Белая бабочка

А через несколько дней в семье Кеннеди случилось пополнение: двадцатичетырёхлетняя старшая дочь Бобби, Молли-Кэтлин, родила девочку. Не так давно Молли-Кэтлин вышла замуж за Бенджамина Холмса, представителя династии судовладельцев. Рождение ребёнка не осталось без внимания, и вся семья молодой мамы собралась в одной небольшой палате. Тут были все: Бобби и остальные двенадцать его детей. Не хватало Джеки… О, она бы обрадовалась, если бы увидела внучку… Бобби держался в стороне и смотрел на счастливую, но уставшую дочь и её мужа, который сидел рядом с ней на постели. Ласковые и нежные руки Молли-Кэтлин бережно держали новорождённого младенца. — Она на тебя похожа… Удивительно, — сказал Роберт-младший, который стоял ближе всех к койке сестры и сейчас внимательно изучал лицо новорождённой племянницы. Девочка спала, укутанная в кружевные пелёнки, иногда шевеля маленькими пальчиками на миниатюрных ладошках. — Нет, она похожа на саму себя, — сказала Молли-Кэтлин, отдавая ребёнка Бенджамину. — Я такой её себе и представляла. Она прекрасна. Супруг Молли-Кэтлин и по совместительству отец новорождённой девочки повернулся к Бобби. Тот стоял безмолвно, глядя на внучку. — Мистер Кеннеди, хотите подержать? — Бенджамин передал дочь Бобби на руки. Бобби улыбнулся, принимая кроху. Невольно вспомнился тот прекрасный момент многолетней давности, когда он сам взял на руки своего первенца. И вот он держит на руках маленькое чудо. Бобби не думал, что этот миг настанет так внезапно… Кеннеди ведь был далеко не старым человеком — ему самому было только сорок семь лет, а он уже стал дедушкой. Время пролетело очень быстро. На глазах Бобби выступили слёзы. Сейчас он понял, что означает плакать от счастья, и это было прекрасно. Так не хотелось, чтобы этот миг заканчивался. — Я хочу назвать её в честь мамы, — сказала Молли-Кэтлин, глядя на Бобби. Новорождённая на руках бывшего генпрокурора внезапно открыла глаза и взглянула на Бобби так, словно уже давно знала, кто он такой. — Джеки?.. — улыбнулся Бобби сквозь слёзы. — Красивое имя. Ей подходит. Бобби погладил кончиком пальца младенца по мягкой щёчке, и девочка в ответ издала тихое урчание.

***

1979 год Осень Нью-Йорк -------------------- Прошло достаточно времени с тех неоднозначных времён. Ничего особенного в жизни Джона больше не случилось, если не считать уже явной седины, что понемногу вытесняла из волос Кеннеди природный каштановый цвет. Морщины стали глубже, однако живость и вечная душевная молодость так и не исчезли. Недавно Джону исполнился шестьдесят второй год. Возраст его никогда не заботил, но первые признаки активно приближающейся старости уже давали о себе знать: Кеннеди стал больше утомляться, чаще хотел тишины, уходил в свои мысли, размышляя о своей разгульной молодости. Порой он усмехался уголками рта, вспоминая тот или иной забавный эпизод, и качал головой, говоря себе под нос: — Были же времена!.. Кстати, Джон уже успел стать дедушкой: два года назад Мирабель, которая всё же вышла замуж за Ричарда, родила близнецов. И обе — девочки. Старшую назвали Розой в честь прабабушки по отцовской линии, младшей дали двойное имя: Алисия-Лия. Едва взяв обеих внучек на руки, Джон осознал, как незаметно пролетела вся его жизнь: казалось, только недавно он закончил школу… А сейчас уже нянчил малышек и готовился к старости. --------------- Стоял обычный сентябрьский день. Джон, как всегда, вышел на работу и сейчас сидел в так называемой «коробке» — так он называл свой рабочий стол, окружённый четырьмя стеклянными стенами, на которых были развешены газетные вырезки и прочие важные для работы листочки с актуальными темами для дальнейших выпусков. Чтобы войти в «коробку», нужно было отодвигать в сторону четвёртую стену на манер двери в купе поезда. Джон увлечённо работал, вычёркивая грамматические ошибки и исправляя постановку знаков препинания, когда стену-дверь отодвинули в сторону и в «коробку» заглянул парень — некто из множества коллег Кеннеди. — Джек, там к тебе сын пришёл, — сообщил молодой человек Кеннеди и удалился, оставив «стенку» полуоткрытой. Джон отнял взгляд от текста, который сейчас активно редактировал. Шея уже затекла, потому пришлось повертеть головой и ответить, что скоро выйдет. Когда парень ушёл, Кеннеди снял очки (в последнее время Джон стал плохо видеть), протёр уставшие от чтения глаза и посмотрел на время. {Ага… уже обеденный перерыв. Отлично} Это значило, что ближайшие полтора часа полностью свободны. Кеннеди встал из-за своего рабочего стола, взял с вешалки пальто и поспешно вышел на улицу через запасной вход. Здание, в котором Джон работал, было небольшим, всего семь этажей, и в скором времени Кеннеди уже ступил на тротуар. Сразу же стала ощутима лёгкая осенняя прохлада, однако осень пока не спешила прогонять яркое летнее солнце, которое до сих пор сияло на чистейшем голубом небе. Оглядевшись по сторонам, Джон сразу же заметил сына: тот курил, сидя на скамейке, положив локоть на спинку. Годы прошли, изменился не только сам Джон, время также затронуло и Джона-младшего: он уже далеко не мальчик, а молодой мужчина с гладким лицом и густыми каштановыми волосами, которые на свету казались слегка рыжеватыми. С возрастом Джонни стал очень похож на отца, в особенности благодаря тому самому лёгкому прищуру задорных голубых глаз, который был у всех Кеннеди. Джон-старший подошёл к сыну. — Здравствуй, — поздоровался Кеннеди. — Что-то случилось? Обычно Джонни редко приходил просто так. Сейчас он поднялся со своего места, сделал последнюю затяжку и сказал вполголоса: — Разговор приватный. Пойдёшь со мной? Хочу тебе кое-что рассказать. --------------- Отец и сын шли по тихой аллее где-то в парке, который располагался в двух кварталах от места работы Джона. Кеннеди-младший убрал руки в карманы брюк и не спеша шёл рядом с родителем, который любовался пожелтевшими листьями в кронах высоких осин и вдыхал немного влажный древесный запах коры. В последнее время Джон обращал внимание на всё, что его окружало: он следил, как меняются времена года, как распускаются и увядают цветы, как летят птицы. Вся красота жизни была именно в таких мелочах, по мнению самого Кеннеди. — Я тебя слушаю, Джонни, — сказал в какой-то момент Джон-старший и взглянул на сына как-то по-доброму. Это значило, что всё может получиться… Младший Кеннеди вздохнул, собрался с духом и начал: — Папа, — произнёс Джон-младший уверенно. — Я хочу жениться на Олимпии. Мы очень любим друг друга, а я больше не могу скрывать её. Мы взрослые люди и совершенно осознанно делаем этот выбор. Я хочу прожить с ней всю жизнь и завести детей. Её родители согласны на этот союз, но вот что скажешь ты? Отец взглянул на сына. Чистые голубые глаза Джона-младшего отражали в себе буквально целый мир. Глаза человека могут сказать больше, чем его язык. Не зря ведь говорят, что глаза — зеркало души. А душа никогда не сможет солгать. И всё же Кеннеди нужно было удостовериться. — Ты уверен в своём выборе? — спросил Джон, скорее желая убедиться, что сын всё-таки понимает, какую ответственность берёт на себя. Джон-младший продолжал поддерживать с родителем зрительный контакт. Сейчас было важно убедить его в твёрдости своих намерений. — Нам уже по двадцать семь лет. Мы не молодеем. К тому же Олимпия со мной долгие годы и никогда меня не подводила. Конечно, я уверен в ней. — Джон-младший посмотрел на отца абсолютно серьёзно, давая понять, что всё взвесил и обдумал. Старший Кеннеди только улыбнулся и похлопал сына по плечу. Он узнавал этот юношеский блеск в глазах, эту уверенность… Так могут смотреть только истинно влюблённые. — Если ты так хочешь, я не против, — ответил Джон, улыбнувшись отпрыску. — Мне важно только то, чтобы ты был счастлив. Джон-младший расплылся в улыбке. У него даже голова немного закружилась от такого внезапного согласия… то есть не пришлось уговаривать отца? Хотя, с другой стороны, было понятно, что, скорее всего, Кеннеди не станет мешать счастью своего ребёнка. Они незаметно дошли до конца аллеи, где дорожка сворачивала обратно к выходу из парка. Остановившись у раскидистого клёна, прежде чем расстаться с сыном и вернуться на рабочее место, Джон дал наставление: — Только не совершай тех же ошибок, что допустил я в браке с твоей мамой, — Кеннеди говорил совершенно серьёзно, намекая на те, уже далеко не секретные амурные факты, которые с каждым годом всплывали всё чаще. На этом встреча завершилась. Джонни побежал к своей благоверной, а Джон пошагал в сторону здания редакции, попутно думая обо всём: об Алисии, о сыне, о так быстро промелькнувшей, как один миг, молодости. Было много нерассказанных историй. Кеннеди воздерживался от интервью, которые ему предлагали разные редакции. И уж тем более ничего не рассказывал об Алисии — сколько бы ни предлагали, всё оставалось в строжайшем секрете, в том числе подробности её ужасной смерти. Легче было молчать и переживать всё в себе, чем кричать на весь мир, как долго Алисия билась в конвульсиях во время нападения в Далласе или каково это — принимать решение о похоронах собственной жены спустя несколько часов после её смерти. Эхо Далласа преследовало Джона до сих пор. Едва он вспоминал всё то, что пришлось пережить в тот страшный ноябрь 1963 года, хотелось отмотать время назад и всё изменить. Однако Кеннеди одновременно понимал, что ничего изменить нельзя. Поэтому он вёл закрытый образ жизни и пытался «не светиться» где попало — жизнь под объективами камер была предоставлена Тедди и его семье. Джон просто хотел спокойно дожить свой век и тихо где-нибудь умереть. Ведь никто не отменял тревожные звоночки, которые всё явственнее давали о себе знать с каждым днём.