Глава 7

      - Он не пострадал? Он сердится?       Это было первым, что произнес Клод Фаустус, когда наутро к нему в спальню пришел Себастьян. Вид у капитана был такой, словно тот побывал в кабацкой передряге - налитые кровью опухшие глаза, на скуле царапина, спутанные черные волосы прилипли ко лбу. В остальном, впрочем, о нем позаботились: разбитая голова была заботливо перевязана,  он лежал на боку на подоткнутом одеяле, хотя и со стянутыми веревками лодыжками и локтями, не позволявшими подняться. Тут же поодаль встал один из близнецов-лакеев с дубинкой наперевес, сторожевым свистком на шнурке на шее  и таким видом, будто нести такую службу для него было не в новинку. По всему выходило, что в доме к буйству капитана все были привычны и не терялись, когда нужно было дать ему отпор.       - Да отвечай же, сукин сын! Я же ничего ему не успел сделать? Не успел же?! Эти немые болваны даже знаками не захотели мне ничего показать.        - Будьте повежливее, сэр, у меня нежная натура, не выносящая грубости - я могу уйти, так ничего вам не поведав.       - Черт тебя дери! - остервенело выругался Фаустус напоследок и умолк.       Себастьян не без злорадства смотрел на капитана сверху вниз. Таким беспомощно извивающимся, встревоженным и падшим, а главное - наконец уязвимым, он ему весьма нравился, и хотелось немного растянуть удовольствие. Пускай гордец получает, что заслужил. Поэтому Михаэлис сперва велел лакею выйти и встать у двери, затем взял стул и уселся напротив Фаустуса с деловито скрещенными на груди руками. Наблюдать, как капитан кусает от досады и нетерпения губы, сдерживая крепкие словечки, было одно удовольствие.       - Джим невредим.       Фаустус, тут же поняв намек, застыл и смерил Себастьяна долгим взглядом, в котором читалась нешуточная угроза. Наконец он глубоко вздохнул:       - Он все-таки не выдержал и поделился с тобой, а я его предупреждал помалкивать. По крайней мере, он не ранен, и это хорошее известие, я не был уверен, что на этот раз ему снова повезло, а с тобой можно разобраться и позже... Подай воды, графин вон там, на столе.       Себастьян налил воды в стакан и жестом предложил капитану выпить из своих рук.       - Что, даже не развяжешь?       - Чтобы мне шею свернули? Нет уж, увольте.       - Не трону я тебя - он мне сразу запретил. Ты ему нравишься.       - С какой  стати?       - Вот бы знать. Наверное, это в нем говорит кровь - все Транси были падки на красивые вещи. Неважно, грошовая или ценная, лишь бы сверкала поярче, - Фаустус все-таки, неловко вытянув шею, приложился к краю стакана, видно, жажда была сильнее гордости. - Хотя бы узлы ослабь, веревки врезаются в тело. Обещаю - пальцем к тебе не прикоснусь, у меня приказ.       - Сначала побеседуем так. Хочу знать, что у вас тут творится, и что за кровопролитие во славу Ато-Нахта.       Фастус устало откинулся на спину и устремил взгляд в потолок. Он заговорил медленно и не слишком охотно, словно о вещах, ему неприятных:       - Атла-Наха, Великий Паук, вечно плетущий паутинный мост через великую бездну, дабы грешные души могли перебраться из преисподней к вратам бессмертного перерождения. Те, кто кормят Паука и чтят его, будут допущены пройти по мосту к славе, власти и процветанию.       - Занятные сказки.       - Если б сказки. Мне показывали его во плоти - если можно утверждать, что у подобной противоестественной твари вообще может быть плоть в общепринятом смысле. Он касался меня своими когтями и отравил своим ядом. Не веришь?       Себастьян покачал головой.       - В Индии не так уж много хорошего. В особенности для офицера низкого ранга в лагере, расквартированном в глухой провинции. Еда - дрянь, погода - дрянь, даже вода - дрянь. Я терпел ради невообразимой выгоды, которая должна была, по уверениям моих бывалых товарищей, рано или поздно произойти. Сокровища, уверяли они, рассыпаны под ногами, местные князьки охотно раздают взятки англичанам и откупаются золотом и алмазами. Я провел там более трех лет, и хотя мне действительно кое-что перепадало, это были скорее подачки судьбы, чем стоящие подарки. Тем не менее меня повышали в чинах быстрее, чем на это можно было рассчитывать  в Англии, поэтому я, стиснув зубы,  пекся в жарком грязном аду.        Наконец удача мне как будто улыбнулась - мой приятель Тернер, большой плут, охочий до денег так же, как и я, без устали рыщущий в их поисках, пришел ко мне с удивительным рассказом. Один туземец, со слов соплеменников зная репутацию Тернера, явился к нему с предложением ограбить жреца - туземец этот, будучи слугой жреца, попался на мелком воровстве, был избит и прогнан прочь. Он предложил нам указать бедный уединенный дом, где должен был заночевать жрец, тайно везущий при себе большую сумму пожертвований на храм. Злодейство обещало быть легким, поскольку старик, отправляясь на сбор, уловки ради притворялся нищим дервишем и никогда не брал с собой большую свиту, а теперь с ним и вовсе  остался один лишь мальчишка-помощник.  В награду мы должны были выделить наводчику пятую долю добычи. На белых сахибов, уверял он, никогда не падет подозрение, и нам все сойдет с рук.        - Ловушка! - уверенно высказался Себастьян. - Некто ни с того ни с чего приносит вам вести о хорошей добыче, предлагая поделиться, хотя мог бы отнять деньги у старого жреца сам. Выходит, жертва не была такой уж беззащитной. Вам или предназначалось принять на себя первый удар, или...       Фаустус коротко одобрительно хохотнул:       - Или! Никакого золота не было изначально. Нас приманили, как мулов репой. Мы явились в указанный домишко на отшибе, рассчитывая на баснословный куш. Жреца мы бы, разумеется убили, так всегда делается, чтобы избежать неприятностей - одной черномазой обезьяной больше на счету или меньше, невелика разница. Если беспокоиться о чистоте совести, то нужно идти в священники, а не в колониальные солдаты.       - Я не из тех, кто ищет совесть у других, капитан.       - Но убивать-то тебе не доводилось?       Себастьян промолчал. Капитан прищурился и протянул:       - Вон оно как... Значит, и такой белоручка, как ты, измарался где-то. Кто - любовница, подельник? Зажившаяся на свете тетка с неплохим наследством?       - Быть может, сначала закончим с вашими преступлениями, прежде чем приниматься за мои?       - Справедливо. Итак, мы с Тернером посреди ночи вломились в дом, ожидая найти внутри заспанного безобидного старика, а попали в засаду. Человек десять (если можно назвать людьми эти дикие отродья) набросились на нас из темноты и скрутили так быстро, что мы и пикнуть не успели. Затем нам на головы натянули мешки, подвесили за руки и за ноги на шесты, словно пойманную дичину, и потащили куда-то в джунгли. Не буду описывать часы в дороге, они нам показались бесконечными. К концу пути на нас живого места не было от укусов гнуса, который не отгоняла даже вонь мочи - никто не удосуживался снять нас, чтобы дать помочиться. Не очень-то у меня был тогда офицерский вид... Наконец мешки сняли. Оказалось, нас приволокли к какому-то храму. Это были жалкие развалины, раскрошившиеся от времени, полускрытые под зарослями зеленых побегов. Непонятное это было и зловещее место - служки, члены общины и жрецы ютились в тесных сырых подземельях, как крысы, ели что удается добыть, но гордыни в их грязных лицах было больше, чем у иного пэра. Они истово верили, что служат могущественному божеству, одному из истинных, спустившихся со звезд богов, что правил людьми в незапамятную древность и еще будет править, когда настанет для этого благоприятное сочетание планет. Как же они носились со своей еретической верой, - презрительно скривил губы капитан, - и нас мечтали обратить. Их примитивный язык мы, конечно, не понимали, еще чего не хватало, но у негодяев имелся переводчик-француз. Жалкий, сломленный  обрубок цивилизованного человека, трусливо смирившийся со своей участью (чего и ждать от этой братии). Он прожил у них довольно долго и кое-как мог объясняться с нами. Он сказал, что мы были призваны самим Атла-Наха, Великим пауком, чтобы присоединиться к его рабам. Обычные индусы, как нам пояснили, всегда слишком боялись культа бога-паука и предпочитали расстаться с жизнью, нежели быть посвященными, поэтому изначально его паствой были всего несколько избранных семей и их потомки, которые к наших дням почти выродились. Когда на эти земли пришли белые люди, не пугавшиеся пустых суеверий,  бог приписал их приход себе. Жрецы якобы получили откровение, что это - превосходное пополнение для паствы, и фанатики принялись охотиться на белых. Этого француза использовали как племенного быка, понуждая его покрывать дочерей культа, и дети от их союзов, как и их матери, были  поистине уродливы. Меня и Тернера после посвящения в веру предназначали для тех же целей. Возможно, сейчас где-то в подземных норах копошатся и мои ублюдки... Нам прямо заявили, что нам никогда не будет позволено уйти из храма и что чем быстрее мы свыкнемся со своей участью, тем лучше. Превосходство в численности было на их стороне, и бунтовать сам-друг мы не спешили. Нас затолкали в одну из камер подземелья, дали поесть и пообещали позже через переводчика прочесть проповедь об Атла-Наха. Утолив голод и видя, что нас не собираются истязать, мы с приятелем приободрились. Мы тут же договорились, что улизнем при первом возможности, хотя даже недолгое путешествие по джунглям без оружия и припасов сулит мало удовольствий. Пока же мы притворимся кроткими и доброжелательными. Несколько недель нам удавалось разыгрывать роль новообращенных, слушая байки про великолепие и силу Атла-Наха, учась языку и, к нашему сожалению, деля постель с женщинами. Мне уже порядком это осточертело, когда француз объявил, что мы готовы узреть лик бога. Нас, троих белых, привели в священное логово Атла-Наха, поглядеть на которого мне, говоря по чести, после того, как о нем твердили с утра до ночи, было крайне любопытно. И что же? Ничего более отталкивающего и вместе с тем искусно сделанного я никогда не видел!       - Сделанного? Это был не настоящий паук?       Фаустус искренне рассмеялся:       - Он был лучше, чем настоящий, чтоб мне лопнуть! Белому европейцу и в голову никогда не придут такие ухищрения, на какие легко пускается темный разум дикаря. Понимаю, на моем месте ты бы ожидал встретить на алтаре плетеную клетку с одной из тех тварей, которые, по уверениям натуралистов, водятся в сырых индийских джунглях и вырастают размером с тыкву, но идол был своего рода произведением искусства. Первое, что пришло мне в голову - любой британский балаган выкупил бы его для показа за огромные деньги. Я, как распоследний дурак, им залюбовался. На каменном постаменте, сверху донизу испещренном грубой резьбой с изображением пересекающихся спиралей, восседала яйцеобразная туша, думаю, не меньше шести футов в поперечнике, покрытая порослью грубых бурых волосков. Несколько пар паучьих ног свободно свисали вниз, их голая поверхность тускло отливала полированным деревом. На круглой голове, укрепленной посередине туловища,  красовалось гладкое лицо с зашитыми веками, обрамленное длинными, затейливо перевитыми украшениями седыми волосами. Сверху ее венчала высокая узкая корона, с таким же спиральным орнаментом, что и на троне, усыпанная драгоценными камнями, - они так и сияли в свете факела. Чудесное это было чудовище, но кое-что мешало мне безраздельно поддаться его очарованию. Если бы только... Мне не давало покоя то, что лицо этой голове было слишком мало.       - Мало... - невольно повторил Себастьян.       - Да, видно, негодяи сняли кожу с какого-то бедолаги, выделали ее и натянули поверх истинной морды твари вместо парадной маски. Кожу они, как я узнал потом, выделывали из рук вон плохо, поэтому Великий Паук частенько вынужден был менять личину. К примеру, в следующий раз, когда я был допущен в святилище, Атла-Наха носил обновку - физиономию моего приятеля Тернера... но это случится после, потому что пока ничего особенно ужасного не происходило. Фанатики дали мне и моим спутникам выпить какого-то зелья и усадили на пол, велел неотрывно глядеть на идола. Сами они, окружая нас плотным кольцом, тянули гнусавыми голосами какую-то песню и размахивали над нашими головами пучками зажженных пахучих трав. И без того спертый воздух подземелья сделался нестерпимо тяжелым. Мы обливались потом, с трудом переводили дыхание, сердца колотились как бешеные, перед глазами как будто стояла пелена. Мы были одурманены и зельем, и запахами. Внезапно дикари умолкли. Жрец заговорил, явно обращаясь к статуе - что именно, мы, конечно, не понимали, но я признаюсь, что готовился встретить свой смертный час, уверенный, что нам попросту перережут глотки во славу этого мерзкого чучела, и никто никогда не узнает, как настал наш конец. Я был измотан, мне все надоело, и боялся я уже не смерти - я только чувствовал озлобление, что все предыдущие мои усилия сделать карьеру и нажить богатство были напрасны. Стоило плыть через половину мира, чтобы сдохнуть без славы и чести! В любом грязном английском кабаке мне могли всадить нож в сердце с куда меньшими хлопотами. Я готов был разрыдаться от досады и... Вы улыбаетесь, Михаэлис?       - Только потому, что, посмею забежать вперед вашего рассказа, сдохнуть в недрах зловещего индусского храма вам так и не довелось.       - Именно так, черт тебя дери. Скажу даже больше - спасся оттуда я один. Если все-таки спасся... - мрачно добавил капитан. - Жрец громко взывал к своему богу, мы в мыслях - к своему, но его откликнулся, а наш - нет. Вдруг идол слепо повел головой из стороны в сторону, и камни на короне вспыхнули искрами.. Я не из пугливых, но меня мороз по коже продрал, когда я услыхал, как  подвески в его волосах зазвенели. Такой нежный... неуместный звук. Паук словно по очереди оценивал каждого из приведенных к нему чужаков. Даже сквозь головокружение и усталость я первым делом подумал, что наверняка где-то в тени прячется кукловод, приводящий голову в движение. Нет, меня не провести фокусами, сказал я себе, но тут... тут Атла-Наха поднял одну из лап (через силу и неловко, так что даже суставы заскрипели) и ткнул ею мне в обнаженную грудь. Лапа заканчивалась не когтем, а ладонью. Размером гораздо больше, чем у взрослого мужчины, иссиня-смуглой, с алыми ногтями. Длинные, не лишенные изящества пальцы, росли по окружности ладони, расходясь как лучи звезды. Они шевелились, подобно живой бахроме, ощупывая, поглаживая, лаская. Это тоже было как по мне весьма... весьма неуместно... - капитан шумно перевел дух, заставив Себастьян вздрогнуть. - Ладонь была живая, теплая, могу в том поклясться.  Когда бог двинул лапу вверх и пальцы накрыли мое лицо, я не выдержал и лишился чувств. Должно быть, меня выволокли из храма и принесли в мою коморку, а что происходило с остальными, мне неизвестно. Француза я больше никогда не встречал, а Тернера - я уже говорил про его участь. Не всем в том логове везло.            - Но вам удалось выпутаться живым и невредимым, а это главное.       - Да, мне пришлось набраться терпения и выждать. Со мной после того случая начали обращаться как с тем, на кого пало благословение божества, а я прикинулся, будто невероятно польщен выбором Атла-Наха и стал его неистовым последователем. Будто я только того и желаю, как прожить остаток жизни в храме и угождать моей новой общине во всем. Я вызывался на любую работу, раболепно гнул спину перед старшими жрецами, заискивающе улыбался женщинам, ни разу ни на что не пожаловавшись, пока глупцы не начали мне доверять настолько, что однажды я был поставлен на бдение в святилище Паука в одиночку. Той ночью смрадное логово жарко запылало. Достаточно было плеснуть на космы идола масло из плошек, которые были расставлены там вместо ламп, да подпалить их, чтобы славно полыхнуло, а потом самому же поднять тревогу для отвлечения внимания. Фанатики все, разумеется, сбежались тушить пламя. Так и бросались в огонь, пытаясь потушить его голыми руками, но не тут-то было. Когда я ускользнул и побежал по джунглям, то еще долго слышал их визг и видел столб огня, поднимавшийся над храмом. Надеюсь, они все там передохли... Мне повезло еще раз - вскоре после наступления утра я набрел на индусов-охотников, из тех индусов, которые знали, что с правительством шутки плохи, они отвели меня в свою деревню, а оттуда добраться до англичан было вопросом времени. Начальство давно списало меня, как и беднягу Тернера, как погибшего, и, как доверительно сообщил полковник, подозревали дезертирство. Мой рассказ о похищении убедил его, а описание расправы над дикарями восхитило. С остальными сослуживцами я не был откровенен, но полковник обронил намек о том, что я, спасаясь из плена, проявил похвальную для офицера храбрость и сноровку, и меня зауважали. Мне выхлопотали мне награду, восстановление на службе, и вообще со мной носились куда больше, чем я того заслуживал. Поначалу дела мои шли неплохо, но потом я начал бродить во сне - словно какой-то гудящий неразборчивый голос выкликал меня вылезать из постели и следовать за ним. Меня запирали в комнате, приставляли ко мне денщика с приказом не смыкать глаз, и несколько ночей кряду все было спокойно, но потом видение одолевало и я вырывался на свободу. Мои выходки быстро надоели полковнику, и я не могу его винить - помимо того, что из-за меня в лагере поднималась ложная тревога, я начал чересчур много пить. Крепкий алкоголь помогал мне на время забыться. Если ты валяешься пьяным как свинья и не можешь на ногах стоять - тебя не поднимет даже зов бога-паука. Да, я в конце концов разобрал, что меня донимал голос Атла-Наха, призывая вернуться в храм. К нему. Трудно объяснить, как я понимал его речь на чуждом языке, но голос всё звучал и звучал у меня в ушах заманчивым шелестом, мешая рассуждать здраво. В Индии оставаться дальше  было невмоготу и говоря начистоту - попросту страшно. Я понадеялся, что индусское проклятье через океан не переберется или потеряет силу на христианских землях, и подал в отставку. Однако в Англию я вернулся не богаче, чем уезжал, с пустыми карманами и невысоким званием. Напрасно потраченные годы и зря пролитая кровь, понимаешь? Тогда я обратился к лорду Роберту Транси, давнему приятелю моего отца, больше близких у меня не было, и поначалу казалось, что не прогадал, - старик уже тяжело болел (сердце подводило), и, разумеется, беспокоился о судьбе единственного наследника. Он посчитал, что мне можно доверить решение кое-каких вопросов касательно судьбы Алоиса.        - Так вы стали опекуном молодого Транси.       - И опекуном, и хранителем семейных секретов. А  после присовокупил к ним и свои собственные... У Алоиса с детства было что-то не в порядке с головой - не совсем безумие, поскольку лечение ему хорошо помогало, но и нормальным его назвать было нельзя. Недомогание, конечно, скрывали, и за пределами семейного круга никто ничего не подозревал. Лорд Роберт поручил мне привезти к нему сына из Швейцарии, где для посторонних он учился в дорогом пансионе, а на самом деле находился на попечении врачей по нервным болезням. Старик уже снаряжался на кладбище и решил рискнуть, взяв сына обратно, тем более что в письменных отчетах его уверяли, будто при соблюдении своевременного приема лекарств и некоторых предосторожностях Алоис сможет вести почти полноценную жизнь знатного дворянина. Я отбыл за ним в одиночку, без слуг и свидетелей.       - Какой он был? - осторожно спросил Себастьян, догадываясь по хмуро сдвинутым бровям капитана, что об Алоисе Транси следует говорить в прошедшем времени.       - Лицом почти совсем как Джим, да и остальным тоже. В обоих сильна кровь отца, плоды с одной яблоньки, только один - с червоточиной.       Фаустус вздохнул и тряхнул головой. Видно, вспоминать ему было тяжело.       - Мы уже вернулись в Англию и изо всех сил спешили, нигде не задерживаясь, сюда, в поместье. Коляской правил я сам, Алоис вел себя тише воды ниже травы, и можно было надеяться, что всё обойдется благополучно.  Так бы и случилось, но лорд Роберт также хотел, чтобы заодно я сделал небольшой крюк и проведал его второго сына, прижитого от бывшей горничной, которую скоропалительно выдали замуж в деревню и которая нынче носила имя миссис Маккен. Ей годами аккуратно переводили деньги на содержание, и в остальном Транси не заботило их, но перед смертью лорду Роберту вздумалось повидать и этого своего ребенка. Я не мешкая навестил Маккенов, показал матери письмо с гербовой печатью, пообещал вернуть мальчишку после свидания назад, и мы уже втроем поехали ночевать в гостиницу. Волосы у Алоиса, заблаговременно выкрашенные в темный цвет (трюком пользовались швейцарские доктора, чтобы никто не опознал пациента) были остриженные короче, чем у Джима, и можно было не опасаться, что кто-то заметит сходство между принцем и нищим. Во всяком случае, эти двое как будто общих черт в лицах друг друга не распознали. Алоиса и Джима я представил друг другу, солгав, что Джим - бедный воспитанник, в судьбе которого старый лорд из благотворительных побуждений принимал участие. Алоису моего объяснения вполне хватило, его сильно утомляла дорога, он всегда уходил спать первым, а вот мы с Джимом в тот вечер еще засиделись. Ему, конечно, было до смерти любопытно расспросить меня о том, кто и зачем его вызвал.       - Вы наплели ему небылиц в меру своих способностей.       - Можешь не сомневаться, так оно и было. Джим безоговорочно поверил, что ему предстоит встреча с богатым и щедрым "крестным". Он мне очень понравился, такой дружелюбный парнишка, но совсем замучил вопросами, так что пришлось приказать ему отправляться в постель. Гостиница была маленькая и тесная, на всех комнат не хватило, поэтому обоих сыновей лорда Роберта я поместил в одной комнате на одной вместительной кровати и запер дверь на ключ, а сам устроился по соседству. Сон был прерывистым, а потом меня словно черт в бок толкнул - такое иногда случается с солдатом перед внезапной вражеской атакой, и я знал, что предчувствием нельзя пренебрегать. Нужно было проверить мальчишек. Я отпер дверь в их комнату, и... этот выродок сидел верхом на Джиме, не давая вырваться, и душил его подушкой. Его запрокинутое лицо с закрытыми глазами... совсем белое, даже светящееся в полумраке, но счастливое, захлебывавшееся наслаждением. Сумасшедшие вселяют ужас в завзятых храбрецов - тем, что они только выглядят как люди, а кем или чем они обернутся в следующую минуту, предсказать нельзя. Я вспомнил надетое на Атла-Наха чужое лицо, это было почти то же самое, и я... я просто осатанел. Мне казалось, что Алоис вот-вот превратится в нечто осязаемо ужасное, и главное - не допустить метаморфозы. Мне стоило огромного усилия оторвать его от Джима, не зря же говорят, что у безумцев нечеловеческая сила, а Алоис сопротивлялся, как звереныш, и желал во что бы то ни стало прикончить брата. И сам не знаю, как это вышло, но я не рассчитал и свернул ему шею. Это все оттого, что у меня слишком много силы в руках.       Капитал умолк, переводя дух.       - Никто не пришел на шум?       - Нам дьявольски повезло - никто ничего не услышал, никто ничего не заподозрил. На рассвете мы уехали, как и намеревались, я на руках вынес тело, закутанное в дорожный плед, под видом спящего.       - А Джим?       - Джим оказался молодчиной, - усмехнулся Фаустус. - Когда он немного отдышался, то кинулся меня успокаивать (меня!), хотя я решил, что уж теперь-то пропадать мне окончательно. Я просто сидел на полу рядом с трупом будущего лорда Транси и не мог пошевелиться, будто закоченел до самого сердца. Джим обнял меня. Он был такой теплый, как походная печка. И он сказал мне "спасибо". Он побыл рядом, пока я немного не опомнился. Славный он парень. Я уже с минуты на минуту ждал, что вся гостиница всполошится и меня придут повязать, поэтому открыл ему всю правду - кто такие крестный, Алоис и он сам, велев ему добираться до отца и забирать что причитается,. Но никто не явился, тогда я...       - Подумали, что один юный Транси заменит другого.       - Нет уж, не настолько я умен, чтобы в одну минуту дойти до такого плана, а для начала просто решил попробовать скрыть свое преступление. Как я уже сказал, мы выехали оттуда и по пути спрятали тело в лесу. Было время придумать, как объяснить пропажу сына лорду Роберту, но этого и делать не пришлось, потому что в живых мы его не застали. - Капитан рассмеялся. - Вот тут-то подлог напрашивался сам собой - со мной вернулся из швейцарского пансиона молодой наследник, как две капли воды похожий на свои портреты в детстве, при нем надлежащие бумаги и аттестаты. Из доверенных слуг, которые знали о болезни Алоиса и которых странности в поведении господина ничуть не удивят, к тому времени в доме остались лишь Ханна и близнецы. Остальных я рассчитал под предлогом закрытия дома из-за траура. Ханну привлечь на свою сторону, вскружив ей голову, было проще простого, близнецы во всем действуют по ее указке, и дельце было обстряпано. Когда мы с Джимом немного привыкли к новому положению вещей, выяснилось, что деревенскому юнцу притворяться прирожденным аристократом не так уж легко. Мать внушила ему кое-какие понятия пристойного поведения, насколько знала их сама, но этого было, разумеется, недостаточно. Необходимо было обтесать его перед тем, как выводить в люди. Тут-то ты и подвернулся - отличные рекомендации, скромные запросы, то что надо в нашем положении. А вон оно как обернулось.       - Еще ничего и никак не обернулось, - негромко заметил Себастьян. Фаустус прищурил золотистые глаза. - Продолжайте, капитан. Мне хочется услышать про ваши ночные бесчинства.       - Всё это... убийство и необходимость притворства не прошли бесследно. Я начал пить, с каждым днем всё больше и больше. Пытался ограничивать себя, но без особого успеха. Вдобавок меня снова настигло проклятье Атла-Наха. Сначала кошмары, затем я начал ходить во сне. Это случалось не каждую ночь, и при необходимости меня запирали и связывали - поначалу больше для моей собственной безопасности, чтобы я не свалился откуда-нибудь. Изредка я набрасывался на кого-нибудь из слуг, но почти сразу приходил в чувство от окрика. До вчерашней ночи. Проклятие набирает силу, и я ума не приложу, что теперь делать.       Себастьян возразил:       - Это внушение. Я видел такие фокусы на ярмарках и даже сам пробовал им научиться. Легковерного человека убеждают, что он ослеп или у него отнялись ноги, или он заживо горит в огне - похоже на колдовство, но ничего волшебного в этом нет. Восточные факиры, как гласит молва, более всех преуспели в подобных трюках. Ваши паучьи фанатики вас не проклинали, потому что не могли, но они сделали лучше - заморочили вас.          - Твои бы слова да богу в уши.       - Только не Паучьему, капитан.         - Как тебе только за шуточки еще язык не укоротили. Посмотрел бы я на тебя на моем месте! Всё это не пустое суеверие, и знаешь почему? Перед тем, как подпалить идол Атла-Наха, я забрался на алтарный камень и осмотрел его вблизи. Мне необходимо было удостовериться, что он рукотворный. Ненастоящий. Кроме того, я намеревался снять лицо Тернера и унести его с собой для пристойного погребения.       Себастьян, которого этот разговор уже порядком утомил, не удержался и фыркнул:       - И идол, подразумевается, принялся отчитывать вас за дурные намерения, кусаться и обещать разнообразные кары?       - Ничего подобного он не делал.       - Хвала небесам!       - ...только открыл рот и произнес: "Эй су вэлх". Это означает "Иди благополучно" на очень древнем языке.       - Откуда вы знаете?       - Во сне я это наречие отлично понимаю.       Михаэлис протер лицо ладонью. Нет, с предубеждением так сразу не сладишь, пока не узнаешь, как к нему подступиться. Покамест будет достаточно запирать капитана Фаустуса под охраной на ночь, если уж днем он вполне безобиден, а тем временем искать ему надежного доктора, да хотя бы той же Швейцарии, и не давать пить ни капли. Прежде всего -  согласие внутри семьи и порядок в доме, которого не достичь, если не собраться и не обсудить их нынешнее положение открыто.       - Наш юный хозяин был откровенен со мной, и это всё поменяло и немного запутало. Он сильно привязан к вам, несчастный вы идиот, и нипочем не желает бросать на произвол судьбы. По крайней мере я теперь понимаю, почему.       - Он тоже не верит, что я проклят.        - Никто не проклят, капитан, если только не связался с графом Фантомхаймом.       - При чем тут Фантомхайв?       - Ооо, это предолгая история, рассказывать ее лучше после завтрака и сразу обоим, опекуну и подопечному. Давайте-ка я позову слуг, чтобы вас развязали и приготовили ванну, а потом вы, я и лорд Джим поговорим начистоту.