...

      Его сознание — как разодранная паутина. Мысли смяты, мозгу не хватает кислорода.       Вода везде. Холодная, мерзкая. Одежда липнет к телу, его всего трясёт. В воде что-то есть. Что-то мягкое, желеобразное, омерзительное. И живое.       Содержимое желудка тут же выплескивается наружу. К запаху гнили и мертвечины прибавляется запах рвоты. От привкуса во рту его бы вывернуло снова, но нечем. То живое, что в воде, медленно опутывает его конечности, щекочет кожу. Ему хочется кричать, но выходит только жалкий хрип.       Холодно.       Медленно, но неумолимо то, что в воде, тянет его вглубь. Кислорода не хватает. Ноздри залепляет какой-то слизью. Он хлебает грязь и собственную рвоту. Тело сводит судорогой.       Он не хочет вниз.       Но почему?       С чего он взял, что не хочет?       Черт.       Он резко распахивает глаза. Яркий газовый свет режет, ослепляет. Он заходится в кашле. Тело онемело и ощущается как что-то инородное.       Слишком много света. Всё слишком живое — но живое совсем иначе, нежели то, что было в воде. Живое в абсолютно другом смысле. В том смысле, который обычно вкладывают в это слово люди.       И он живой. Тоже. Это странно.       Он лежит на пыльном полу и жадно глотает ртом воздух. Оба его глаза открыты, но он ничего не видит.       По крайней мере, ими.       Его память украли. Обрывки воспоминаний мельтешат где-то на периферии, но ухватить их он не может. Кажется, он был в аду. А сейчас лежит на полу и никак не может надышаться затхлым спертым воздухом.       — Хозяин, хозяин, очнитесь!       На секунду зрение возвращается.       Кричер. Домовой эльф. Существо — жалкое подобие человека. Уродливое, нужное только для того, чтобы служить людям.       Он никогда не думал об этом. Воспринимал домовых эльфов как что-то естественное, обыкновенное. Да и вообще многое воспринимал как что-то естественное. Наверное, это его и погубило.       Но что тогда помогло вернуться?       — Кричер, — он хрипит. Голосовые связки — как испорченный музыкальный инструмент. — Кричер, я должен встать.       — О, хозяин Регулус, вы живы!       Кажется, магия домовика поднимает его на ноги. Тело не слушается, он будто левитирует над землёй.       Затем они трансгрессируют. Хлопок — и молекулы исчезают. Затем появляются — в другом месте. Мы все так исчезаем и появляемся. Вот только зовём эти исчезновения и появления смертью и рождением.       (Смертью и рождением. Порядок именно такой. И никак иначе).       Его тело оказывается на чем-то мягком. Фоном — причитания Кричера. Он снова падает вниз.       Регулус сидит за длинным деревянным столом, поглощая приготовленный Кричером обед. Он не знает, что в тарелке. Все как в тумане, и единственное, что он действительно видит, — это человек, сидящий напротив него.       Он высок и бледен. Темные волосы небрежно спадают на лоб. У него прямая осанка. Он горд. Он упрям. Он не сломлен.       Регулус тоже упрям, но его уже давно втоптали в пыль. У него мелко трясутся руки. Белки глаз красные. Волосы грязные и всклоченные. Регулус жалок.       Человек напротив мертв. Потому что все настоящие герои мертвы. А Он — настоящий герой. Он умен, честен. Он пожертвовал собой. Расплатился за все свои грехи собственной жизнью. Теперь он чего-то достоин.       А Регулус — всего лишь Его жалкая тень.       Это непривычно — быть тем, кто виноват. Еще непривычнее только быть тем, кто не смог искупить вину.       На витраже — Его лицо. Регулусу хочется кричать.       Он хватает с пола осколок кирпича и со всей силы швыряет его в витраж.       Тот рассыпается на осколки, но его воспоминания все равно уже не спасти.       <empty-line>       Это Он. Он украл их. Теперь все воспоминания Регулуса — Его.       И он никак не может понять — зачем мертвецу нужны воспоминания?       А зачем люди, совершившие зло, должны быть наказаны, если зло это уже не исправить?       Потому что это справедливо.       Регулусу больно, потому что в голове у него туман, а в горле — мерзкий вязкий сгусток. Он ослеп. Его память мертва. Он блуждает во тьме, спотыкаясь и упираясь в стены. Лучше бы он был мертв.       Регулус точно помнит, что должен сделать что-то. Что-то важное.       Он часами сидит на кровати и вертит в руках серебряный медальон. Он не помнит, что это за медальон и откуда он у него.       А Кричер...       Когда появился Он, тот по-прежнему продолжал признавать в Регулусе своего хозяина. Потому что сначала Регулус не верил. А когда поверил — тогда настоящим стал Он. И Кричер стал слушаться Его.       Теперь Регулус совсем один. То есть, разумеется, его теперь два, но один он именно поэтому.       Вальбурга Блэк что-то бормочет за портьерой. Он слышит свое имя, но знает, что теперь оно не его.       Регулус был прекрасным сыном, но это не имеет значения, потому что ужасна была мать. Быть прекрасным сыном ужасной матери — значит быть ужасным сыном.       Теперь Он отрекся от своей прошлой жизни. Но воспоминания все равно держит при себе. Регулус хочет закричать Ему: «Отдай! Отдай! Они же тебе не нужны!». Хочет забрать эти воспоминания — ведь они такие же жалкие, как он сам.       Но Он не отдает.       Глаза слезятся, болят. Регулусу хочется вырвать их из глазниц.       Свое зрение он уже давно отдал Ему. Или тот забрал сам?.. Какая, к черту, разница.       Зачем тому, кто мертв, зрение?       Возможно, потому, что тот, кто мертв, намного более реален, чем тот, кто жив.       Регулус кричит. Кричит во всю глотку, но никто все равно не слышит его. Он раздирает костяшки пальцев о деревянный пол. Под обкусанными ногтями занозы.       Регулус стоит на коленях у зеркала. За стеклом — Он.       Регулус кидается на зеркало, слышится мерзкий скрежет ногтей об стекло.       Лицо ободрано. Он сдирал с него кожу, потому что был уверен, что это маска. Белки глаз — сплошная красная паутинка лопнувших сосудов.       — Что ты хочешь от меня? — небрежно спрашивает Он.       — Вернуть свое зрение, — еле слышно хрипит Регулус. — Я хочу видеть.       Голова взрывается внезапной вспышкой боли. Он кричит. Снова. И снова не слышит крика.       Он хватается руками за лоб и падает на пол, корчась в судорогах. Ему кажется, что голову его размозжили тяжелым камнем. Это как Круциатус, но в сто крат хуже.       Потому что когда его пытали Круциатусом, он хотя бы существовал.       Когда боль проходит, он даже не сразу осознает это. Шатаясь, поднимается на ноги. Он безумно хочет увидеть в зеркале себя, но видит Его. Регулус знает, что это логично: Он должен быть там, потому что Он настоящий.       Регулус осторожно ощупывает собственный лоб. Кажется, он даже совсем не удивляется, когда понимает, что кожа посередине разодрана, а кость проломлена.       Он ощупывает его. Мягкий, склизкий. Упругий, покрытый тонкой пленкой. Если на него надавить пальцем, он распадется на несколько осклизлых ломтей.       Одним движением Регулус вырывает свой третий глаз с корнем. Падает на пол, сжимает в пальцах скользкий комок. Прохладные клейкие ошметки липнут к кровящей коже.       Он не хочет помнить то, что видел. Любая мысль причиняет ему нестерпимую боль. Он корчится на кровати. Простыни смяты, кожа липкая от пота. Во рту солоноватый вкус крови. Кажется, он прокусил собственный язык.       Он боится темноты, но понимает, что точно так же боится и света. Его пугает черный цвет, но все другие цвета пугают не меньше. Ему снится, что он идет по невидимой дороге высоко в небесах. Ему не известно, насколько широка это дорога и где она кончается. Он просто идет и надеется не упасть вниз, в бесконечность бездны.       Но почему он так не хочет туда?       Почему он так боится?       Он все же срывается и резко падает вниз.       — Ты пытаешься заменить себя.       — Я? — голос срывается на фальцет. — Я? Пытаюсь?       Он тот, кем Регулус должен был стать. Тот, кем он не смог стать.       ...Хотя почему не смог? Ведь Он — настоящий Регулус.       «Очнись! — кричит ему подсознание. — Другой человек носит твое лицо!»       — О боже... — бормочет он. — О боже, что со мной не так... Боже...       Но Он лишь мягко улыбается.       — Я — это то, что всегда было Богом для тебя.       Регулус вскидывает подбородок со всей свойственной ему тихой дерзостью.       ...Хотя нет, подождите. Ведь тихая дерзость — это Его качество. Это качества героя. Героя, который погиб, нося его лицо.       Мысли путаются. Туман неспешно, но неумолимо оплетает разум.       Он сглатывает густую, с привкусом крови слюну.       — Никогда.       Срываясь с места, Регулус бежит. Плутает по темным коридорам. Задыхаясь, несется вперед. Он знает, что если остановится — умрет.       Регулус все повторяет себе, что Он — всего лишь другой человек, укравший его личину. Что Он рожден в его голове и вскормлен его памятью.       Но мысли путаются, подменяют друг друга.       Если для них действуют одни и те же правила, то чем они отличаются друг от друга?       Он падает на пол. Рвано дышит, захлебываясь собственной кровью.       — И это та история, — ровным размеренным голосом говорит Он, возвышаясь за спиной Регулуса и сжимая пальцами виски, — которую ты будешь рассказывать в чистилище?       С огромным трудом Регулус приподнимается, опираясь на локти.       — Они поймут, что ты самозванец, — хрипит он. — Ты так уверен, что тебя не поймают...       — Но зачем кому-либо ловить меня? — искренне удивляется Он. — Ведь та маска, которую ты носишь с рождения, — мое настоящее лицо.       — Я не выбирал, кем родиться.       Он лишь жмет плечами.       — Однако родился мной. И мне правда жаль, что так вышло, но кому-то из нас придется уйти.       — Тебе никогда не взять меня живым, — шипит Регулус, — так что лучше молись, чтобы я умер.       Он смотрит снисходительно, даже с какой-то жалостью.       — Вот как раз тебе не нужно умирать. — Он объясняет это ему словно неразумному ребенку. — Я мертв, потому что я — настоящий ты. Потому что теперь я герой. А тебе нужно просто уйти.       Регулус судорожно сглатывает заполнившую его рот кровь. Тело дрожит, как натянутая струна. Все мышцы, жилы. Все, скрепляющее его воедино, может порваться в любую секунду.       В такие моменты он мечтает умереть.       Он не хочет умереть.       Он хочет умереть.       Но кто-то должен остаться.       Регулус хочет, чтобы убийство Его походило на самоубийство, но знает, что тело опознают. Он стоит перед зеркалом и видит себя в сотнях разных обличий. Он не знает, какое из них правильное. Он не знает, каков критерий правильности. Он не знает, есть ли вообще такой критерий.       Он пытается подсчитать их все, но сбивается. Все эти образы ускользают сквозь то разодранное нечто, которое когда-то было его памятью. Он сбивается и начинает сначала.       Он никак не может вспомнить свое имя, только первые буквы. Он вырезает свои инициалы на всех пяти пальцах руки. Затем тупо смотрит на кровящие буковки и вдруг с ужасом понимает, что они ему не принадлежат.       С громким криком он втыкает нож в ладонь.       Сухожилия рвутся, рвется плоть. Рвутся те ростки-воспоминания, которые все пытались пробиться сквозь его сгнивший разум.       И он падает на пол.       Он боится своих снов, потому что они не реальны. Он не хочет засыпать, не хочет уходить туда, где ничего на самом деле нет. Но он боится темноты, поэтому каждый день, когда наступают сумерки, закрывает глаза.       Закрывает глаза и старается не думать о том, что было бы, если бы он точно так же боялся света.       Он отчаянно желает умереть.       Он отчаянно не хочет умирать.       Но кому-то придется уйти.       Почему он не видит, что он тот, кем родился? Откуда он вообще взялся?       Из своей головы.       Но кто, кто именно из них взялся из его головы?       Кто из них выдумал кого?       Кто из них кого создал?       Он лежит на твердом холодном полу, зажмурив глаза, и пытается найти ответ. Он знает, что мог бы найти ответ. Но не знает, будет ли этот ответ иметь значение.       Он знает, что все пришло из его головы. Он пытается найти хоть что-то в темноте собственного разума.       Он слеп. Он раскрывает глаза так широко, как только может, но вокруг — лишь черный цвет. Он боится черного цвета. Сердце бешено стучит в груди, будто обвиняя его в том, что он жив.       Он неуверенно ступает вперед. Поднимает дрожащую ладонь, пытаясь прощупать пространство перед собой.       Пустота.       Там ничего нет.       Он больше не боится упереться в стену. Он срывается с места и бежит вперед. И в какой-то момент понимает, что упереться в стену — это не самое страшное. Самое страшное — это пустота.       Он роется в вязком склизком тумане. Спасибо Тому, кто отобрал его зрение — теперь ему не нужно бояться ни темноты, ни света, потому что, пока он копает все глубже, не существует ни того ни другого.       Он не чувствует запахов, не чувствует, что дышит. В какой-то момент он понимает, что не слышит биения собственного сердца.       Он замирает, холодея от ужаса.       Ему кажется, что если он узнает все, то это позволит ему не исчезнуть.       Он хочет вернуться в те времена, когда был злом с рисунком змеи на левом предплечье. Он хочет знать, что он точно кто-то, что он реален. Он хочет быть уверенным, хочет учитывать факты. Хочет существовать в глазах тех, кто существует.       Если это жизнь, то тогда мертвец, занявший его место, жив. Если нет, то все равно — Он нестоящий.       Регулус боится. Он не знает, какие выдумки делают его человеком. Страх? Любовь? Отчаянное, животное желание жить? Или мерзкое, липкое придуманное человеком желание существовать?       — Это не настолько глубокая мысль: то, что ты никогда не узнаешь всего.       Регулус ничего не отвечает. Он уже давно не чувствует собственные голосовые связки. Но кое-что заставляет его почувствовать хоть что-то.       «Ты».       Глупая-глупая конструкция. Придуманая глупыми-глупыми людьми. Он знает, что это «ты» — на самом деле не про него. Что это просто слово.       Но ему кажется, что именно это слово заставляет его существовать.       Он не знает, кто именно врал ему всю его жизнь: солнечный свет, люди или собственные глаза?       Глаза он потерял, солнечный свет не проникает сквозь плотные шторы на окнах Гриммо, 12, а люди...       Он знает, что не вернется обратно и не будет прежним. Он знает, что, возможно, настоящий Регулус Блэк — это Он. Он готов признать это. Отдать тому Настоящему Ему свою память, свою личность, свое имя, свои глаза. А самому стать самим собой.       Если лицо, которое он считал своим с рождения, на самом деле просто маска, он готов снять ее. Пусть на старых портретах будет имя Регулуса Блэка, новые он подпишет другим.       Он еще не знает каким. Наверняка он передумает еще тысячи раз. Возможно, имя будет не одно.       Он не знает, человек ли он все еще, но если нет, то тогда зачем ему одно имя?       Он поднимается на ноги и идет в гостиную. В углу Кричер бормочет что-то о своем хозяине Регулусе и каком-то медальоне.       В гостиной темно. Хотя с чего он это взял? Может быть, его глаза просто еще не привыкли к свету?       Он знает, что прячется в темноте.       Он знает, что там ничего нет.       «Если мы не видим друг друга, то какой смысл прятаться?»       Регулус Блэк тяжело вздыхает. Он дышит. Да, Он мертвый, но Он существует.       А он живой... и свободный.       Он проклял свои глаза, потому что они видели то, чего нет.       Он проклял солнце, потому что оно всходило над другой частью планеты.       Он оставляет Регулуса Блэка в гостиной дома на площади Гриммо, а сам выходит наружу. На небе нет ни солнца, ни луны. Оно темное, матовое, покрытое мириадами белых точек-звезд.       Он уходит, потому что все его сны всегда превращаются в кошмары.       Он уходит, потому что здесь ему не место. Потому что ему не место нигде, и он это знает.       Он уходит, потому что теперь он наконец свободен.