Лили.

      Северус знаком с этим лугом. Он знает его наизусть. Раньше они с Лили любили прогуляться здесь. Посидеть под угасающим клёном; погадать... поспорить на что похожи высоко проходящие облака; поболтать о долгостоящей хмурой погоде.       Находится здесь было тяжело. И почему-то ноги все равно привели его сюда.       Выходя поздним вечером неизвестно куда — на самом деле Снейп даже придумал себе причину, но, кажется, забыл её по дороге — он явно не собирался отдаться тоске на давным-давно заросшем лугу.       Топча высокую, мякгую траву, Северус пробрался к тому самому клёну. Он прислонился к нему спиной, и вдруг почувствовал тяжесть на сердце: мужчина аккуратно спустился вниз, скользя и царапая пальто о ствол дерева, а потом резко стало очень, очень грустно. Тяжесть на сердце усилилась, что-то заныло и треснуло внутри него.       Не в первой было ощущать зверскую тоску, но столь давно он не позволял себе этих чувств, что уже и забыл, как это: чувствовать, как грудь наполняется остатком яда, оставленного где-то внутри ещё в подростковые годы, когда каждая ребячая шалость задевала, оставляя свою каплю токсинов. Со временем он сам превратился в этот...       Бурлящий, кипящий на языке... — яд.       И поднял вверх глаза, полные усталости. Казалось, даже клен проведал о чужом горе, и вместе с тем сам загрустил.       Хотелось пустить слезу. Хотя-бы одну. Жгучую, жалкую, одинокую, но слезу. Может, тогда бы ему стало полегче...       Ни черта не вышло. Глаза защипало, и снова отпустило, а боль внутри него вдруг резко испарилась. Он не заметил её ухода, но заметил, как она заменилась на что-то более страшное. Пустое.       Лили Эванс не уходила. Она была давно Поттер. Она была давно мертва. Она оставила в нем тот несводимый, ни чем незаменимый отпечаток. Её по-настоящему ведьменские, зелёные глаза в мыслях казались еще более яркими. Они улыбались ему и светились от счастья.       И он вдруг стал счастлив тоже. Не по-настоящему, совсем на короткий миг. Может, ему даже это привиделось. Показалось... Но верить хотелось.       Представить образ солнечной Лили, почувствовать счастье — в этом и заключался смысл жизни Северуса.       Лили.       Он никогда ей не признавался. Не дарил ей цветы и не держал её за руку. И она, конечно, все сама прекрасно понимала, но ни разу его не сдавала. Ни другим, ни самому Северусу. Потому-что он до последнего хотел верить, что не любит её, как девушку.       Они бы никогда не были вместе — он это знал. И то, что он совсем-совсем не хочет себе в девушки Эванс — была успокающивая, облегчающая мысль, которая не позволяла ему высоко взлететь, а значит: не так больно упасть.       Но после нескольких десятков лет. Здесь, на уныло шумящем лугу, он как никогда вдруг осознал это.       И, конечно, ему пришлось разомкнуть губы, что бы прошептать всего одно убеждение:       — О, милая... Любимая Лили... И только старый клён слышал его.