Привязанность

      Он точно знал, что привязываться нельзя. Он каждый раз напоминал себе об этом, когда сержант покидал его землянку, крепко пожав руку на прощание перед сном, чтобы вновь увидеться на утреннем построении. Глядя солдату в спину, он всегда знал, что, быть может, видит его в последний раз. И каждый раз, задумываясь на долю секунды, качал головой, будто сбрасывая туман с рассудка, напоминая себе: нельзя. На войне как на войне, может это была их последняя встреча. Думать сейчас надо о Родине, а не о себе или товарищах. Земля-мать родная зовёт, плачет, о помощи просит, где уж тут о людях думать? Жертвы есть жертвы, его так учили: бывают задания, на которые надо отправлять трупы. Знать, что отправляешь на смерть, и отправлять. Приказ есть приказ. Сказано – сделано. И сердце черствело, сердце переставало ныть, сердце остывало. Командир должен быть холоден, командир должен быть справедлив, командир должен быть твёрдо уверен в своих решениях, а иначе в батальоне будет бардак. И в батальоне Томаса Эдисона всегда царил порядок. Настолько, насколько может он быть там, где то и дело пропадают в захваченных лесах разведчики и где нашёлся влюблённый дурак.         На самом деле комбат не считал его дураком. Он с самого начала знал историю любви Лизоньки и рядового, угодившего в разведотряд, видимо, по какой-то случайности, просто потому что был очень умным, разбирался в чертежах и знал немецкий. И сколько бы сержант ни поносил паренька, комбат не вмешивался, наблюдая, как дела идут своим чередом. В лагере человеческие взаимоотношения есть человеческие взаимоотношения, война ни война – а люди всё живые, со своими страстями и помыслами. Комбат не был против того, что в лагере сошлась пара. В конце концов, пока солдату есть, ради чего жить, он будет стоять до последнего вздоха. Если ему есть, кого защищать, он ни за что не продаст Родину.          Правда, одну ошибку влюблённые всё же совершили. Привязались друг к другу. Хотя можно ли назвать любовь ошибкой? Томас иногда задавался этим вопросом, когда отвлекался от работы, но старался сразу выбросить эти мысли из головы, откладывая в долгий ящик: войну выиграем, тогда будет время помусолить. А пока в окопе сидим, так и нечего думать – воевать надо.  Зачем думать о будущем, если его не будет? Добыть его надо сначала, потом и кровью из вражьих лап вырвать, а там и подумать можно будет, как дальше жить и что дальше делать.         – Товарищ офицер, как же вас к награде представили с вашей-то родословной? – с улыбкой спрашивал сержант, беря в руки чашку, в которую Томас только что налил воды из кипятильника. Чай был не крепкий, настоянный прямо на собранных в лесочке травах.         Мужчина, присевший на свой стул, тоже слегка усмехнулся, взглянув на собеседника. То была прохладная майская ночь, они уже не первый год воевали и совсем не знали, сколько ещё километров им предстоит пройти на пути к счастливому будущему. Офицер был крепко сложенным блондином тридцати лет, а левый глаз его скрывала повязка.         – С моей родословной? А что с ней такое? Слышал, мой тёзка, Томас Эдисон, лампочку придумал. Может я родственник его, – мужчина поправил очки. Он любил эти ночные беседы, они помогали прочистить голову и успокоить нервы после тяжёлого дня.         – Ха-ха, нет, товарищ офицер, но с именем вашим, конечно, я бы вас командиром батальона никогда не назначил, – продолжал лукаво улыбаться сержант. Он был немного младше Томаса, но в бою показывал себя бесстрашно, а отряд свой держал в совершенной строгости.         – Что же вы, товарищ сержант, так злобно и про начальство. Рапорт на вас напишу на имя самого Иосифа Виссарионовича, пусть он узнает, как вы начальнику хамите, – с лёгкой руки Эдисона сержант давно уже позволял себе менее формальное общение на этих ночных чаепитиях, но ввернуть шпильку всегда было приятно, тем более, когда собеседник был такой находчивый.         – Да, пора меня менять, надеюсь вы лично отведёте меня к фюреру и бросите под дверь, как озябшего щенка.         – Учитывая количество шуток, ежедневно выдаваемых солдатами о вашей схожести с собакой, товарищ сержант, я бы придержал язык за зубами и не подкидывал начальству лишние идеи, – несомненно, блондину равных в умении вести беседу не было.         – Признаю, победили, товарищ комбат, – кивнул сержант, протягивая мужчине руку. Тот ответил крепким рукопожатием и, улыбнувшись глазом, второй рукой похлопал ладонь парня с тыльной стороны.         – Не на того напали, товарищ Михаил.         Они часто общались вот так: вроде и по-дружески, но казалось, что ещё бы чуть-чуть, если бы не было обязательств, запретов, предрассудков и дел, и может быть…         – А вы писем из дома не получаете? – отбросив шутливую спесь, сержант снова стал пить чай, как и офицер. Тот помолчал некоторое время, прежде чем ответить.         – Нет. А вы? – мужчина задумчиво смотрел куда-то в стену, да и с лица сержанта уже исчезла та весёлая улыбка.         – И я нет.         Сидели молча, задумавшись о чём-то своём. А может, об общем, как знать.         – Мне и не от кого получать уже. Все в Смоленске были, – мрачно и тихо прозвучал голос Михаила.         – Мне жаль.         – В каждом доме горе, не такой уж я особенный. Думаю только, куда возвращаться, когда всё это кончится. Дома-то нет больше, – покачал головой сержант, тяжело вздыхая.         – Поедем вместе в Москву. Чай не забудет о нас товарищ Сталин, приютит.           И готовы были сорваться с языка слова, готово было сорваться это подлое «А вы верите, что мы вернёмся?», но Михаил только поднял глаза и промолчал. А Томас и так всё видел по глазам.          – Родина нас не забудет. А на той земле, где мы сейчас кровь льём, когда-нибудь советские люди ходить будут, и помнить будут, кто за эту землю жизнь положил, и имена их знать будут. А вы, товарищ Михаил, ещё внукам своим медали будете показывать, чтоб они гордились вашими подвигами и не забывали, каким трудом им детство счастливое досталось.         – О нет, товарищ офицер… Если и пройду я войну, то никогда и никому я о ней не расскажу. Долг есть – Родину защищать. Но никогда я не скажу, что людей убивать – великий подвиг.         И замолчали. Думали. Возразить было нечего. Томас сам всё прекрасно понимал. Да, если бы война закончилась прямо завтра, он и сам бы ни за что не захотел о ней вспоминать, потому что то был не подвиг, то была трагедия. Тела детские изуродованные, люди пленённые, тела выпотрошенные, ошмётки человеческие на земле. Нет. Эти картины он бы запер в самом дальнем углу памяти, закрыв на замок, и больше никогда не открывал. Сердце снаружи-то зачерствело, а внутри всё ещё билось.         И после того, как Михаил ушёл, пожав Томасу руку на прощание, офицер ещё долго сидел за столом. Он обещал себе, что не привяжется. Да, друг, да, товарищ, но он всё ещё сержант, а Том всё ещё комбат. Он всё ещё должен был отправлять Михаила на задания, зная, что в один день он может не вернуться. Он должен был пожимать ему руку, не зная, делает ли это в последний раз. На войне как на войне. И сколько бы он ни убеждал себя в обратном, в глубине души он прекрасно знал, что привязался, и, если бы однажды Миша не вернулся с задания, он бы винил в этом только себя.