Золотая краска |Genshin Impact, Кавех/ОЖП, признания в любви|

      Волосы Кавеха — солнечный свет. Анила рисует их золотой краской и дополняет картину десятком других цветов, не думая дважды, не подбирая слишком вдумчиво. Каждый мазок — ода его красоте, каждый взмах кисти — серенада его восхитительности.       Золотая краска у Анилы — любимая. Самая красивая из всех, что у неё есть: качественная, баснословно дорогая, а потому расходуемая с осторожностью и бережливостью. Она использует её по чуть-чуть — пока что даже банку не потратила: несколько деталей на портрете отца, украшения на портрете матери и элементы фона на портрете Джиты, вот и всё. Потому младшая смотрит на постепенно пустеющую ёмкость c неудовольствием и капелькой ревности, демонстративно щёлкая языком и закатывая глаза — тринадцать лет, а спеси больше, чем у Анилы и матери вместе взятых.       — Решила всю на один холст потратить?       — А если и так? — Анила смеётся, кладёт руку на щёку стоящей рядом сестре — большой палец мажет по коже, пачкая краской, и Джита не знает, хмуриться ей или вздыхать с безысходностью.       Едва ли Анила позволила бы себе раньше так безбожно тратить эту банку, добытую с большим трудом, едва ли стала бы так безрассудно пачкаться. Джиту это немного коробит: сколько себя помнит, старшая сестра хлопала её по пальцам, стоило ей лишь потянуться к самым ценным её принадлежностям, теперь же сама расточительствует и смеётся при этом. Она не против, разумеется, ни капли не против, просто осознание того, что семьи оказалось недостаточно, чтобы это в ней пробудить, немного травит душу. Потому не удаётся сдерживать колких ремарок, не удаётся скрывать своего местами резкого характера.       Но Джита юна и склонна преувеличивать — она не умеет сглаживать углы, а ситуации оценивает предвзято; Анила понимает это, не обижается ни на йоту, лишь ласково треплет сестру по волосам и улыбается.       Порой Джита задерживается, порой заглядывает на пару минут — понаблюдать за процессом и предложить чай, иногда не приходит вообще. Анила проводит свои дни в состоянии небывалого воодушевления. От неё пахнет краской, а в душе её цветёт весна.       Джита говорит: «Двум творческим людям не ужиться вместе». Джита цокает языком: «Кавеху бы подошёл кто-то прагматичнее, чем ты». Джита жужжит и жужжит о том, что в гармоничном союзе один должен творить, а другой — восхищаться творчеством, и тогда все будет складно.       Что ж, Джита может идти в бездну — Анила, какой бы взбалмошной она ни была, сделает всё, что в её силах, чтобы заставить это работать.       К тому же, какой из Анилы творец? Она рисует для себя, не во славу искусства — выплёскивает то, что просится наружу, на холст, и работам её три пути: в семейную коллекцию, в стол или в объятия пламени. Она придаёт этому не так много значения — умеет видеть шедевры и может оценить мастерство, всегда относится к нему с трепетом и благоговением, но то, что делает сама, относит на совершенно другую ступень. Дорогие материалы и вечера, проведённые с карандашом в руке — лишь маленькая прихоть капризной дочки мецената. Увлечение, не стоящее внимания, думается Аниле.       Её маленький мир для неё дороже всего на свете, и всё же он создан только для неё. Она творит не для людей, ей всё равно, кто как отозвался бы о вышедших из-под её кисти творениях: втоптал бы в грязь, обесценил бы, бросил равнодушный взгляд. Всё, что делает Анила, делается ради собственных порывов — не ради возвышенного стремления к прекрасному, хоть оно в ней и присутствует, и не ради эфемерного «искусства», которое возносится на пьедестал.       Кавех — это другое.       Нет, Кавех — это совсем другое, и всё, что он делает, тоже. Набросанные в порыве вдохновения и забытые тут же рисунки Анилы — не искусство; его невероятные проекты, здания, возведённые с вниманием к каждой детали, горящие глаза и одухотворённые речи — ещё какое.       Она не знает, во что влюбилась раньше: в него или в его творчество. Знает, что хочет защитить то, чем он дорожит. Знает, что больше всего на свете хочет видеть его счастливым и оценённым по достоинству — не как «дорогостоящий архитектор», а как невероятный творец.       Каждый раз, когда он в отчаянии опускает голову на стол и разрывает чертежи, что-то в ней обрывается. Каждый раз, когда она видит сомнение и разочарование в самом себе в его глазах, её собственные тускнеют.       Будь её воля, она бы подарила ему целый мир и он обставил бы его, как пожелает — любой клочок земли, которого коснётся рука Кавеха, станет прекраснейшим местом в Тейвате, она не сомневается. Анила мечтает дать ему возможность делать именно это: творить, как велит его душа, как требует искусство, возведённое им на алтарь. Избавить его от необходимости иметь дело с отоваренностью творчества и неблагодарными невеждами. Растоптать все сомнения, которые у него есть.       Будь её воля, она бы раскрыла грудную клетку, достала своё сердце — тёплое, живое — и вложила ему в ладони, отдавая навсегда.       Твоё сердце разбито — возьми моё: оно сильное и бьётся для тебя. Ты можешь расколоть его на тысячу осколков и сделать самый красивый в мире витраж, ты можешь использовать кровь его в качестве краски для наброска, у которого будет собственная душа — ты можешь поступить с ним, как захочешь, если оно даёт тебе хоть немного силы; лишь прошу тебя — сияй.       Анила улыбается, неловко смахивает прядь упавших на лицо волос и качает головой. Воодушевление влияет на неё странно: какими-то совсем уж занятными становятся мысли, какие-то причудливые просятся на язык слова. Правду, видимо, говорит Джита: она слишком манерна и неуместно драматична, слишком много читает легкомысленных романов. Впрочем, разве будет она пытаться себя менять?       Она выводит черты лица Кавеха с усердием, с которым инженер проектирует мост, соединяющий два края пропасти, с вниманием государя, подписывающего документ, который изменит жизни тысяч. В глазах Анилы её нынешняя задача ни капли не уступает ни по важности, ни по степени ответственности — каждый мазок должен быть о нём и для него.       И всё-таки эта скрупулёзность даётся ей с необычайной легкостью: каждый изгиб и каждую черту его лица она помнит, как свои собственные.       Он словно солнечный зайчик: хотела бы поймать его и посадить в банку, забрать себе, спрятать от мира и любоваться, когда заблагорассудится — безостановочно! — но вместо этого лишь восхищается и увековечивает его красоту на холсте. Анила ловит его улыбку и переносит на полотно; Анила смотрит в его глаза и кладёт всю себя на то, чтобы на картине они были такими же живыми, такими же прекрасными — чтобы при взгляде на неё по её венам разливалось то же тепло, что при взгляде на Кавеха.       Смущённо улыбающегося, тёплого, светящегося Кавеха. Куда-то бегущего, вдохновлённого, роняющего чертежи по пути Кавеха. Эмоционального, картинно закатывающего глаза и возмущённо поджимающего губы Кавеха. Удручённого и отчаявшегося, обессиленно прячущего лицо в ладони Кавеха.       Кавеха, Кавеха, Кавеха.       Анила не говорит: «Я люблю тебя», Анила говорит: «Ты пахнешь, как солнечный свет». Джита считает Анилу претенциозной дурёхой. «Ну и как же, просвети меня, он пахнет?» — Анила закатывает глаза каждый раз, когда младшая сестра отпускает язвительное замечание; архонты, кто вообще воспитал из нее такого циника? Может, и дурёха, может, и пафосная — ну и что с того? Когда душа поёт, не следует ее затыкать, даже если песня эта — бессмысленная высокопарщина, даже если слова её — как пить дать цитата из дешёвого романа.       Анила не говорит: «Я люблю тебя», Анила вкладывает это в каждый мазок кисти — каждая линия кричит об этом, каждый слой краски и каждый выбранный цвет.       Анила не говорит: «Я люблю тебя», но не потому, что не может — напротив, она, пожалуй, даже слишком «вербальна» и говорит порой больше, чем следует. Общаться словами ей проще, чем поступками, хоть она старается делать и то, и другое. И эту фразу, одну-единственную, сказать вслух ей не составит труда — она просто… не считала это необходимым? Всё словно и так было очевидно.       Но когда она в очередной раз улавливает что-то в его взгляде, словно вечно виноватом, когда видит, как его улыбка из искренней становится будто бы тревожной каждый раз, когда она беззлобно подтрунивает, когда он мнётся у порога, переживая из-за очередного пустяка — тогда Анила обнаруживает в себе желание сказать об этом прямо и вслух, не оставляя малейших сомнений.       Я люблю тебя.       Каждую причуду и каждую привычку, каждую неидеальность. Когда он вдохновлён и когда опустошён, когда он улыбается и когда подавлен. Когда ведёт себя, как яркий и амбициозный молодой человек, или как капризный ребёнок; как требовательный гений или как потерявший свой путь юнец.       Ему всегда будут рады в этом доме. Его уважает её семья, но что куда более важно — его обожает Анила, а потому готова сделать всё от неё зависящее, чтобы видеть на его лице улыбку. Неужели он не знал?       Я правда очень люблю тебя.       Анила признаётся в любви дорогим сердцу людям и памятным событиям, добавляя их в написанный собственными руками маленький мир. На её стенах место находится лишь тем, кого она ценит до невозможности.       В её комнате хаос царит лишь в процессе творчества: когда работа завершена, здесь безупречно чисто. Аккуратно расставленные банки, подставки для принадлежностей и подстаканники в идеальном порядке, развешенные в хитроумном ансамбле картины. Самый свежий потрет находится на залитой солнцем стене — живой взгляд и яркая улыбка, волосы, сияющие так, словно написаны не краской, а плавленым золотом.       Мягкий румянец на щеках Кавеха и блестящие глаза — игра света ли, реакция ли на портрет, при первом взгляде на который он затаил дыхание, или искреннее смущение? Он не касается холста, смотрит завороженно то на неё, то на него, пальцы останавливаются в воздухе в паре миллиметров до полотна.       Ты невероятный. Я люблю тебя.       Анила имеет в виду каждое слово.