредимые, уставшие и молчаливые, и обратный их путь проходит в раздумьи каждого. У каждого о своем. *** — Лила, Лила! где ты? Я ничего не вижу! Факел погас! — ЛИЛА! — Тихо, Джордж, не бойся! Я тут! — Где? Я тебя не вижу! — Тут! Не плачь, Джордж! Я спою тебе! Не плачь! «Спи, моя радость, усни В доме погасли огни Пчелки затихли в саду Рыбки уснули в пруду…» — Лила! Где ты, Лила! Не бросай меня здесь! «Утром ты будешь опять Бегать, смеяться, играть Глазки скорее сомкни Спи, моя радость, усни! Усни… Усни»