11. дорога

магистраль

Иногда в свете фар люди выглядят как испуганные олени. Трасса бесконечно длинная, и пусть всегда есть пункт назначения — путь ощущается бессмысленной игрой, без начала и завершения. Джон Карпентер примерный семьянин, и дома его ждет жена с любимой дочкой: ей недавно исполнилось одиннадцать. Однако, дальние рейсы вызывают экзистенциальную тоску, которую тяжело пережить в одиночестве. Эта незнакомая девушка в серебристом кружевном платье замирает в свете фар, как испуганный олень, и ждет своей участи. Ее взгляд серых как осень глаз не отрывается от огромной морды грузовика, будто ее, ломкую девочку-веточку, вот-вот сожрут. — Ты чего здесь стоишь? Смерти своей ждешь? — приоткрыв окно своей кабины, спрашивает Джон Карпентер. — Не могу поймать попутку, — говорит она. — Перешла к радикальным мерам… Мне тяжело и страшно одной в темноте. И что эта чистенькая, накрашенная под моделей высокой моды девушка забыла глубокой ночью в лесу, возле трассы со слабым транспортным потоком? Она кажется призраком, стоя в лучах автомобильных фар. — Давай я подвезу, — говорит Джон. — Мне как раз не помешает попутчик. — Почему бы и нет? Девушка залезает по ступенькам, и Карпентер открывает ей дверь. Только незнакомка садится на свое место, как Джон уточняет: — Ты же не стояночная ящерица? У меня есть семья, меня не интересуют интимные услуги. — Что? Фу, нет. Я целомудренная христианка. — Незнакомка вытягивает ноги, сбрасывая туфли с грязно-белых кружевных носков, кладет сумочку на колени и спрашивает: — Я что, выгляжу как дешевая шлюха? — Нет… но, к сожалению, девушки на трассах часто оказываются падшими и в нужде. Лучше сразу такое оговорить. Как тебя зовут? — Чарли. Шарлотта Эванс. — Приятно познакомиться. — Он заводит машину и трогается с места. — Я — Джон Карпентер. Чарли оглядывает кабину и говорит: — Миленькое у тебя местечко. Дорогая фура. — Да, я забочусь о своей малышке. — Фура — твоя вторая жена? или любовница? — Скорее, дочь. Неугомонная попутчица вовсю изучает кабину грузовика: ощупывает торпедо, открывает бардачок и разглядывает документы, лезет за шторы, где находится пропахшая по́том кровать, небольшой туалет, компактный холодильник, забитый под завязку энергетиками, газировкой и мясными закусками «под пиво». «Почти как трейлер», — говорит Чарли. Джон цепляется за эту фразу. Не отрываясь от вождения, он спрашивает: «Ты живешь в трейлере?» — Не-ет, я не белая шваль, — обижается Чарли. — У нас с папой вполне хороший дом, только городок небольшой. — А куда ты едешь, Чарли? — Куда глаза глядят. Хочу увидеть мир. Вот куда ты направляешься? — В Джейсон-таун. — Вот и давай туда. Это же в нашем штате? Джон кивает и жмет на педаль газа. Чарли достает зеркальце из сумочки, включает свет и прихорашивается: без конца поправляет волосы, орудует губной помадой, недовольно щурясь и сладострастно облизываясь. Карпентера это по-своему веселит. Вскоре и его дочка станет таким беспокойным подростком, получается… — Твои родители знают, где ты? — Конечно. Мой папа согласен, что наша провинция слишком тесна для такой девушки как я, и завещал посмотреть мир в поисках своего места. — Да, ты красивая и смышленая. Моделью хочешь стать? — Не знаю… Я на перепутье. Карпентер кивает, вновь и вновь кивает, как болванчик. Чарли достает смятую книжицу в мягкой обложке и безынтересно разглядывает ее. За окном проносятся деревья глухим рядом и дорожные знаки как нанизанные в землю булавки. ЕДА, НОЧЛЕГ — 2 МИЛИ — Хочешь есть? — спрашивает Джон Карпентер, оборачиваясь к попутчице. Чарли взирает лукавым взглядом сквозь туман макияжа и говорит: — Только если ты угощаешь. Джон Карпентер останавливается у ближайшей стоянки: мотель, дайнер, заправка, проститутки.

*

Дальнобойщики — основные посетители таких забегаловок, а так как они мужики крепкие, ненасытные, то очень любят много и жирно пожрать. У Джона Карпентера самое любимое заведение называлось «Холестериновый Рай». В нем подавали замечательные блюда, от которых буквально останавливалось сердце… Кому Праздник живота, а кому — похороны сердца. Но и эта харчевня неплоха, в смысле — обычна: не совсем помойка, но и не гламурная ловушка для туристов. И попутчица вроде не жалуется. Дайнер имеет какое-то блеклое название и похож на вагончик снаружи, а внутри — на стандартный бело-розово-красный интерьер из фильмов. Официантки с пергидрольными волосами, белыми как снег, но с пробившимися черными корнями. Одна из них подходит и спрашивает: — Что заказываете? На поздний ужин у Джона яйца, стейк, жареная картошка и апельсиновый сок. Чарли выпрашивает молочный коктейль, кусок вишневого пирога («У меня с ним особые, вишневые отношения», — говорит она с улыбкой) и тарелку наггетсов. — Ты говорила, что твой папа поддерживает тебя, — спрашивает Карпентер. — А мама? Не ругается? — Моя мама в могиле и весьма давно уже, — сухо отвечает Чарли. — Даже черви, которые изъели ее труп, давно уже мертвы. Это было много-много лун назад. — Ох… я сочувствую утрате. Сколько лет этой девушке? и как долго она живет без материнского тепла, без самого близкого человека в родном доме? То, что Карпентер может представить, его удручает. Его собственная мама, миссис Карпентер, все еще жива, как и ее супруг, отец Джона, и ведут они тихий пенсионерский уклад в своем коттедже парой штатов левее, а не в доме престарелых. И своей дочке Карпентер желает, чтобы ее мама и его супруга Барбара жила так долго, что пережила бы самого Джона. Ребенку мама нужнее. Барбара… Шарлотта взирает своими окутанными косметической дымкой глазами, облизывая губы, напомаженные цветом «Пожарная машина», или «Поглоти меня», или «Зев вампира». Лицо Чарли возникает поверх образа Барбары в воображении, переливаясь из одного в другое, из сна в явь, и Джон с любопытством замечает, что черты его попутчицы похожи на черты Барб, особенно в молодости. — Как ты думаешь, сколько может выпить барбитуратов женщина перед тем, как погрузиться в вечный сон? — спрашивает Чарли. — Эта дозировка всяко ниже чем у мужчин. Женские тела хрупки. На тонком запястье правой руки скользит как лифт браслетик из какой-то христианской организации, все как полагается: крест, красивый готический шрифт, имя Иисуса-спасителя. Какая же она худенькая… Джон думает, что мало этой особе куска пирога да горстки наггетсов. Взяться бы за нормальное питание юной дивы, но Карпентер по факту никто и зовут его никак, он не может взяться за воспитание чужой дочери, тем более когда своя есть. Это будет решать отец Шарлотты, мистер Эванс. Им приносят заказ. Чарли говорит, обнимая пальчиками молочный коктейль: — Я знаю совсем юных пацанов, которые могут выжрать столько колес, сколько хватит на целый женский пансион при монастыре… на целый хоспис, где умирают в агонии всеми забытые обслуги-домохозяйки и брошенные старики… Жрут и не умирают — даже наоборот, радуются жизни. Моя мама никогда не радовалась жизни на препаратах. — Она умерла из-за таблеток? — Смешно. Маменька умерла еще тогда, когда ей сделали лоботомию до моего рождения. По крайней мере, раньше так казалось… — Попутчица замолкает. Ее внимание переключается на молочный коктейль и вишневый пирог с хрустящей корочкой и с шариком пломбира на вершине. Карпентер благоразумно решает не расцарапывать старые душевные раны: его лишние, неумелые вопросы лишь распорют ржавым ножом то, что так с трудом забылось. Внимание дальнобойщика переключается на еду. Стейк сухой, как подошва, и яйца подгорелые. Картошка пожухлая, соус к ней водянистый. И даже Шарлотте подали обгорелые наггетсы. Ну и сервис. — А что ты везешь в фуре? — как бы между делом, между пирогом и картошкой фри, спрашивает Чарли. — Игровые приставки. Детишкам играть. — Миленько. Дорогая техника, да? — Да, и большая ответственность за целостность электроники, зато гонорар потом… Дочке, наверно, тоже куплю какую-нибудь «Нинтендо». — Ни разу не играла на приставке, если честно… Интересненько. Пока Джон ест, то его взгляд гуляет по дайнеру и парковке за окном. Среди громоздких фур стоит «шевроле шевель» угольного цвета, где-то '66 либо '67 года выпуска. В нем никого нет. Оценив приятный, ухоженный внешний вид автомобиля, Карпентер кивает сам себе, своим внутренним мыслям, и подкладывает еще картошки к остаткам стейка. Под конец трапезы к ним подсаживается белокурая девица. — Приветик! Я подсяду к вам? У вас здесь интересные беседы! — с нарочитой заинтересованностью говорит девушка, ровесница Чарли или немного младше ее. Сразу становится понятно, кто это и какого вида. Джон стискивает зубы и устало вздыхает. Вот и рептилии приползли… Первая ящерка вылезла из-под камня к ночи и вышла на охоту. Естественно, под камнем подразумевается дешевый мотель, трейлер или такая же фура, если ящерка — «путешественница» и работает с еще одним дальнобоем. — Подружка, ты не обидишься, если я у тебя уведу твоего приятеля? — спрашивает девица и сдвигает своей задницей Шарлотту чуть ли не в угол дивана. Всем своим естеством Чарли выражает такое отвращение и презрение, что аж Джону становится страшно и неловко. Ящерка улыбается. На ее щеках — румяна, такие пунцовые, будто их отшлепали ладонями. Под глазами разбросаны серебристые и золотые блестки, много туши, большие ресницы театрально порхают подобно бабочкам. Карпентер сразу замечает разницу между двумя девчонками: Чарли холодная, ее макияж выражает декадентскую усталость, пресыщенность жизнью, ей лишь бы подавай вино и лидокаин; белобрысая незнакомка же излучает энергию, желание жить, любить, радоваться, и пусть это во многом маска проститутки, все равно в этом поведении прорезается какая-то «витальность», как говорят врачи… Такие разные. — Ты подумала, что я одна из вас? Отпихнув локтем незванную гостью, Чарли возвращаются к своему месту и припадает к молочному коктейлю. — Извини! — говорит незнакомка. — Я не шалава, в отличие от тебя. — Прошу прощения, я не заинтересован в интимных услугах, — говорит Джон. — А Чарли — моя племянница, — тут же подвирает он, чтобы отрезать все подозрения в их с Чарли дурной связи. — Премного извиняюсь! бью челом! — отвечает юная проститутка и взаправду складывает ладони в молитвенном жесте, пару раз кланясь почти до самой тверди стола. — Тогда разрешите просто пообщаться с вами? Мне скучно. Джон Карпентер смущен, но отказывать у общении не привык. — Как вас зовут, миледи? — спрашивает он. — Милкшейк, — мягко улыбается девушка. У Чарли дергается веко. Глаза ее прикованы к молочному коктейлю, ее милкшейку, настоящему. Ящерка одета в белую короткую футболочку и розовую как леденец юбку, тоже короткую, еле перекрывающую попу. Шарлотта в своем серебристом платье выглядит монашкой — и юбка у нее длиннее, до сбитых коленок. — Я Джон Карпентер. — Вы красивый мужчина, Джон Карпентер. Женаты? Карпентер показывает кольцо. — Завидую вашей жене, — улыбается Милкшейк. Вопреки тому, что Джон как бы взрослый мужчина, добытчик, сильная личность на сильном тягаче, — он склонен к сантиментам и, боже, как ему жалко таких девушек, которые вынуждены продавать свое тело ради выживания. Особенно таких юных, вчерашних прыщавых подростков-школьниц, только вошедших в жестокую взрослую жизнь. В каждой из них Джон видит отблеск своей дочери. Не дай Бог… Он хороший отец и, пусть бывает дома редко, старается дать своей малышке как можно больше внимания и любви. Доказать, что папа рядом и всегда думает о ней. Нужно будет отзвониться… — Мне нужно отойти и связаться с папой, — говорит Чарли и встает с места. — Я… мы будем тут, ждать, — отвечает Джон. — Отлично. Когда Шарлотта выходит наружу, Джон кидает взгляд на улицу. «Шевроле» '66 года пропал. — Вы куда двигаетесь? — спрашивает Милкшейк. — В Джейсон-таун. — Можно тоже стать вашей попутчицей? Я уже не могу здесь жить. Я пока кантуюсь в мотеле неподалеку. — Я думаю, нужно провести ночь в мотеле и с утра двинуть. Чарли нужно свое пространство… душ, зеркало, все, что необходимо девочке, чтобы привести себя в порядок. — Вы такой заботливый дядя… Я вас проведу и уломаю администратора на скидку. — …своим телом? — Нет, дипломатией. Я часто здесь бываю… и у меня есть некоторый компромат на местных шишек, хи-хи. Коварная женщина. Карпентер спрашивает, чувствуя тревогу: — Сколько тебе лет, Милкшейк. — Восемнадцать. Все хорошо, мистер, вы можете не переживать из-за обвинений в педофилии. — Выглядишь младше своих лет. — М, спасибо… К сожалению, это образ. Рабочий. — Благослови тебя Господь. Когда они выходят из дайнера, Чарли нет возле таксофона. Она уже слоняется по стоянке, пиная шины грузовиков, и кидает грустные взгляды в небо. «Чарли, мы идем регистрироваться в мотель!» — кричит Джон, и Шарлотта, вздохнув, возвращается к ним. Милкшейк смеется. Ей почему-то это кажется забавным. У Милкшейк уже снят номер. Карпентер оплачивает два отдельных номера — себе и Шарлотте, по соседству, чтобы не потерять непоседливую попутчицу. Обеспокоенный, Джон стучится в номер Чарли перед сном. Недовольная нимфа открывает дверь и предстает в домашней маечке и в одних трусах, с макияжем на одну половину лица — другая уже снята и стерта. Гламурная версия Двуликого, если бы он был героем глянцевых журналов для морящих себя диетами и водкой девочек, а не цветастых комиксов для детей и великовозрастных задротов. Джон любил в детстве комиксы. — Что такое? — спрашивает Эванс, сжав губы. — Извини… решил проверить, как ты. И пожелать спокойной ночи. — Я нормально, наполовину готова ко сну. Проблем нет. Все отлично. Вопрос закрыт? — Да, спасибо… — Сладких снов и всякое такое. Бай. Шарлотта захлопывает дверь, и Джон, стерпев юношескую грубость, идет в свой номер, на пропахшую пылью и клопами кровать. Утром, после сытного завтрака в том же дайнере, они втроем отправляются в путь.

*

По факту Джон Карпентер — отец одной дочки, одиннадцатилетней малютки, еще не испорченной угревой сыпью и пороком пубертата. Но тандем холодной Шарлотты Эванс и горячечной Милкшейк создает полноценную симуляцию того, что ты отец двух очень не ладящих друг с другом сестер возраста старше шестнадцати. Они постоянно закусываются и цепляются друг друга, пушат перья, и если Шарлотта скалится, то Милкшейк лучезарно улыбается и смеется, но этот мэрилинмонровский смех получается не менее язвительным и колким, чем стервозная злоба Чарли. Джону приходится разнимать непоседливых попутчиц. В какой-то момент Шарлотта доходит до кондиции максимального недовольства и требует остановится сиюминутно: принцессе нужно попи́сать. Милкшейк хихикает в ладошку. Джон пытается уговорить потерпеть еще двадцать минут до ближайшей стоянки, но Чарли необходимо. Карпентер, будучи мужчиной не первый год, сразу понимает: это бзик с проверкой на послушание. Как парня посылают принести-подать попкорн, газировку, сигареты и еще невесть что в кинотеатре или возле него, на глазах подружек, чтобы похвастаться тем, какой услужливый и послушный мальчишка есть в распоряжении. Увы, Джон ломается. Есть надежда, что это угомонит гордую и, можно сказать, чванливую Чарли. Для такой девчонки, живущей на грани белого мусора, достоинство у нее — с короной. Чарли демонстративно стягивает трусики сразу в тягаче и кладет их на приборную панель. Это кружевное нижнее белье нежного голубого оттенка. Джон морщится и спрашивает, какого черта. — Чтобы не мешались, — отвечает Чарли, — я же иду делать, кхм, маленькие свершения. Мне не нужны трусики. Я не писаюсь в трусы. — Ах ты шалашовка! — восклицает Милкшейк. — Чарли, убери это куда-то не на видное место, хорошо? — Она закатывает глаза, сминает белье и сует в бардачок, к важным документам и прочим необходимым вещам, которые теперь неизбежно будут пахнуть ее выделениями. Открыв дверь, Шарлотта выскакивает из тягача и бежит до лесополосы. Ее серебристое платьице теряется среди стволов деревьев. Милкшейк шепчет на ушко: — Она точно ваша племянница? Ее поведение… — Она проблемный ребенок. — Я никогда не осуждаю взрослых, самостоятельных мужчин за связь с юными красивыми куколками… Да и я сама… — Я женат. Дискуссия обрывается. Из леса, оглядываясь, выходит Чарли. У нее разбитая коленка с кровавым пятном. Сердце Джона сжимается. Милкшейк, сидя в комнате за шторкой, кладет голову на плечо Карпентера и шепчет слабым голосом: — Простите меня за мои глупости… Я больше так не буду. Можно я поем те пирожные в холодильнике? — Можно. — Ура! вы лучший, мистер Карпентер. В кузов залезает Шарлотта. Джон замечает, что раны нет, но кровавые следы остались. Спрашивает: — Все в порядке? Бросив стервозный взгляд, Чарли отвечает: — Все хорошо, только я забыла туалетную бумагу… и… не буду погружать в детали женской физиологии. — Она достает из бардачка нижнее белье и надевает обратно. Милкшейк хихикает и называет Шарлотту свинюшкой и чуханкой. Озверев, Чарли рычит: «Я тебя убью нахуй», — и добавляет: «Грязная давалка!», так что Джону вновь приходится растаскивать взбесившихся котят. На новом месте происходит очевидное, но грустное событие: Милкшейк нужно работать. Разложив свой огромный скарб, состоящий из различнейших одежд, уходовых средств, косметики и случайных предметов интерьера, вроде пустого подсвечника, она приводит себя в форму. Сегодня на Милкшейк такая короткая юбочка, что она еле прикрывает ее выразительный зад, оканчиваясь чуть выше контуров ягодиц, и налитые бедра. От малейшего дуновения ветра можно увидеть дурновкусно-пунцовое нижнее белье, какое-то атласное, из некомфортной на вид (и, скорее всего, на ощупь) ткани. Шарлотта, которая от скуки тоже поправляет в это время макияж, выражает неприкрытое отвращение. Сидя за рулем, Джон ощущает себя сутенером. Но ничего поделать он не может: не ему менять жизнь взрослой девушки. У него и своих забот и своих женщин, нуждающихся в защите, достаточно. Когда ящерка Милкшейк сползает с фуры и начинает расхаживать по стоянке, качая бедрами и подмахивая еле прикрытым юбкой задом, к ней сразу подходит хлыщ в синем костюме-двойке и в солнцезащитных очках. У парня тонкие черты лица, но склизкая мимика мелкого мошенника; волосы средней длины уложены под шторки по типу ДиКаприо. Отребье в костюме. Когда Чарли замечает его, то ее перекашивает, как во внезапной приступе тошноты, и она поворачивается к Джону, моля: «Джон, давай пойдем покушаем или займемся делом, номер в мотеле арендуем или еще что…» Немного странная реакция, но Карпентер может понять девочку. Неприятно смотреть, как тощий хлыщ, мудак в костюме, трогает за задницу твою новую знакомую и сует ей смятые зеленые бумажки. Ветер гоняет по асфальту пустой целлофановый пакет. Милкшейк машет на прощание, нежно улыбнувшись, и уходит «работать». Они вдвоем идут в мотель, и Джон снимает номер для Чарли. Сам он решает поспать в грузовике. Шарлотта с масленой улыбкой благодарит Карпентера за доброту и услужливость. Милкшейк больше не возвращается к их грузовику. Когда Карпентер пытается опросить случайных прохожих или сотрудников магазинов, заправок, дайнеров, то они говорят, что Милкшейк часто слоняется от остановки к остановке по штату и либо уже осела здесь, либо уехала с кем-то другим. В груди Джона свербит чувство потери и предзнаменование чего-то плохого. На стоянке находится «шевроле» '66 года.

*

Шарлотта Эванс красива, но Джон не хочет ее. Чарли вцепляется острыми ногтями с облезлым голубым лаком — в ширинку Карпентера, в самое его мягкое место, что чуть ниже самого твердого места в организме. Томно прикрыв глаза, очерченные голубыми тенями, Чарли приоткрывает сверкающие косметическим блеском губы и говорит: — Почему ты не хочешь меня трахнуть? Она сжимает яйца чуть сильнее, но все равно слишком слабо: Шарлотта Эванс взаправду хрупкая женщина, как она говорила раньше, рассуждая о маме. Джон может ударом кулака разбить череп зарвавшейся суке, но он не делает это. — У меня уже есть семья, которую я люблю, Чарли. И у тебя будет. — Ты пиздишь. — Почему ты так считаешь? Ты думаешь, твой папа тоже не любил твою маму и всегда готов был бы изменить ей с твоей ровесницей? — Ха-ха, мой папочка — тюфяк, какие измены? — Чарли сально и язвительно оскаливается, слишком театрально, будто отыгрывая маску безумства. — Мне кажется, он импотент. Ее рука вцепляется чуть выше. Чарли говорит: «А ты, кажется, нет…» — Мамочке нужны были антидепрессанты и барбитураты, а папочке не помешает виагра и сиалис… — не затыкается Эванс. — Моя семья — одна большая жертва фармацевтической индустрии, федерального здравоохранения и католического влияния… Все мы — жертвы. Ее глаза сверкают нездоровым блеском. — Отпусти меня или я тебя брошу здесь одну, — говорит Карпентер. Шарлотта удивленно хлопает ресничками, будто и не подразумевая о таком варианте. Видимо, она ожидала либо члена, либо кулака — то и то в себя, в одни те же части тела: лицо и пах. Сломанная девочка. Призрак. У нее точно в семье что-то не так, что-то вроде драм белого отребья. Хватка пропадает. Чарли опускает руку. — Ладно, это было глупо. — Она скрещивает руки и потирает прозябающие плечи. — Не люблю быть глупой. — У тебя весьма неадекватное поведение, но обычное для твоего возраста и характера. — Если бы ты меня трахнул, я бы тебя напоила клофелином и обокрала или типа того. — Миленько. Но я не сплю с молодыми стервами. Вздрогнув, Шарлотта обводит ладонями изысканные контуры своего тела: угловатые плечи, покатая грудная клетка с выступающими ребрами и небольшой грудью, гладь живота и тонкая талия, тазовые косточки и узкие, нефертильные бедра, переходящие в нежные тонкие ноги… — Разве я не красива? — спрашивает Шарлотта, подставляя свету свое точеное личико. — Это потому, что я уродина? У меня нет сисек или у меня бедра как у пацана? — Глупости. Ты красивая, но… но ты Чарли. — Да, — кивает она, растерянно. — Я Чарли… Чарличка… — А я Джон и люблю Барбару. Повесив голову, Шарлотта падает вниз, на колени, и садится на пол, как поверженный в ожидании наказания. На серый пол номера мотеля падают капли чего-то мокрого. Джон говорит: — Я тебя не оставлю здесь одну, но твое поведение меня не радует. — Я тупая шлюха, — всхлипывает Чарли. — Я бы даже не занялась бы этим: я девственница и боюсь… Меня просто взбесило, что ты не сходишь с ума от меня, и я захотела спровоцировать… я тупая блядь, просто тупейшая… — Она хватается за голову и поднимает заплаканные глаза. — Ты бы знал, как бы мне крышу снесло, если бы ты… повелся и начал бы, ну… вставлять?.. — Господи. Джон опускается следом и обнимает Чарли. Та сидит, повесив нос, и некоторое время молчит. Спрашивает: — Мне нравится кое-кто. — Пауза. Долгая пауза. Джон слышит тяжелое дыхание Шарлотты и ожидает следующего слова. — Если бы это произошло, это считалось бы за измену? — Мне кажется, да. Особенно если ты ему нравишься взаимно. — Я тупая блядь, просто тупее, чем Милкшейк… Как бы то ни было, Чарли будет спать в номере одна. Джон, выпив перед сном полпакета молока, будет дремать у себя в тягаче-слиппере. Иногда детей нужно наказывать и, например, оставлять спать без ночника.

*

Фура едет на трассе со скоростью шестьдесят миль в час. За окном проносятся бесчисленные деревья, знаки, и здесь нет цивилизации, нет дайнеров, мотелей, других машин. Они проезжают транспортную кишку на пути к здоровой, живой автомагистрали. Сбоку появляется «шевроле» '66 года. Она будто хочет обогнать фуру, но не обгоняет. Пасет, как пастух ягненка. Джон кидает взгляд на Чарли, разлегшейся на нестиранных простынях кровати. Шарлотта улыбается. Похотливо-невинные глазки укрыты голубыми тенями — ангельские поцелуи. Раздается выстрел, и боковое окно брызгает стеклом. Из «шевроле» вылезает бритый подросток с шрамом на щеке. В руках у незнакомца — ствол. Пистолет или автомат, может быть. Джон останавливается на краю трассы. Из машины выходят четверо: бритый стрелок в неформальной одежде; темнокожий парень, одетый под кэжуал; длинноволосый джанк-шатен — и он. Тот хлыщ, который снимал Милкшейк. Все еще в костюме. Карпентер вылезает из кузова, и в его лицо сразу прилетает удар. Черный пацан гасит его, заставляет упасть на влажную от росы траву. Бритый наставляет дуло оружия. Хлыщ в костюме говорит: — Это ограбление, Джон Карпентер. Он говорит: — Сопротивление бесполезно… и даже опасно. Мы не хотим мокрухи, но — и бедно жить нам не в кайф. Если что не так… Джон кивает и бормочет: «Я понял…» Из машины выходит Шарлотта и спрыгивает на землю, одернув юбочку. Малышка спокойно подходит к грабителям и кладет руку на плечо стрелка. — Уэйн, ни в коем случае не убивай этого мужчину, — говорит Чарли. В Джона утыкается второй ствол — ружье. Его держит патлатый пацан, чье лицо выражает глубокую потерянность и странность происходящего. У него зрачки — как точки. — Почему же? — спрашивает Уэйн и свободной рукой перебирает волосы Чарли. — Он папа. Хороший папа. — Я-ясненько. Хлыщ выпрыгивает из кузова и подходит к запертой выдвижной двери, скрывающей ценный груз. Вставив ключи, открывает сокровищницу фуры. Возле него шатается чернокожий и облокачивается о фуру как о собственную заглохшую ласточку. — Как хорошо, что есть кому слить краденое, — говорит хлыщ. — Здесь огромные деньги. Каждому по пару кусков достанется. — У фуры есть навигатор, — говорит Джон. — Она отслеживается. Вы не сможете незаметно увезти ее. Вам нужны неприятности? — Молчи, старпер. У нас всего схвачено. Озлобленный, хлыщ подбирает горсть земли и швыряет в лицо Карпентера. Тот отплевывается и делает пару резких движений. Чарли кричит: «Не надо! Он хороший!» Ее крик оказывается громким, слишком громким. Перепуганный, Джерри стреляет из ружья. Ошметки черепа и мозгов Джона Карпентера разлетаются длинным следом до самой фуры. Любящий отец и муж умирает почти мгновенно. Из ружья вьется пороховой дым, и его запах смешивается со склизким запахом крови и смерти. — Нет! — орет Чарли и падает на колени. — Зачем?! — Блядство, Джерри, нам теперь избавляться от трупа! — орет Райли, хлыщ в костюме. Из «шевроле» выходит Калеб, тяжко вздыхает и, отвернувшись, входит курить. Шарлотта в истерике. Уэйн все еще стоит у тела, наставив на него свой Tec-9. Шарлотта Эванс стискивает руку мертвого Джона Карпентера и думает, что его дочери предстоит стать очередной безотцовщиной и тоже войти в эту гонку бесконечных страданий. Уэйн неловко обнимает ее, отбросив оружие. Угловатое плечо Шарлотты утыкается в его шею как обух топора.

мотель

Они вшестером собираются в дайнере: Чарли, Уэйн, Калеб, Джерри, Райли, Лукас. Шарлотте, откровенно говоря, плохо от произошедшего. Смерть Джона Карпентера воспринимается ею не просто как излишество их криминальной операции, простенькой схемы по разбою и грабежу, — для Чарли это трагедия уровня стихийного бедствия. Пусть это преступление не дело Шарлотты, и кровь Джона не на ее руках, но, очевидно, ее коварство, ложь и обман привели к этой ситуации. Такой ненадежный элемент этого уродливого механизма, как Джерри, механизма, похожего, как говорят старики, на заводной апельсин, — это вина чистейшего случая, но именно Чарли последовательно привела к этому. И теперь в мире на одного хорошего отца меньше. Даже на одного нормального человека меньше. Их клика — это раковая опухоль, которая метастазами уничтожает здоровые клетки. Впервые это вызывает у Чарли не зубастое бахвальство, нигилистическое самолюбование, а стыд и угрызение совести. Уэйн иногда отрывается от еды и осторожно поглаживает Чарли, но это не помогает ей выйти из прострации. И молочный коктейль не помогает справиться с горем. Если что-то нельзя заглушить милкшейком — значит, ситуация патовая. Уровня «завтра тебя казнить будут» в тюремной камере. Как Чарльза Рейнольдса… И Чарли вновь оказывается в мужском обществе. Парни едят, едят грязно, разбрызгивая во все стороны соус, и треплются на бессмысленные темы: чаевые, бургеры, поп-музыка Мадонны, гидрокодон, обувь по сезону, сиськи знакомых, подружек и бывших. Кофе пьется литрами. Лукас, темнокожий пацан с навыками дальнобойщика, подливает себе в кофе виски из фляги, обклеенной стикерами с цветными лошадками из детских мультиков. Он пытается делать свои пакости, пока не видят официантки, но все всё понимают, и его не выгонят только потому, что всем плевать. Шарлотте тяжело в такой компании. Пацаны кажутся такими же отсталыми и скучными, как подружки в старшей школе. Джерри в какой-то момент встает с места, берет свою сумку и говорит, что ему нужно отойти. Райли просит Калеба не пить и не колоться, потому что он водит машину. Учитывая, что Лукас уже окосел от выпитого, встает вопрос, как перегонять фуру. Пацаны решают сделать это по утру, проведя ночь в мотеле. Уэйн целует Чарли в макушку, и юная нимфа издает усталый вздох, но прижимается к жилистому телу своего мелкого преступника. Это даже как-то радует, что Джона убил не Уэйн, а еще более дерганный ублюдок Джерри. Уэйн не такой уж и плохой человек, кажется… К счастью, душа Чарли черствеет быстро, и вскоре она осознает, что Джон Карпентер — такое же мясо, как и все это козье племя вокруг, эти обыватели и мещане. Неуязвимая и вечноживая, Шарлотта выше этих людей по факту рождения, по своей натуре, и ей не стоит переживать о смерти различных насекомых в человеческой оболочке. Вроде как… да, ей должно быть безразлично. У нее есть только папа и она, больше никого. Райли поднимается с места и молча уходит. Никто никак не реагирует на это. Шарлотту поражает мужская жестокость. Удивляет ограниченность ума этих молодых пацанов: транки, блядки, тряпки. Утопающие в вечно затуманенном разуме, мальчишки-фавны теряют любой контакт с человеческой природой и оскотиниваются до паранормальных тварей из городских легенд. Это не люди — это вервольфы, вендиго, виверны. Каждый из них Майкл Майерс, каждый соткан из кусков чужой плоти, будто творения Кроненберга. И поэтому они наравне с Чарли. Чарли лучше обывателей, потому что сверхъестественно бессмертна, регенерирует из любого кусочка плоти и до конца своих дней заключена в красоте своего юного тела — мечта любой девушки. Выродки вроде Уэйна, не сверхлюди, но человеподобные твари, могут цинично переступать любые нормы морали и юридические законы ради своих целей — и, пожалуй, так куются политики, лидеры мнений, звезды. На вписках и пьяных разбоях. Уэйн целует Шарлотту в скулу и обращается к Калебу и Лукасу: — Что-то давно нет Джерри. Калеб отвечает, глядя в окно: — Райли курит на улице. Прикинув что-то в уме, Уэйн вскакивает и направляется в туалет. Шарлотта, оклемавшись, следует за ним. Вдвоем они заходят в мужской туалет и рыскают по кабинкам. Здесь грязно, есть пятна различных неприятных цветов, и каждый унитаз выглядит как глотка дьявола, бога гнили. Воняет как на болоте и в канализации одновременно. Казалось бы — приличное заведение с нормальным фасадом, но нутро гнилее, чем труп утопленника. В предпоследней кабинке оказывается Джерри. Он сидит на унитазе, рукав его свитера задран до самого плеча, и голая кожа возле локтя перевязана жгутом. На полу лежит шприц. Полупустой зиплок с чем-то белым. Сумка. Ершик. Кровь. Много крови. Мозги Джерри разбросаны по стене, и на ней видны дыры от дроби. Ружье стоит, оперевшись об унитаз и колено безвольной ноги мертвеца. — Какого хуя? — говорит Уэйн. — Как мы не услышали выстрел из дробовика? Чарли ничего не испытывает по поводу этой сцены. Уэйн быстро обыскивает сумку почившего товарища, достает оттуда две оранжевые баночки таблеток и кошелек, после чего собирается покинуть туалет, но — в проеме стоит самодовольный Райли. От него пахнет табаком, смертью и дорогими древесными духами. — Неловко, что Джерри покончил с собой как раз тогда, как он облажался и его помощь оказалась не нужна, — говорит Райли. — «Покончил с собой»? — рычит Уэйн. — Да он уколоться даж не успел, какой… — Что у тебя в руках? — спрашивает Райли и показывает на мародерские трофеи Уэйна. — Не твое собачье дело, папенькин сынок. Их негласный лидер смеется щегольским смехом и заграждает своими руками весь проход, раскачиваясь между дверными косяками, как секира-маятник. Смертельная ловушка. — Вот эту штуку я заберу, — он вырывает кошелек из руки Уэйна и прячет во внутренний карман пиджака, — а по поводу колес… оставь себе, у меня нет системы, в отличие от некоторых. — Проваливай. — Увидимся в мотеле. Милейший макияж, Чарличка! — на прощание бросает Райли и уходит. Шарлотта предчувствует, что неприятности только начинаются. Глядя на изуродованное тело Джерри, она в который раз сокрушается: как же хрупко человеческое тело. И жизнь в их обществе не стоит абсолютно ничего.

*

Чарли сидит на кровати. Из-за окна приятно тянет прохладой, столь желанной жаркими летними днями на Среднем Западе. Уэйн нервозно шагает по комнате и цедит газировку из банки. Его ореховые глаза выражают несвойственную задумчивость. Волосы на голове отрастают иголками, и лицо юного вчерашнего школьника уже покрыто щетиной, которую Уэйн бреет реже, чем нужно. Когда губы Уэйна касаются нежных щек Чарли, то она чувствуют эту колючую щетину. Мальчишка мужает. И мужает в максимально людоедских условиях. Подростковое акне уже сошло, и теперь пришла эпоха взрослых шрамов (и далее — старческих морщин). Первая уродливая линия уже есть на левой скуле: сколько Шарлотта знает Уэйна, всегда вспоминает его как темного лорда школьной курилки — со шрамом возле щеки, бритой головой и солнцезащитными очками. Теперь все очевиднее становится, что Уэйн уже не пацан. Козленок растет, и вместе с ним растут его рожки. — Это плохо, — говорит Уэйн. — Райли меняет правила игры. — Ты о чем? — Тебе не понятно, что Райли ебнул Джерри? Уэйн стоит напротив старого зеркала-секретера. Лак облупился, и стеклянная поверхность покрыта грязными разводами, но для дешевого мотеля такой тип интерьера — блажь. Чарли заставила полочку секретера скудными запасами косметики. Уэйн добавил две банки пива, четыре оранжевые рецептурные баночки, в том числе две украденные у погибшего Джерри. Зависший напротив зеркала, мальчишка, видимо, увидел внутри себя собственный же страх и поэтому заговорил. Чарли с усмешкой отвечает, подтягивая колени к груди: — Конечно, я все понимаю, я не глупая. Но минусы? Джерри был неадекватным ублюдком, и он убил Джона. Я бы сама его задушила, если бы не была трусихой. Уэйн орет зеркалу: — Глупая. Ты глупая! Райли убил Джерри не из-за высоких нравственных принципов и твоего желания, а потому что меньше рыл — меньше придется бабки делить с продаж. Теперь мы гонорар пилим не на шестерых, а на пятерых. Каждому больше достанется. — Ты пытаешься мне описать таким ужасающим тоном радующие меня вещи. О-о, как я боюсь, когда много денег… — Ты думаешь, он остановится только на Джерри? — качает головой Уэйн. — Больше у нас лишних людей нет, думаешь? Ладно, тебе-то похуй… ты бессмертна, и Райли даже не попытается слить тебя… а я вот выпадаю из чарта победителей как будто. — То есть ты боишься, что Райли убьет тебя? — Да. Я боюсь смерти. Чарли заходит к нему из-за спины, обнимает и вцепляется ногтями в его твердый живот, состоящий из стальных мышц. Пресс Уэйна вечно напряжен, как и его челюсть, которой он двигает во сне, стирая зубы в муку, как и его руки, как и его все нутро, — мальчишка постоянно встревожен и готов к драке, сексу, смерти и марафону. Шарлотта обнимает Уэйна и трепещет изнутри, осознавая, насколько все же хрупкое это насквозь напряженное существо: хищное и падшее, как шакал, но все еще ломкое, как фарфор. Чарли может пережить даже горловой бензопиле, а Уэйна убьет одна пуля из пистолета Райли. Это вызывает такие сложные чувства… возбуждение, трепет, почти материнская нежность, страх, волнение, неловкость. — Ты такой хрупкий, — говорит Чарли и утыкается в шею Уэйна, чувствуя щекой его шейные позвонки и напряженные мышцы. — Тебя надо защищать… Он может умереть от пули своих дружков-бандитов в мотеле. Он может умереть от ножа бродяги в гетто. Он может умереть от таблеток в собственной спальне. — Я хрупкий, но я смогу дать отпор, — дергаясь различными мышцами тела, говорит Уэйн. Он может умереть от внезапного инсульта из-за разрушительного образа жизни. Он может умереть от случайного ДТП на дороге, даже не по своей вине. Он может умереть от стухшего тако в мексиканской харчевне. Боже, как же люди ничтожны в своих мясных клетках… Шарлотту это поражает. Она дышит на ушко Уэйна и говорит: — Я надеюсь. Я недавно сокрушалась, мол, как хрупки женские тела… но как я увидела смерть Джона, я поняла… поняла, что и ты, и твои братья — тоже хрупкие создания. Вы легко умираете сами и убиваете друг друга. Сплошное саморазрушение… — Давай без нотаций. — Понимаешь, что каждая таблетка разрушает твое тело, в отличие от моего? — Мне плевать. Не хочу жить долго. — Но тогда почему боишься умереть? Уэйн попадает в типичный парадокс юношеского бахвальства, самоуверенности в своем бессмертии, ведь жизнь настолько скучно-долгая… как кажется, глядя на стариков в домах престарелых и в хосписах. Не всем дано дожить до старческого артрита. И такие, как Уэйн и его друзья, постоянно забывают это. Чарли так забавно со всего этого. — Надо убить Райли первым, — говорит Уэйн. — Хорошо. — Чарли поднимает руки и сцепляет замком на груди мальчишки, поверх логотипа очередной бездарной метал-группы. — Я поддерживаю любое твое решение в этой ситуации. Пожалуй, так поступала мама, когда папа делал что-то на грани добра и зла.

*

Номер утопает в полумраке, нарушаемом голубым сиянием телевизора. Райли сидит на дешевом мотельном стуле, сальном и потертом бесчисленным количеством задниц прошлых посетителей, и цедит безвкусный кентуккийский виски с кока-колой. Стакан, как полагается, рокс, олд-фешн, но с разводами на стекле и большим сколом на дне — собственность мотеля. Досадно, но уже плевать. Райли уже прополоскал ноздри в туалете, и ему хорошо. Тихо скрипит дверь. В комнату заходит кто-то — судя по тяжелой неряшливой походке, Уэйн. Придурок ходит как Гомер Симпсон. — Разогнаться хочешь? — шевеля онемевшими губами на онемевшем лице, спрашивает Райли. Кабельное показывает бадди-муви про двух ментов, работающих в типичной полицейском участке восьмидесятых. Жвачка для домохозяек и пролетариев. Райли никогда не любил фильмы про мусоров и никогда за них в фильмах не болел. Видимо, это и привело его к настоящей жизни мелкого жулика. Ему двадцать три, и у него уже есть испытательный срок за мелкое мошенничество. Повезло, что приняли в относительно демократическом штате… на Юге и местные могут яйца оторвать, и правосудие менее лояльное к молодым выскочкам, жадных до денег. Тогда он еще торговал наркотиками, и его чудом не поймали на этом деле. В затылок утыкается дуло пистолета. — И что это значит? — с трудом выговаривая слова, спрашивает Райли. У него такое отрешенное ощущение, будто он сам находится в дешевом криминальном телефильме для домохозяек. Жизнь кажется зернистой пленкой кино, и самого себя Райли видит со стороны, как на ладони: вот он, сидит на кресле, пьет паршивый виски, и в затылок упирается ствол его коллеги-подельника Уэйна. — Кажется, — Райли клюет носом, — кажется, это все? — Ты бы убил меня, как и Джерри. И я решил первым сделать ход. Из телевизора доносятся крики: напарник главного героя, бравого мента, получает ранение… «Гарри, нет!»… Такая драматичная ситуация: фальшивая кровь льется на асфальт, а лицо актера-напарника выражает бездарную статику, выдаваемую за предсмертные муки. — Нет, я бы не… — лепечет Райли и роняет стакан виски. Противная алкогольная жижа растекается по ковру. — Я бы ни за что… — Я не могу тебе доверять. — Ты мой напарн… ик… — Ты всегда был ублюдком. — Мы все, — неожиданно трезво и осознанно произносит Райли, после чего закрывает глаза. Пуля проходит сквозь телевизор, и экран трескается, брызгая слезами из осколков, как рыдающая голливудская дива. Алкогольная жижа на ковре смешивается со свежей кровью. Райли клюет носом — так клюет, что из-за отдачи валится всем на подлокотник кресла и свисает простреленной головой над полом. Дверь скрипит последний раз. Желтый свет разрезает бездушное пополам, вдоль дыры на затылке. Хлопок. В комнате темно. Уэйн пробирается вдоль коридора. Его рука все время сжимает Tec-9 в сумке. Коридор с красным ковролином на полу кажется абсурдно долгим, как в фильме Кубрика, но номер Райли находится всего в десяти комнатах от парного номера Уэйна и Чарли. Номер Калеба. Уэйн резко останавливается и бросает напряженный взгляд на дверь. …возле кровати валяется Калеб с пеной у рта и мучительно извивается в эпилептическом припадке. Из раны на его руке течет кровь. На ковру валяется пустой шприц. — Сука! — орет Уэйн и бросается на помощь. Естественно, пульс есть, естественно, Калеб еще живой: будь он мертвый, не было бы припадка. Но ощупав запястье и шею, Уэйн не знает, что дальше делать. Он умеет только определять покойников, а не спасать тех, кто на грани жизни и смерти. Вспомнив основы из школьных лекций и советы с уличных кварталов, Уэйн переворачивает Калеб на бок, чтобы тот не захлебнулся рвотой. Сразу после переворота Калеб и делает так — блюет на ковер. Живой еще, сукин сын. Можно не сомневаться: это передозировка опиатами. Но где взять налоксон? Никто из них не носит налоксон, они только жрут всякую дрянь и надеются, что переживут эту ночь. Блядство! Уэйн выбегает в коридор, находит телефон и анонимно вызывает скорую. Вскоре приезжают медики, находят Калеба и пытаются его откачать. Про тело в номере Райли Уэйн не говорит. Когда последний фельдшер сматывает удочки, Уэйн как бы между делом подходит и спрашивает: — О, знаю этого мужика, пиво с ним пил. Что с ним? Жить будет? — Будет ли жить — вопрос хороший, — отвечает фельдшер. — У него кома. — Сука. Ой, простите за брань. Просто… неприятно. — Самое главное — не повторите его судьбу, молодой человек. …Уэйн возвращается в свой номер, выжатый как лимон, и — только захлопывается дверь — сразу валится на пол. Чарли, лежа на кровати, отрывается от глянцевого журнала и спрашивает: — Как все прошло? Мальчишка некоторое время молчит, затем отвечает: — Ужасно. Он говорит: — Теперь делим на троих. Кукольное личико Чарли сначала выражает стервозное недоумение: как она не любит быть глупой! Затем — кокетливое радушие: о-о, так теперь их куш вырос в два раза, и дебилов-дружков стало на двоих поменьше… Шарлотта слезает с кровати, ступает по голову полу мотеля своими ножками, облаченными в белые кружевные чулки, посеревшие от грязи на стопах и пальцах, и обнимает Уэйна, закинув руки на шею. За последний год он чуть подрос и стал на полголовы выше Эванс, притом что раньше они были одного роста. Уэйн разглядывает ноги Чарли. Сил смотреть в эти лукавые глаза, покрытые дымкой, у него нет. — Ты хорош, Уэйни, — говорит Чарли. — Ты теперь стал очень способным мальчишкой… даже не мальчишкой, а мужчиной! Можешь дать фору всем этим пузатым самоназванным мужикам, которые лезут ко мне со своими деньгами… «Как приятно, ты напомнила, что ты шлюха», — думает Уэйн, но вслух ничего не говорит. Теперь у них нет поставщика, который выкупит фуру. Райли мертв. Джерри мертв. Калеб в коме. Остается лишь Лукас, водила грузовика, с которым Уэйн почти не общается. Так много новых проблем… может, и не будет никакого куша. Только срок. Но Уэйн не говорит это вслух. Он обнимает Чарли по ее тонкой талии и надеется, что все разрешит. — Какие вы хрупкие создания, мальчишки, — иронизирует Чарли и заливисто смеется. Он сильный. Он ужасный человек. Он справится. Он разрушит жизнь каждому из них. Но сперва — двадцать миллиграммов…