001. Холод в окне.

«В Питере есть снег, и он никогда не тает...»

***

15.11.2021

Санкт-Петербург.

Тишина.

Питер снова плакал. Привычный, почти родной дождь бил по окнам, оставляя за собой длинные, тонкие дорожки, будто кто-то рисовал по стеклу кистью из воды. Небо затянулось низкими серыми тучами — вязкими, тяжёлыми, как будто город снова надел своё истинное лицо. Всё вокруг было будто в плену этой хмурой простуженной осени: дома, крыши, даже воздух. Я сидела на балконе, закутавшись в растянутый свитер, и держала в пальцах сигарету, тлеющую с равномерным спокойствием, которое мне самой было недоступно. Лёгкий, но пронизывающий ветер врывался в комнату через настежь открытое окно и касался кожи ледяными пальцами — от них по телу пробегали короткие мурашки. Не знаю, какая по счёту это сигарета — третья, пятая, десятая? Пачка почти пуста, но в этом ритуале есть нечто правильное, почти привычное: дым, запах табака, лёгкая горечь на губах. Шум дождя успокаивал. Он заполнял собой всё — мысли, пространство, даже боль. В нём было что-то родное, почти материнское, будто город пытался убаюкать меня, пообещать, что когда-нибудь всё станет легче. Я верила. Или хотела верить. Рукавом кофты я стираю подступившую слезу, прикусываю губу, жмурюсь, делая вид, что это просто ветер. Докуренный бычок кладу в пепельницу, где уже с десяток таких же — маленькие следы бессонных ночей. Выкинуть их, наверное, стоило бы... но зачем? Пусть лежат. Как память. Сегодня — год. Ровно год, как его нет. Моего самого близкого, самого родного человека на свете. Того, кто умел быть рядом, даже когда всё рушилось. Кто слушал, молчал, понимал. Он жил музыкой, дышал ею, сгорал в ней до последнего вдоха. Любил андеграунд, выступал в подворотнях, писал, редактировал, мечтал. Он сиял — ярко, дерзко, по-настоящему. И, может быть, слишком ярко, чтобы остаться. Он погас в один день. Мой брат. Моя музыка, которую я больше не могу слушать. Он был единственным, кто не отвернулся. Когда все остальные отвели глаза, когда вокруг остались только тени и шёпоты — он просто остался. Без громких слов, без обещаний. Просто был. Так, как будто ничего не нужно объяснять. Он всегда говорил, что у него нет проблем. Говорил спокойно, уверенно, с той особенной лёгкой усмешкой, которой будто убеждал не только меня, но и самого себя. «У меня всё нормально, Влад, правда. Не переживай.» И я верила. Потому что в его голосе не было фальши, потому что он умел звучать так, словно держит под контролем весь мир. А я была достаточно глупой — или просто хотела быть спокойной — чтобы не спрашивать лишнего. Он ненавидел, когда я курила. Каждый раз, когда видел сигарету в моих пальцах, морщился и говорил, что запах дыма делает меня «чужой». А ещё он ненавидел того, кто привил мне эту привычку. Ненавидел по-настоящему — не громко, а тихо, до дрожи в челюсти, до молчаливого взгляда, от которого становилось неловко. Он говорил, что не хочет, чтобы я гасла так же медленно, как этот дым. Что я не должна превращаться в того, кто ищет утешение в пепле. И теперь, каждый раз, когда я подношу сигарету к губам, мне кажется, будто чувствую его взгляд — тот самый, осуждающий, но тёплый. Он бы снова сказал: «Хватит, Влад. Не становись такой же.» А я бы снова ответила: «Поздно.» А потом — авария. Всего один день, один неверный вздох вселенной, и весь свет моей жизни просто погас. Не потускнел, не стал слабее — именно погас, обрушился, будто кто-то резко сорвал провод, оборвал цепь, выключил меня вместе с ним. Он всегда был водителем от бога. Настолько уверенным, спокойным, тонко чувствующим машину, что мне казалось — сама дорога расступается перед ним. Мы целыми ночами катались по Москве, впитывали её огни, как собственную историю. Обожали эти внезапные остановки на заправках, горячий кофе из пластиковых стаканчиков, бессмысленные разговоры, от которых становилось так легко и так правильно. Пели песни во всё горло, пока окна запотевали, а мир за пределами салона казался чем-то далёким и неважным. И я до сих пор не понимаю — как? Почему? Какая нелепость, какая цепочка случайностей могла разрушить то, что казалось вечным? Что вообще произошло в ту ночь? Он ведь не ошибался. Никогда. Он мог вести машину, даже если вокруг была кромешная тьма, дождь, снег — неважно. Но в ту секунду что-то пошло не так. И я, сколько бы ни прокручивала это в голове, не нахожу никакого объяснения. Ни логики, ни причины, ни оправдания. Только пустота, вопросы без ответов и ощущение, что мир рухнул от какого-то жестокого недоразумения. Просто... что случилось?! — Так, ладно, — дрожащим голосом, я вытираю глаза и встаю. Плотно закрываю окно, так как успела прилично замерзнуть, и ухожу оттуда прочь. Работы и так навалом, а я даже не приступала. Оказавшись на кухне, я автоматически открываю холодильник, будто надеюсь, что внутри за ночь появился чудесный порядок или кто-то заботливо оставил мне нормальный ужин. Но, конечно, чудес не бывает. Первое, что бросается в глаза — это оставшиеся сваренные макароны, которые уже выглядят так, словно даже микроволновка не возьмётся их спасать. Рядом — контейнер с мясом по-французски из доставки, ещё более-менее живой. Ну вот, это хоть можно попытаться реанимировать... и, может, даже добавить немного овощей, если они вообще пережили моё трёхдневное игнорирование. Порывшись на полке, достаю веточку черри — половина из них уже, кажется, пережила лучшие времена, но всё же выбираю те, что выглядят бодро. Н-да, Влада, тебе определённо пора перестать забывать про себя и своё здоровье. Холодильник у меня не продуктовый, а настоящее кладбище еды: всё вроде есть, но ничего съедобного. Переложив с подозрением понюханный кусок мяса в тарелку, отправляю его в микроволновку. Черри режу на четвертинки, стараясь хоть как-то придать блюду видимость заботы о себе. Кладу всё в маленькую пиалу, добавляю каплю оливкового масла — того самого, которое кажется мне вечным, как будто бутылка упрямо не хочет заканчиваться — и присыпаю сверху семенами чиа, чтобы казалось, будто я правда пытаюсь питаться правильно. В этот момент микроволновка с характерным писком оглушает меня на всю кухню, и я вздрагиваю, будто не пищу ждала, а выстрела. Какая же я нервная стала... Иногда ловлю себя на мысли, что тревога живёт во мне плотнее, чем воздух в этой квартире. Не присев за стол — да и сил что-то присаживаться нет — я остаюсь стоять, лениво опершись локтем о столешницу. На автомате накалываю вилкой маленький кусочек мяса, уже собираясь наконец почувствовать вкус хоть чего-то тёплого, как вдруг из спальни раздаётся телефонный звонок. Громкий, навязчивый, будто кто-то специально знает, что я успела сделать один единственный укус. Я вздыхаю так, будто взваливаю на плечи целый день заново, быстро закидываю еду в рот — мясо, конечно, жёсткое, потому что почему бы и нет — и, прожёвывая на бегу, направляюсь в комнату. Там, на столе, разрывается телефон. Даша. Конечно. — Привет, красавица, — раздаётся её солнечный, по-детски лёгкий голос по ту сторону экрана. Девушка, как всегда, улыбается широко и естественно, будто у неё нет ни единой тени сомнений. — Как там протекает твоя серая питерская жизнь? — Мне кажется, ты никогда не примешь город, который я выбрала, — бурчу я, возвращаясь на кухню. Телефон в руке слегка дрожит, но я стараюсь не обращать на это внимания. Ставлю все тарелки в сторону и всё-таки сажусь за стол, чувствуя, как холод стула пробирает до позвоночника. — Ну... — подруга театрально поднимает бровь. — Конечно, Москва шла тебе больше, — парирует она, одновременно поглаживая собаку на коленях. Та смешно поднимает морду, фыркает. — Приятного аппетита. Я лишь молча киваю и начинаю ковырять вилкой свой странный «салат», будто пытаюсь найти что-то, чего там нет. Металл звенит о дно тарелки слишком громко. — Какие дела вообще? Как Лёша? — спрашиваю я, но в тот же момент слышу мужской голос на фоне — короткая фраза, смех. Она резко бросает взгляд куда-то в сторону, хмурится, словно вспомнила о чём-то неприятном, но через секунду словно натягивает улыбку обратно и поворачивается ко мне. — Да потихоньку всё, — отвечает она. — Лёшка весь в работе, я... частично тоже. — Она улыбается, но её глаза тут же теряют свет. Она будто глотает воздух, собираясь с мыслями. — Я вообще чего звонила... — она заминается, на секунду отводя взгляд. Я вижу, как её пальцы стискивают край пледа на коленях. — Вижу, плакала. У меня на мгновение перехватывает дыхание. — Ну... не самый мой любимый день в году, знаешь, — я выдыхаю и отбрасываю вилку в сторону. Та со звоном ударяется о край тарелки и падает на стол, и этот звук почему-то бьёт по нервам сильнее, чем надо. — Но у меня всё нормально, Даш, правда. — торопливо добавляю я, будто пытаюсь закрыть эту тему наглухо. — Да уж, — тихо произносит она, прищурившись. — У тебя это прям на лице написано, Влад. — Губы складываются в тонкую ниточку, голос становится мягче, но напряжённее. — Может... мне приехать? — Даш, нет! — выкрикиваю я неожиданно громко даже для самой себя. В груди что-то болезненно дёргается. — Я же сказала, что у меня всё отлично! Она молчит. Просто смотрит. И от её молчания мне становится только хуже. — Думаю... — продолжаю я уже тише, чуть хриплым голосом. — Было бы странно, если бы я сегодня ходила, улыбалась и излучала свет. — обрываю себя, словно боюсь сказать лишнее. Складываю руки на груди, будто защищаясь от неё, от разговора, от самой ситуации, и резко отворачиваюсь к балкону, где за стеклом льёт мокрый, вязкий питерский дождь. В комнате становится ощутимо тише. Даже телефон в руке кажется тяжелее. Внутри снова поднимается этот неприятный, удушающий ком — горечь, разочарование, осознание собственной вины, от которой, кажется, уже некуда бежать. Я столько раз пыталась утопить это всё в слезах, спрятать за дрожащим затяжками сигаретным дымом, будто он мог хоть ненадолго стереть реальность. Но нет. Как только становится тихо, всё возвращается с такой силой, что даже дышать тяжело. Руки бессильно опускаются, будто из них вытянули всё тепло. Взгляд тускнеет, цепляется за какие-то мелочи вокруг, только бы не проваливаться обратно в себя, но выходит плохо. В голове шумит, будто целый улей разогретых тревожных мыслей, которые носятся друг с другом, сталкиваются, ранят, жгут. И самое страшное — все эти вопросы, на которые я так отчаянно хочу услышать хоть какой-то ответ, останутся висеть в пустоте. Никто не ответит. Никогда. Никто даже не попробует. Сука. — Ты в принципе последний год этого не делаешь, — из мыслей меня вытягивает Даша и я поворачиваюсь к ней. — Останавливайся закапывать себя всё глубже и глубже. Я безмолвно смотрю в пустоту, сквозь экран. Внутри ничего. — Я понимаю, тяжело, очень. Влад, ну это же не повод ставить на себе крест и винить во всем только себя! Она права. Головой я это знаю и понимаю. Но сердце... Нет. Отказывается. — Я ценю твоё внимание, но если это всё... — я не успеваю договорить. — Значит так! Если ты не хочешь ехать в Москву и увидеться со мной, значит поедешь сюда работать! — выпаливает на одном дыхании Панфилова и я удивляюсь. На моём лице возникает удивление и я вопросительно смотрю на девушку. — Лёша мне уже неделю выносит мозг, что из команды ушёл арт-директор. И-и, — она тянет момент. — Ты у нас такая творческая девчонка, попробуй хотя бы! И почему-то я не спешу отказываться.

***

тг: джеф привет