Явилась — черти принесли

      Лето 196... или 197... какого-то года.       Жара царит на смоленских улицах. Гудят шмели. Широкая соломенная шляпа не столько защищает от солнца, сколько сминает аккуратные кудри.       Ольга, припарковав у бордюра нежно-голубой ГАЗ-21, идёт по знакомой дорожке между двумя палисадниками, засаженными растрёпанными садовыми розами. Она суёт в замочную скважину старый ключ и выдыхает: подходит.       В прихожей чисто, на самодельной обувной полке стоит несколько пар мужской обуви. Ольга хмурится, не узнавая чужие ботинки и тапки и не видя знакомых туфель.       — Ау! — зовёт она, и старые стены заглушают эхо её голоса. — Есть кто дома?       Ей отвечают тишина и лёгкий сквозняк по полу. Ольга пробует одну дверь — открывается кухня, вторую — заперто. Она поджимает губы и открывает третью дверь — в комнату Кривича, привычно заставленную и захламлённую. За окном, приподняв занавеску, она видит и самого хозяина: тот, одетый по-летнему в лёгкие, светлые рубашку и брюки, в белой панамке, задумчиво бродит по скромному огородику с лейкой в руках.       Ольга обходит дом. Каблуки сливочно-белых «лодочек» осторожно стучат по бетонной отмостке и доскам, служащим дорожкой между посадок.       — Явилась, — со вздохом, не оборачиваясь, констатирует Кривич.       — Добрый день, — она останавливается на полпути, поставив по-модельному ноги на служащей дорожкой доске и скромно сложив руки.       Кривич поднимает на неё глаза, придирчиво оглядывает туфли, белое в чёрный горох платье и слишком большую для буднего дня шляпу на немодно распущенных локонах.       — Черти принесли, — тянет он ворчливо. — Сто лет не виделись — и тут на тебе! На кой припёрлась?       — И я рада вас видеть, — она чуть кривит в раздражении рот, но по-прежнему остаётся вежлива.       — А мы вас — нет, — разводит он руками. — Но что поделать… Раз притащилась, закон старый велит привечать, — Кривич распрямляется и, шагнув, наступает на край доски, на которой стоит Ольга. Под его немалым весом доска кренится, Ольга теряет равновесие и вынужденно ступает в мокрый грунт. Кривич хихикает в ответ на её вскрик и всё же подаёт руку, помогает устоять. — Идём, поговорим, — приглашает он и нарочито хромая следует впереди неё в дом.       — К вам входишь — как в прошлое, — говорит она, разуваясь на пороге и досадливо осматривая испачканную обувь. — Ничего не изменилось.       — А чего ему меняться-то, ежели всё хорошо? — добро вопрошает Кривич. И тут же едко интересуется, обернувшись к ней на ходу: — Гостинцев привезла?       — Нет. Жара, кровь за час свернётся, — она бросает на спинку стула шляпу.       — Будто без тебя кровушки не раздобудем! Тьфу, скареда. Ну, — он кивает на стул, — садись. Рассказывай, что стряслось, что за беда?       — Как будто я к вам только с бедой прихожу, — Ольга опирается локтями на стол и поджимает босые ноги: в доме всё же прохладно, несмотря на жару снаружи.       — Ты-то? — Кривич достаёт из новенького холодильника бутылку, полную по горлышко крови. — А то нет? Хорошего от тебя и не жди, — ворчит он, разливая кровь по чашкам. — Давай, не тяни, рассказывай, и без этих твоих «соскучилась».       Ольга усмехается про себя: «На удивление — соскучилась. Но раз не хочешь об этом знать — не знай».       — Проблема у меня. Не выгляжу я на свои паспортные пятьдесят два, как ни стараюсь, — она кокетливо складывает руки и опускает на них подбородок.       Кривич отзеркаливает её позу и хмыкает.       — Не могу поспорить — не выглядишь, — кивает он. — Тебе-то, поди, уже за сотню, никто не молодеет.       Ольга растягивает губы в улыбке, делая вид, что оценила шутку.       — Один раз можно что-то объяснить, отшутиться, — продолжает она, — ну два, ну десяти людям как-то объяснить, убедить... Но на меня уже два раза подозрительно косились милиционеры, три раза подозревали в подделке прав... Одним словом, мне нужны документы, — подытоживает она.       — А! Документы! — Кривич будто и не ожидал этого слова услышать.       — Ну да, — подтверждает Ольга как само собой разумеющееся.       — Небось полный комплект? — уточняет он, поднимаясь со стула.       — Самый полный из возможных, — почти пропевает она.       — А как же, — разводит Кривич руками, — ты «всё сама»? На кой леший тебе семья? Только мешаются под ногами! На кой леший хранители — только запрещают всё? Насочиняли тут правил идиотских? То нельзя, это нельзя, легенду жри, какую дали... — Говоря, он всё ближе и ближе подходит к Ольге, которая застыла, сидя на стуле, перед ним как перед удавом. — За каким хреном это скрытничанье? А?! — он наклоняется к ней, почти касаясь своим носом её. — Так вот и чеши отсюда, туда, иде тебя вир носил все эти пятнадцать лет! Иди ты прочь отседа к немочи , поскудь , лярва столичная! Сама — так сама!       Ольга не успевает толком сообразить — её рука рефлекторно взмывает вверх, и Кривич отлетает к противоположной стене.       — Le vieux brutal! — Она мгновенно оказывается рядом, прижимает коленом его плечо, чтобы не мог выбраться. — Что ж, простите мою плохую память, — говорит она негромко и сдержанно, — сама — так сама. Пока!       Ольга убирает колено, делает шаг к выходу.       — Да стой ты, заполошная! — Кривич хватает её за ногу и притягивает к себе так резко, что Ольга едва не падает, удерживается, лишь кое-как уперевшись в стену обеими ладонями. — Прям сразу — и пока! — он свободной рукой щупает свою челюсть. — Ото сразу — и по мурзам получил , было бы за що... Ишь какая рука тяжёлая! Как же ж живые-то мужики от тебя целыми уходят? Жанчик-то говаривал: горазда ты оплеухи развешивать.       — Живые меня так не бесят, — цедит Ольга, неловко подпрыгивая на одной ноге, пытаясь встать ровнее.       — Оль, ну ты ж понимаешь: документы, легенда — это же всё только для семьи, — толкует ей Кривич, и не думая отпускать.       — А я будто не семья? — искренне поражается Ольга. — Да я даже до сих пор замужем за Жаном! Нам вообще невозможно развестись!       — Так-то оно так, а вот у нас новый хранитель — молодой ещё, зелёный, не в курсе он этих подробностей...       — Да я за тобой даже замужем! — перебивает его Ольга, возмущаясь.       — Ну тот я, за кем ты замужем, помер уже, — говорит Кривич, поднимает глаза вверх и встречается с ней взглядом. — По документам помер.       — Я снова вдова.       — Снова.       — И ты мне не поможешь.       — Да помогу я тебе, что ты заладила!       Ольга вздыхает.       — Оплату за помощь теперь ты с меня так возьмёшь? — уточняет она и на недоумённый взгляд Кривича приподнимает подол платья, демонстрируя, как высоко уже забралась его рука.       — Тьфу ты. По старой дружбе. По большой старой дружбе. Помогу. А это, — он лезет рукой совсем уж непристойно, — я получу от тебя и так. По большой старой любви.       — Ой, только давай без вот этих твоих «соскучился», — Ольга улыбается, но почти тут же улыбка пропадает с её лица и она отскакивает от Кривича: в коридоре слышен хлопок двери и чьи-то шаги.       — Дед Слав, это мы! — громко произносит незнакомый голос.       — Это кто?! — одними губами спрашивает Ольга.       — Кто надо, — шипит поднявшийся на ноги Кривич. С нажимом бросает: — Сиди, — и она послушно опускается на свой стул.       Кривич тоже садится, а в дверях появляются два незнакомых Ольге паренька.       — Здрасте...       — Здрасте, здрасте. Оля, а это — наши хранители. Ну, то есть, товарища хранителя подчинённые. Поселились тут. Временно.       — Ils s'appellent «petit déjeuner» et «dîner»? — уточняет Ольга.       — Вася и Петя их зовут, — раздражается Кривич. — А это, ребятки, — он указывает ладонью на Ольгу, — наша графиня приехала. Вернулась, значит.       — А. Здрасте, — оба паренька настолько бесцеремонно пялятся на неё, что Ольга невольно поправляет платье и волосы.       — В общем, вы давненько хотели отгул по вампирской линии, так? — деловито вопрошает Кривич. — Вот и получите. Идите, доложите шефу, завтра в обед мы к нему явимся, будем разговор говорить. А пока свои вопросы порешаем, — он угрожающе наклоняется к Ольге. Та вопросительно смотрит на него, а затем оборачивается ко всё ещё замирающим в коридоре «хранителям».       — Мальчики, — тянет она с ленцой, — идите, погуляйте. До завтра. Или денька три... — Когда те, наконец, уходят, она непонимающе смотрит на Кривича: — А что это они так на меня реагируют? Что не так?       — Так помер же СанСаныч, — поясняет Кривич, — а наследник его молодой. Про тебя знает только по слухам, а слухи-то — ого-го! Вот и вся его компания хранительская — впечатлена одним именем графини Воронцовой.       Ольга самодовольно хмыкает.       — Тебе тоже одного имени хватает для впечатления? — спрашивает она.       — Я тебе попозже даже стихи про имена почитаю, если захочешь, — обещает Кривич и, обойдя стол, легонько хлопает её по плечу. — Идём-идём, нечего тут, как дикарям, развратничать. ×××       Ольга тянется на кровати, касается руками изголовья и сбивает ногами одеяло в конце.       — А где Жан? — спрашивает она. — Уже рабочий день окончен. И Аннушка твоя? Где все? Дежурят, что ли? — Ольга тихо смеётся. — Поэтому, — она ведёт ладонью по спине сидящего на краю Кривича, — ты так смел?       — Может, и дежурят, — ворчит тот. — Мне откуда знать?       — М, — Ольга чуть вскидывает удивлённо брови, — с чего это ты ослабил контроль? С каких пор ты не в курсе подробностей жизни семейства?       — Всё я в курсе, — раздражается он. — Сложновато, знаешь, совать нос во все дырки на расстоянии.       — На каком расстоянии? — уточняет Ольга, пробегая пальцами по его позвоночнику.       — На таком!       — Да это я — на таком расстоянии, но и то ты уже всё-всё выспросил... — Её рука треплет его седой затылок. — А где они? Где Жан? Анна?       — В Ельце.       — Как жизнь кащеева? — смеётся она созвучию.       — Город такой есть — Елец.       — Я знаю. Тьмутаракань, а не город. Что они там забыли?       — Живут они там.       — Жи...вут... — повторяет Ольга, убирает руку и откидывается на подушку, думая о своём.       — Говорят тебе: молодой хранитель, как смог пристроить, так и пристроил, что ты хошь! — Кривич пытается разглядеть её через плечо.       — С ума сойти, как удобно пристроил... Это же... Под Орлом? Брянском?..       — Под Липецком. И не под, а самый что ни на есть райцентр! — Кривич обижается за Елец почти как за свой Смоленск. — И Жанчик, и Аннушка, и Петруха — все там. Один я тут остался, да и ко мне — вон, стражу приставили.       — А кто такой Петруха?       — Механизатор один знатный.       — Поняла, не продолжай. А к ним там тоже стражу приставили?       — Да есть соглядатаи у товарища хранителя.       — И... Как они там живут? — Ольга нервно облизывает губы.       — Хорошо живут. Аннушка вон замуж выскочила.       — За кого? — Ольгин голос чуть вздрагивает.       — Да за полковника какого-то. Квартиру давеча получили.       Ольга незаметно выдыхает.       — А Жан?       — Днюёт и ночует в своей лекарне. В коммуналке комнату имеет — не заходит, почитай, вроде даже кому-то сдать хотел. А Петруха...       — Слав, — перебивает Ольга.       — М?       — Давай съездим к ним в гости?       — К Жанчику, что ли?       — Угу.       — Гостинец надо. А то что ты — с пустыми руками!       — Я пятнадцать лет дома не была. Я и не знаю, что ему надо.       — Ну так придумай! В гости она намылилась! Ишь ты, наглая морда! Я-то ладно, я переживу, а Жанчик?       — Господи, да не дитё он, ваш Жанчик. И потом, к нему приеду я — разве мало?       — А если мало?       — А уже мало?       Оба с минуту разглядывают друг друга: Кривич — делано-оценивающе, Ольга — тревожно.       — Даже слишком, для его французской морды, — заключает он.       — Тем более — поехали, — оживляется Ольга.       — Прям щас?!       — Да хотя бы.       — Ночь на дворе. Завтра к хранителю обещались.       — После хранителя. На твоей или на моей?.. ×××       Жан с тревогой заскакивает в дом. Он собирался привычно задержаться в больнице, но ему позвонили: родственник приехал в гости, а дедулю просто так с насиженного места не сдвинешь. Значит, повод весомый.       На полпути в длинном коридоре его кто-то отвлекает: опять звонок. У Жана даже дёргается глаз, но взяв трубку, он переводит дух: Анна.       — Привет, да! Что случилось?.. Да?.. — Жан задумчиво ерошит отросшие, чуть вьющиеся волосы. — Да что ты!.. Ахаха... Хорошо, я приеду. Я не один буду, так пойдёт?.. Тебе точно понравится!       Жан кладёт трубку и уже поспокойнее идёт к себе. Он бесшумно открывает дверь и замирает на пороге.       — Слав, да они мне сейчас дворники выломают! — возмущается Ольга, сидя на подоконнике и наполовину высунувшись из окна.       — Да кто там тебе что выломает! — Кривич жмётся к ней и тоже старается выглянуть. — Э! Ты глянь, шельмецы!       — Слав, я пойду их сожру!       — Ну не на глазах у всех же! Э! — Кривич кричит в окно и угрожающе размахивает кулаком.       — Хватит орать как базарная баба! — шипит на него Ольга. — Им всё равно, что им от твоего крика? Нет, ты посмотри, они антенну откручивают! Ну я им сейчас!       — Тих-тих-тих! — Кривич останавливает её за руку. — Я сам! О, Жанчик, привет, постой тут минуту, я сейчас, — выпаливает он скороговоркой и незаметной тенью проскальзывает по коридору, по лестнице вниз, на улицу. Следом за ним спешит Ольга, на ходу поясняя Жану:       — Твои хулиганы мне сейчас машину раскрутят на запчасти. Сейчас, решим и назад.       — Да почему — мои?! — удивляется Жан и несётся тоже вниз.       Голубой ГАЗ оккупировало штук пять пацанов лет десяти: яркий, блестящий, необычный для здешних улиц он не просто привлекал внимание, на полдня этот автомобиль стал местной достопримечательностью.       — Да я вас!.. — Кривич собственноручно ссаживает пару ребят с кузова на землю, кому-то отвешивает подзатыльник — «Слава, не трогай их, потом виноват будешь!» — кого-то пугает весёлым оскалом — «Дедуль, хватит, сплетни пойдут!» — и в конце концов отбивает машину у любопытной детворы. — Устроили тут конструктор! Ай-я-я-яй! — он осматривает пострадавшие дворники, поправляет антенну на крыше. — Ну ты подумай! — достаёт платок и оттирает хромированную полосу на крыле. — Тебе какой жестянщик это клепал?! — ругается уже на Ольгу. — Ишь, и не настачишься на неё!..       — Деда, обычная машинка, только новенькая, — успокаивает его Жан. — Идёмте домой, ну же, уже и так ославились на весь район.       — Да что ты понимаешь! — отталкивает его Кривич. — Вот смотри: такого у нормальной машины нет и не бывает! — он тычет то в одну деталь, то в другую.       — Слав, обычная машинка, только кузов — экспортный, — уговаривает его с другой стороны Ольга. — Бракованный, смотри, вот тут вмятина, — она ведёт пальцем по кузову, а Жан моргает «Какая вмятина? Что она там увидела?». — Жаль, двигатель наш пришлось поставить.       — А что так? — интересуется Кривич.       — Финнам идёт форсированный, а на нашем бензине он за пять минут сгорит.       — С ума сойти! А как паспорт получить — так у ней проблема!       — Паспорт — ерунда, ты на права сдавать пробовал?       — А что, на них надо что-то сдавать?..       — Вы не нашли времени раньше обсудить свои железяки? — бурчит Жан, прерывая их живой разговор.       — Мы к тебе в гости ехали, — Кривич смотрит на него как на дурака, — нам некогда было железяки обсуждать!       — А, ну понятно, в гости. Добро пожаловать, незваные! — Жан отвешивает шутливый поклон, будто гнётся шарнирная кукла. — Раз доехали, то, конечно, форсированный двигатель сразу стал важнее.       — Идём.       Ольга берёт его под руку и ведёт наверх, мимо любопытных соседей.       В комнате Жан ногой подтягивает к столу стулья, расставленные по всем углам.       — Хорошо, крови взял побольше, — говорит он, выставляя две бутыли. Потом задумчиво заглядывает в шкаф. — Чашек, правда, раз и обчёлся...       В шкафу — четыре разные чашки, две из которых оказываются надколоты.       — Посуда за нами, — торопливо заявляет Кривич, и об стол звякает коробка.       — Не хрустали, — добавляет Ольга, — но прилично.       Жан улыбается.       — Как в молодость вернулся, — замечает он. — Помните, как вы с чашками своими носились, бокалами менялись, мерялись? Славно жили... — Он отвлекается на кровь и замолкает. — За встречу?..       Звякают фарфоровые чашки с розовыми цветками.       — Ну, как живёшь? — интересуется Кривич. — Как успехи?       — Да потихоньку... — Жан прячет глаза, заглядывая в опустевшую чашку, и вспоминает: — А! Анна звонила; у её сослуживца день рожденья, зовёт всех в соседний дачный посёлок. Вроде бы там у него родители, у них домик... Поедем? Она не против, если я буду не один.       У Ольги чуть заметно вздрагивают губы, и Кривич осторожно касается под столом её руки.       — Что б и не съездить? — соглашается он. — Развеемси. Давненько я на природе не был, всё город да город... Как там?.. Каменные джунгли!       — Смоленск разве что на каменный перелесок похож, — не удерживается от ехидства Ольга. — А тут так и вообще — три кирпичные сосны.       — Нет так нет, — Жан, не поддерживая перепалку, пожимает плечами. И, осуждающе глядя на неё, добавляет: — Хотя это невежливо.       — Почему сразу нет-то?! — спорит Кривич. — Вам опосля того, как бошки об свои джунгли поразбивали, не помешает свежий воздух! Давайте, подымаемся, едем! — Он решительно встаёт и нехорошо смотрит на не двинувшихся Жана и Ольгу. — Чё расселись?! Поехали, я сказал!       Ольга поднимается первой и решительно выходит из комнаты.       Она уже за рулём, когда Жан и Кривич ещё долго и бестолково спорят, кому куда сесть. Наконец Кривич плюхается на переднее сиденье, а Жан устраивается сзади.       — Надо заехать тортик купить, — беспокоится он.       — И без тебя тортиков купят, — не соглашается Ольга.       — Хотя бы конфет. Неприлично с пустыми руками. Подарок хоть какой...       Ольга нехорошо смотрит на него в зеркало.       — Незнакомому человеку? Коробки конфет хватит.       — Оль, ну что ты такая жадная? — укоряет Кривич. — Как будто с собой в могилу добро утащить собралась. Сейчас по пути найдём что... Всё, вперёд!       Жан неудержимо болтает всю дорогу, пересказывая мелочи больничной жизни. Ольга хмурится и слушает вполуха: «Может, обидеться на него, эгоиста?.. Но ведь просто боится... Да? Боится?.. Или правда не хочет ничего знать?.. Чёрт...»       В двух километрах от города их тормозит ГАИ.       — Жан, сумку подай, — просит она, протянув руку через плечо.       — Ты могла бы и без этого, — замечает Кривич.       — Нечего злоупотреблять, — повторяет она его старую фразу и выходит из машины.       Жан быстро тянется через сиденье к Кривичу.       — Зачем она вернулась?       — Просит помочь с легендой. Говорит, не выгляжу на паспортные пятьдесят с гаком, ни одна контора уже не верит.       — Она-то? П...просит? — запинается и думает Жан. — На неё непохоже. И, давай честно, дедуль: она среди нас чуть ли не единственная, кто действительно может сделать всё сама.       — Ну а что, по-твоему?..       — А ты уже согласился помочь?       — Так будто я что могу, — юлит Кривич. — То всё к хранителю вопросы.       — Но будто тебе хранитель откажет.       — Мне-то, может, и не откажет. А нашу графиню он первый раз видит — тут ещё неизвестно...       Ольга усаживается обратно и бросает сумку с документами на заднее сиденье.       — Ну как? — интересуется Кривич.       — Милый мальчик, зовут Пашей, не женат, двадцать пять лет... — отчитывается она.       — Поняли, — поджимает губы Кривич. — Поехали.       — Далеко?       — Третий километр и направо, — напоминает Жан.       Солнце уже почти село, когда они проезжают лесополосу и тормозят у небольшого дачного домика. Ольга паркуется между чужими «волгами». Погрустневший и молчаливый Жан выбирается на воздух, пока Ольга тянет время, закрывая машину.       — Здрасте, а вы к кому, товарищи? — окликает их кто-то.       — Нас Аня Петрова пригласила, то есть Смирнова, — отвечает Жан.       — А! Аня!!! Твои наконец прикатили!..       — Аня у нас вечно то «Петровна», то «Петрова», — негромко говорит Ольга Кривичу. — Вот уж кого любят хранители.       — А тебе что жаловаться? Сколько раз паспорт на родное имя получала, а?       — Напомнить, что за имя мне подсунули наши драгоценные хранители в прошлый раз?.. Я до сих пор с ним живу, между прочим...       — Но как-то не особо и пользуешься им, а, Олечка?       — Дедуля, — окликает Жан, останавливая спор, и машет рукой, зазывая идти за собой. Ольга с извращённым удовольствием наблюдает, как меняется лицо светловолосой и худенькой правильной девочки Ани при их появлении: освещается радостью при виде Кривича и изумлённо, растерянно, недовольно вытягивается при виде самой Ольги.       — Привет, — она улыбается заученно-приветливо, так, как выучилась ещё в юности улыбаться всё равно кому, и намеренно не вслушивается в Анины слова — ужасно не хочется ссориться, а то, как искажается у той лицо, когда, игнорируя её, Ольга отвечает случайному поздоровавшемуся гостю, полностью примиряет её эго с ситуацией.       Темнеет быстро. Горит костёр, горят окна дачного домика. Тлеют угли в мангале, до самой речки разносится яркий запах шашлыка. Гудит улей гостей, стучат походные металлические кружки с чаем и водкой, плеск воды мешается со взрывами хохота.       Тянет едва заметно ароматом ночных цветов. Звёзды с неба, кажется, можно собирать в пригоршни. Ещё тепло, ещё далеко до предрассветной прохлады. В вершинах деревьев шелестит листвой лёгкий ветерок, шуршит под ногами прибрежный песок, кто-то живой и крошечный плюхает в реке, перекликаясь со сверчками в траве.       — Где ты была?       От резкого, злого вопроса Анны Ольга вздрагивает.       — Гуляла, — коротко отвечает она, намереваясь пройти мимо, но Анна удерживает её за плечо.       — Я знаю, что твои прогулки обычно плохо заканчиваются, — она говорит резко, сухо, встревоженно.       — Ну ты сначала найди, чем моя сегодняшняя прогулка закончилась, а потом приходи арестовывать, — флегматично замечает Ольга, даже не пытаясь освободиться от цепкой хватки.       — Тебе сложно ответить на вопрос? Или ты считаешь, что твой ответ не устроит меня как следователя?       Ольга поднимает глаза в небо, к звёздам, всё ещё готовым упасть прямо в ладони.       — Я гуляла на берегу, товарищ следователь. Можете убедиться, взглянув на мои туфли, — её «лодочки» и правда перепачканы песком — совсем не годны для таких прогулок. — Меня видело по крайней мере человек пять: звали купаться, прыгать через костёр, что-то там ещё. Я их убедила, что не стоит мешать пожилой женщине сидеть на бревнышке в темноте. Достаточно подробно объяснила?..       Анна отпускает её руку и кивает. Ольга кривит губы в усмешке.       — Дедуля сказал, что у тебя проблемы с документами.       — Товарищ капитан... Или майор?       — Капитан.       — Так вот, товарищ капитан. На допрос — вызывайте повесткой.       Анна наклоняет голову и недовольно поджимает губы.       — Учти, хранитель тебя, скорее всего, сюда загонит.       — Ну прости, нарушу ваше мирное существование. Развею слегка провинциальную скучищу.       — Когда решишь снова сбежать, я лично помогу тебе добраться до твоего любимого столичного веселья.       — Тогда начни прямо сейчас и скажи мне, где Жан и ваш дедуля.       — Тебе они зачем?       — Я их всё-таки сюда привезла. Несу ответственность доставить обратно.       — А. Наверно, раз они под твоей ответственностью, поэтому Жана девочки накормили шашлыками.       — За его девочек я не отвечаю, с ними он сам справляется — ты в этом на своём опыте убедилась, нет?       Ольга чуть наклоняет голову набок, наблюдая, как закипает Анна.       — Они с дедом за сараем, в малине.       Ольга кивает и уходит.       За сараем и правда буйно растет малина. Ольга срывает пару ягод, растирает их между пальцами и коротко касается своих губ — лишь ощутить давно забытый вкус. В темноте видно плохо, но, как по команде, к ней поворачивают головы два знакомых силуэта.       — От кого прячетесь? — невинно интересуется она.       — От дури маркизовой, — ворчит Кривич. — Ты-то чего по углам шукаешь?       — Поехали домой.       Ольге ужасно неуютно. Глаза привыкли к темноте, и видно, как неловко жмётся на выступе у стены непривычно молчаливый Жан.       — Щас, откачаем только дурака французского.       — Дед, ну хватит, — просит тот. — Я знаю, я понимаю, дал маху.       — Хорошо, я проверю машину, будете готовы — поедем, — коротко говорит Ольга и исчезает.       Кривич толкает Жана:       — На что спорим, что притащит тебе ужин?       — Да ладно. На глазах у всех?!       — Ну так для тебя же, ну.       — Да нет, не может быть... Ты видел — она же пришла посмеяться над моей глупостью...       — Хоть десять рублей.       — Двадцать, и она правда ждёт нас в машине.       — Притащит тебе ужин.       Она возвращается не одна: мило беседуя с едва знакомой девушкой, Ольга пропускает её вперёд и на ходу коротко впивается в её шею.       — Держи, — она толкает потерявшую сознание жертву к Жану, — поешь нормально.       — Я же говорил, — Кривич бы и развёл руками, но «ужин» приходится поддержать ему. — А ты чего там говорила про домой?       — Мне надоело. Скучно, — Ольга косится на беззастенчиво пьющего кровь Жана. — Если поедете со мной — через полчаса у машины. Нет — на Анне доберётесь.       — Мы с тобой, Олечка, — быстро определяется Кривич. — Через полчаса.       Уже за полночь. Затихает и праздник. Кто-то уехал, кто-то устроился ночевать в домике, сарае или своей машине, а кто-то — резко хватает Ольгу за плечо. Она едва удерживается, чтобы не оскалиться, но это всего лишь именинник: «А Анечка нас так толком и не познакомила...»       Ольгу, не слушая и тем более — не глядя на неё, тащат в домик, что-то рассказывают про погоду, её — её! — красивые глаза и что-то, что край как необходимо показать. Ольга тихо рычит, готовясь впиться клыками в шею настырного пьяного человека, но останавливает чужое присутствие: в домике уже толкается то ли трое, то ли четверо гостей, оставшихся с ночёвкой.       — Вы простите товарища, — талдычит ей кто-то в самое ухо, — у нас чай на травах, садитесь, с коньячком... Что вы, в самом деле, куда вы собрались ночью... Всем места хватит... А знаете, мы сейчас до утра как загудим...       Ольга извиняется и выскальзывает из неугомонного окружения, но снова попадает в лапы именинника.       — У вас такие пьяные глаза, — говорит она и обхватывает ладонями его лицо, — вы сейчас забудете о гостях и пойдёте спать. Пуф! — она поздно замечает, что за ней наблюдает кто-то из гостей, и завершает своё внушение лёгким эффектным жестом, после которого осоловевший пьяница послушно идёт в комнату на заплетающихся ногах и действительно укладывается на диван.       — С ума сойти, это вы что, это вы гипнотизёр? — спрашивают её. — А покажите, а можно...       — Всё можно. Нет здесь гипнотизёров, только женщина, умеющая разговаривать с пьяными, — Ольга наконец касается дверной ручки.       — Да в самом деле, куда вы в ночь...       Её не отпускают даже за порогом, и она почти радуется, когда, обернувшись, натыкается на Кривича.       — А мы тебя потеряли, — простодушно заявляет тот.       — Вы не волнуйтесь, товарищи, — заверяют его и Жана гости, — вашу девушку никто не обижает, у нас всё хорошо...       — Наша девушка сама кого хочешь обидит, — отрезает Анна. Они почти волоком оттаскивают Ольгу в сторону. — Что ты там забыла?       — Оль, мы договаривались у машины, — обижается Жан.       — Да не трогала я ваших товарищей, — Ольга выставляет перед собой ладони, то ли защищаясь, то ли в порыве честности. — Сами затащили меня, пьянчуги, я же не могу сразу всех убедить, как им пора баю-бай.       — Они не пьянчуги, они нормальные, у них просто праздник, — теперь уже Анна обижается.       — Вот пойди и посмотри на своих нормальных, только сама ими потом рули, — Ольга обходит её и направляется к машине. — Adieu!       Она не с первого раза попадает в замочную скважину.       — Век не общалась с пьяными людьми.       — Ну, не век, не преувеличивай, — замечает Жан.       — Полвека — точно. Тьфу!       Ключи со звоном падают на землю. Ольга наклоняется, чтобы их найти, но связку раньше неё отталкивает ногой Кривич.       — Я сам поведу. Садись давай.       Она не спорит. Она устало садится на пассажирское место и отстранённо смотрит во тьму за окном, пока он выруливает на трассу.       — А что это? — спрашивает Кривич после нескольких минут тишины. — Бензин заканчивается.       — Естественно, — фыркает Ольга, — весь день гоняем, ещё и за город. Бак не бездонный.       — Ай-я-я-яй, встанем в самый неподходящий момент...       — В багажнике канистра, — лениво бросает она. — Полная.       — Так бы и сказала, — Кривич медленно едет по трассе, ища место для стоянки. Он сворачивает на узкую просёлочную дорогу, заруливает за высокий кустарник и останавливается, гася фары.       — Ты куда нас завёз? — крутит головой Ольга. — Что, нельзя у обочины встать?       — Чтоб каждая тварь дорожная полуночная на нас обращала внимание? Милиция опять же. Нет уж, не заправилась вовремя — терпи. Давай, показывай, что там за канистра.       Ольга почти смирилась, что канистру доставать приходится ей самой. В больших неудобных перчатках она тянет её к бензобаку, пока Жан довольно потягивается перед широким полем пшеницы, а Кривич топчется вокруг, ворча. Ольга откручивает крышку бензобака, хочет обернуться за канистрой и оказывается зажатой двумя спутниками возле машины.       — Рассказывай, — требует Жан.       — Что рассказывать? — теряется Ольга, панически ища и не находя щель для побега.       — А всё, — кивает Кривич, — с самого начала рассказывай.       — С какого именно начала? И с чего вдруг такой допрос? — она тянет время, пытаясь сориентироваться.       — Ты днём бросила на заднее сиденье сумку, — говорит Жан, — открытую. Я видел твой паспорт.       — Ты рылся в моей сумке.       — Я имею на это полное моральное право. У тебя свежий московский паспорт. На твоё родное имя — на полное твоё имя, с которым ты когда-то умерла.       — Правда, красиво и щедро делают столичные вампиры? — подзуживает Ольга: в Смоленске вампиры расстаются со своим родным именем при первой смене легенды, раз и навсегда, лишь изредка надеясь увидеть хотя бы его отголоски в очередном документе.       — Нет, неправда. Правда — то, что кто-то обнаглел и окончательно потерял стыд и совесть. Оля, что у тебя за отметки в паспорте? Откуда? Почему?!       — Потому что... — она опускает голову, думая, говорить ли правду или нет, и решившись, подбирает слова. — Я довела до инфаркта чекиста.       — Mon Dieu! — охает Жан.       — Повезло же товарищу перед смертушкой! — ехидничает Кривич.       — Нет, не повезло, — разочаровывает его Ольга, — он застрелил моего любовника.       — А, ну другому повезло... — философски рассуждает Кривич.       — И что?!       — Я была голодна и напугана, — оправдывается она.       — Оля, тогда называй вещи своими именами, — окончательно раздражается Жан. — Ты его выпила, так?       — Нет, не так, — терпеливо поясняет Ольга. — Вскрытие показало, что у него был инфаркт, а укусом я выпила не больше пары глотков.       — Вскрытие показало ровно то, что ты сказала патанатому, — это известное дело.       — Я даже не видела того патанатома. Это же не смоленская больница, это один из центральных московских моргов.       — Ладно, — Жан всеми силами старается сдержаться, — я понимаю, как ты могла довести человека до инфаркта, это неудивительно. Но что ты делала в Москве?       — Я... — Ольга снова думает. — Меня... обменяли на одного петроградского неуравновешенного вампира, который прославился непотребствами в подмосковных лесах.       — Чего?! — поражается Жан уже по-русски. — Так, вот теперь я понимаю, почему ты уточнила, с какого начала начинать.       — Ты же, — Ольга поворачивается к Кривичу, — всё знаешь. Что за цирк?       — Что ты знаешь, дедуль? — резко спрашивает Жан.       — А что я знаю?       — Как вы мне надоели... — Ольга откидывает голову, ударяется о край крыши и недовольно чешет ушибленный затылок. — Он сам меня выкупил. После того, как я убила Гудовича.       — Василь-Василича?! Неужто?!       — Василича, Василича... Я помешала его охоте — он нацелился на двух моих учеников... Я у них вела физику в восьмом классе... Жан, прекращай хихикать.       — Оль, ты и физика — это как я и литература. Ну честное слово...       — Есть учебники. И много всяких книг. Это не так сложно, как тебе кажется, — я же не защищаю по физике диссертацию. Со школьными уроками, даже по литературе, и ты бы справился...       — Так, мериться карьерами и уменьями дома будете, — прерывает её Кривич. — Дальше давай хвастайся.       — В общем, они убили его Катерину, — коротко, не вдаваясь в подробности, «хвастается» Ольга.       — О, оригинальный способ самоубийства нашли... — вздыхает Жан. — А как сумели-то?       — Погоди, а Катерина — это кто? — на этот раз уточняет Кривич.       — Хорошо, давайте в обратном порядке... — нетерпеливо говорит Ольга.       — То есть, наконец-то с начала, — ехидничает Жан.       — Катерина — дочка Гудовича, за триста лет и лет четырнадцати на вид, раз в один-два года меняет школы, районы, чтобы не примелькаться. Учиться ей уже скучно, конечно, развлекается, как может. В этот раз они влезли в кабинет физики… Точнее, я их оставила помочь с оборудованием для лабораторных. И я правда не знаю, не видела, что случилось: после них сгорело полшколы, а оставшийся в живых — после охоты Гудовича — мальчик по моей настоятельной просьбе рассказал, что это Катерина затеяла какие-то опыты с электроцепью. Полыхнуло, мальчишки сбежали, а она...       — Да уж... — мрачнеет Жан. — И в триста лет — незавидная смерть...       — И мальчишки точно были не виноваты, — продолжает Ольга, — только Гудовичу это не объяснишь. И не остановишь его, никак. И не накажет потом никто — все войдут в положение. И родителям не расскажешь: на вашего ребёнка охотится убитый горем вампир, который и раньше с головой не дружил...       — Короче, — перебивает Кривич, — ты в кои веки решилась на добрый, светлый, порядочный поступок.       — И получила по заслугам. Видишь, Слав, добро — оно как-то не моё.       — Так к любому делу надо по уму подходить, а не как ты привыкла! — заводится Кривич.       — Дедуль, потом обсудите конфликт добра и зла, — обрывает его тираду Жан. — Меня больше волнует, как она умудрилась убить вампира?       — Да так же, как обычно — электричеством, — поясняет ему очевидное Ольга. — Ну а это же Гудович! — она раздражённо машет рукой. — Потом месяца три... или четыре... — она хмурится, — не помню точно...       — Почему не помнишь?.. — цепляется Жан.       — Потому что дни бесконечной смерти счёту поддаются плохо, — коротко отвечает она и пытается в лунном свете разглядеть взгляд Жана.       — Mon Dieu, — он кажется сбитым с толку. — Сдаётся мне, они решили отыграться на тебе сразу и за все прежние твои сумасбродства.       — А! То-то я думаю — дюже безжалостные, совсем одичали на своих болотах! — отчего-то радуется Кривич. — А всего-то, казалось, одного ихнего подпалили! Тьфу — для этих-то!       — Деда, а вот теперь я хочу услышать твой рассказ, — ещё больше злится, теперь уже на Кривича, Жан. — Какого чёрта ты в курсе, а я — нет?!       — Мне тоже интересно, — поддакивает Ольга. — Какого чёрта ты сдал меня московским, а не забрал с собой, раз уж приехал?       — Так, а вот по порядку... — Кривич выставляет против них двоих ладони, защищаясь. — Эти ваши северные дикари телефон мне оборвали: мол, заберёте ли свою полоумную или нам её частями закапывать? А просто так тоже не отдают — всё ж таки по их закону не положено...       — А что мы-то можем дать петроградским? — поражается Жан.       — Московских, — коротко поясняет Кривич. — У них был кто-то из петроградских, вот и совершился обмен.       — Мы опять должны этим столичным снобам?       — Опять. И, надо полагать, ещё и вдвое от прежнего, благодаря этой полоумной, — Кривич строго тыкает пальцем в Ольгу.       — Сказал бы сразу, я, может, иначе себя с ними вела, — ведёт плечом Ольга. — Гадкие, цепкие, корыстные упыри.       — Ну, Оль, ты сейчас много хочешь, — морщится Жан. — После того, что ты наговорила при отъезде...       — Мы все тогда наговорили, — перебивает она и сама замолкает. — Спасибо, — коротко говорит в сторону Кривича. — От тебя тогда несло твоей столяркой — я решила, что правда умерла. Или открою глаза — а там вы двое надо мной, — она кривит губы в улыбке, опускает глаза. — Думала — привиделось, почти уверена была, когда Богданов сказал, что я им должна... По очередной свой гроб.       — А почему теперь-то решила, что это дедуля был? — интересуется Жан.       — Он меня давеча столичной лярвой назвал, но если сам не выкупал и не устраивал, то откуда знал про московский паспорт?..       — Деда, — осторожно уточняет Жан, — а ты правда оставил её там... так отрабатывать?       — Да что за хрень вы несёте! — взрывается Кривич. — Ничего она им не должна была, ничего! Что я должен — я сам отдам всегда, без вашей помощи! Если развели её, как девочку, это её проблемы! Обо всём деда вам должен договориться, да ещё разжевать и в рот положить, что к чему!       — Никто так не отрабатывал, — устало говорит Ольга. — В конце концов, не сидеть же на лавочке сутки напролёт. Богданова как раз устроили в контору, по иностранной части, — она снова подбирает слова, — а я, чтоб тоже не скучать и вроде как быть благодарной, напросилась к нему в сотрудники. Работа с приличными, даже порой милыми людьми, и, в конце концов, передавать нужную информацию у меня выходило очень убедительно. Но с одним англичанином оказалась как-то всё сложно: кто-то решил проявить инициативу, и вместо отправки его с нужными сведениями в Лондон выбрал убийство. А тут я. Я была голодна, от неожиданности растерялась, показала клыки, а он... умер. То есть англичанина безропотно застрелил, а от моего оскала и лёгкого укуса умер.       — И? — подстёгивает её рассказ Жан.       — И московские вампиры без грамма сомнения воспользовались исключительно человеческим способом наказания: выгнали меня за сто первый километр с соответствующими так взбудоражившими тебя отметками в паспорте.       — Ну а от нас ты какие документы хочешь? — удивляется Кривич. — И так людям работу попортила, жизни лишила... Да они тебя даже с новым пачпортом увидят — сами обратно в Петербурх отправят по частям!       — Вообще-то я думала... откупиться. Только меня они слушать не захотели, а с вами, может, поговорят. Пустите, покажу.       Жан и Кривич расступаются. Ольга быстро завинчивает крышку бензобака, которую так и держала всё время в руке, и идёт открыть багажник.       — А что это? — Жан откровенно не понимает, что лежит под вещами и ковриком.       — А я-то думал — что это машина по земле ползёт задом... — Кривич лезет впереди всех и достаёт из багажника увесистый сейф.       — Английский, — коротко поясняет Ольга. — Вскрыть не могу, может, там и нет ничего.       — Ну то не наша забота, есть что или нет, — разумно замечает Кривич, — мы не внутренности им толкнём, а целиком железяку. Дальше сами разберутся.       Он осторожно встряхивает сейф у своего уха.       — Значит, у меня будет чистый паспорт? — быстро спрашивает Ольга.       — Будет, будет. Только на имя не обижайся уж — какое получится.       — И можно будет ездить куда захочу?       — Куда захочешь.       — И что тебе дома не сидится, — ворчит раздосадовано Жан.       — Я тебя с собой возьму, — Ольга берёт его под руку, — хватит уже в районных больницах стулья протирать.       — Не поеду я, зачем мне? — ломается Жан.       Кривич аккуратно укладывает сейф на место и задумчиво смотрит на этих двоих.       — Так, вы, пока выясняете, кому куда ехать, машинку-то заправьте, — замечает он, — а то так и останетесь тут, в луже комаров кормить. Тут вам и паспорта никакие не нужны, — язвит он напоследок и пропадает в темноте.       — Помоги мне, — просит Ольга, снимает перчатки и суёт Жану.       — С ума сойти! — ворчит тот, послушно надевая их и беря канистру. — А что ещё ты нам не рассказала?       — Очень многого, — хмыкает Ольга, — на книгу хватит.       — И почему я узнаю́ всё в последнюю очередь?!       — Наверно, потому что тоже был занят все эти годы. Ну, можешь тоже отчитаться, сколько юбок тут задрал за это время и с какими успехами... Чёрт, Жан! — она отскакивает от плеснувшего на землю бензина.       — Твою мать! — отзывается Жан.       — Ты безрукий идиот, — отчитывает она его, отвинчивая крышку бензобака. — Ты вообще что можешь, кроме как резать живые трупы?       — Ну уж умение резать живых точно несёт больше пользы миру, чем навык заливать горючую жижу в эти железки, — отгавкивается Жан, но всё же заливает бензин в бак.       — Туфлям конец, — жалобно говорит Ольга, разувается и брезгливо нюхает свои «лодочки». — Фу, только костёр разжигать теперь...       — Моими тоже, — обижается Жан. — Лето, будем ходить босиком.       — Господи, откуда ты взялся, дикарь! Тебе и правда нельзя выезжать дальше Ельца... Жан, ты точно идиот, — она отталкивает его руку, которой он только что захлопнул бензобак. — А закрутить? Сгоришь — ярче Гудовича полыхнёшь.       — Дай сюда.       Они несколько секунд почти дерутся за крышечку, пока, наконец, не закручивают её в две руки.       — Не затягивай так, резьбу сорвёшь...       Ольгина ладонь задерживается чуть дольше на его запястье.       — А если мне дадут здешний, елецкий паспорт? — спрашивает негромко.       — Сбежишь, тебе тут долго не протянуть, — сухо, не глядя на неё, говорит Жан, но не убирает руки.       — Ты же как-то живёшь.       — Я тут всего четыре месяца.       — Немного.       — Пришлось срочно поменять легенду. С прежней — уволился из института. Со скандалом, между прочим — не у одной тебя есть в анамнезе сомнительные приключения! — замечает он с ноткой гордости.       Ольга тихо смешливо фыркает.       — Я даже не спрошу, какого толка был скандал, — говорит она. Жан, только что обижавшийся, наклоняет голову и негромко смеётся вместе с ней, а затем осторожно, вопросительно прижимает её к машине. — Канистру закрой, — просит Ольга, — и в багажник кинь.       — Дедуля куда-то запропастился, — волнуется Жан, отгремев канистрой и захлопнув багажник.       — Может, полетать решил, — Ольга смотрит в небо, на клонящуюся к закату полную луну, — размять крылья.       Жан становится рядом и копирует её позу: опирается спиной о машину, задирает голову и складывает руки на груди.       — А что, места тихие, в самый раз...       — Хорошо, что колхоз.       — Почему это?       — Никто не поверит: скажут, по пьяни привиделось...       — Смотри! — Жан показывает куда-то вверх.       — Где? — Ольга поворачивает голову и смотрит в небо.       — Да там, разве не видишь, — Жан наклоняется и коротко целует её в губы. Ольга не даёт ему далеко отстраниться, но краем глаза всё равно смотрит вверх. — Да нет его там, — ворчит Жан.       — Где-то он всё равно есть, — негромко говорит она и отклоняется, прижимаясь лопатками к стеклу.       — Оль, правда, приезжай в Елец, — грустно говорит Жан, целуя её щёки и шею. — А он останется в Смоленске.       — Проще тебя утащить в Смоленск, чем заставить его отпустить меня сюда, — она лезет руками ему под пиджак.       — Оля...       — Ну приехал бы ко мне в Ленинград...       — Как бы я приехал, после твоих слов?!       — Фу, ну ты же не на самом деле такая мимоза?..       — Оля!       — Ай. Дикарь... — Ольга нащупывает сзади ручку, и с непререкаемым «Иди сюда» забирается на заднее сиденье, затягивая за собой Жана. — Дверь захлопни.       — Diable... — Жану откровенно мешают потолок, спинки, двери и окна.       Ольга чуть отталкивает его.       — Можем потерпеть до твоей комнаты.       — Ну уж нет!       — Чёрт!       — Что?!       — Всё хорошо, продолжай, — она отцепляет локон от ручки стеклоподъёмника и поудобнее забрасывает ногу на спинку переднего сиденья. Жан порывисто зажимает её в темноте, с треском разрывает ткань, отчего Ольга то ли вздрагивает, то ли подаётся ему навстречу всем телом. — Голова будет болеть, — выдыхает она.       — Отчего? — не понимает Жан, не останавливаясь.       — Там ручка... Я головой упираюсь в ручку...       — Ты вампир, у тебя всё сразу пройдёт...       — Да чёрт возьми, мне неудобно!       — Неудобно?! А!       Жан тянется рукой под её голову, нажимает рычаги толкает дверь. Ольга вскрикивает, потеряв опору, и цепко хватается за его шею. Он отрывисто рыкает ей в ухо. Она прогибается ему навстречу и не сдерживает стон. Жан бормочет что-то неразборчивое и, наконец, замирает, а Ольга медленно отпускает его и откидывается на спину так, что под её шеей оказывается край сиденья, а перед глазами, застилая звёзды, — лицо и фигура Кривича.       — Совсем стыд потеряли. До города и кровати не утерпели!       — Твоя зависть, — медленно, не отдышавшись, произносит Ольга, — есть сестра соревнованию...       — С кем? С ним? Тьху!       Жан сползает с Ольги и выбирается на воздух, оправляя одежду. Ольга садится на середину и похлопывает ладонью место рядом с собой. Кривича не нужно просить лишний раз, а ей не хочется тратить время на споры: Ольга тут же забирается на него сверху и быстро, жадно накрывает губы поцелуем.       — Что за хрень... — бормочет она, не разобравшись с пряжкой его ремня.       — Вот, а я всегда говорю: поспешишь и... — но против собственных слов он помогает ей справиться со своими брюками, удерживает и направляет её, заставляет замереть и резко, глубоко толкается снизу вверх. Ольга сдавленно, низко стонет, упирается рукой в потолок, потом — дотягивается до спинки за его плечами.       — Терпеливых тут нет, — заключает где-то рядом голос Жана.       — Поди к чёрту!       — Поди к чёрту!       — Но он прав.       — Тебя ебёт?       — Меня только ты ебёшь, — неудержимо смеётся Ольга. — А-а-ах!       Она тяжело дышит, зажатая в его медвежьих объятиях, расслабленно опав на широкую грудь.       — Всё, выпускай меня, — она недовольно стучит кулачком по его плечу минуту спустя.       — Да кто тебя держит?..       Кривич помогает ей вылезти из машины, и Ольга, стоя в лунном свете, избавляется от остатков порванной одежды.       — Слав, а полудница — это правда? — спрашивает громко.       — Сходи, проверь, — подначивает он.       — И схожу! — она бестрепетно идёт в поле, спотыкается несколько раз и, наконец, падает, обнажённая, среди спелых колосьев.       — Оля!       — Оля!       — Merde, а это, что она сказала, существует?!       — Да что она там сказала! Умная чересчур! Ё...       Кривич не договаривает даже ругательство: и его, и Жана что-то хватает за ноги и дёргает вниз. Ольга хохочет, когда оба вытягиваются по бокам от неё.       — Оля, à force de plaisanteries, je vais faire une crise cardiaque moi-même.       — Ну нашла место! Это ж хлеб, это ж святое, а она тут свой разврат учиняет!       — Смотрите! — не обращая внимания на их возмущения, Ольга указывает куда-то вверх. — Летит! Что это?!       — Да мышь это, летучая, — ворчит Кривич, даже не повернув головы. — Их тут целое семейство.       — Нет, не то, вон!       — Оль, это самолёт, — приглядывается к мигающей точке Жан.       — Правда?.. — разочарованно тянет она.       — Правда. Ночной рейс.       — Ужасно.       Ольга поднимается первой и, шатаясь, бредёт к машине.       — Мы дураки, — говорит она, — Слав, иди сюда, толкни с той стороны.       Они сдвигают переднее сиденье и откидывают его спинку назад — через всю машину протягивается один широкий, пусть и не слитный, пусть и не ровный, диван.       — Mon dieu, les impatients... — Жан первый залазит внутрь и, вытягиваясь, задевает ногой сигнал на руле.       — Нет, малыш, побибикать в ночи нельзя, — Ольга устраивается возле него в центре «дивана», — я не хочу, чтобы сюда сбежалось пол-колхоза.       Она ласково целует Жана.       — Двери закройте, — говорит за её спиной Кривич, — а то полдороги сбежится на вас любоваться. ×××       Ольга поднимается из кустов на дорогу. На ней летняя Жанова рубашка и мятые Кривичевы брюки. Она голосует, стоя на обочине. Одинокий автомобиль почти сразу останавливается перед ней.       — Девушка, что случилось? Вам плохо?       Ольга досадливо закатывает глаза и быстро прикусывает водителя. Ей нетрудно затолкать его обратно в машину и убедить, что ехать в город надо быстрее. Оставшись снова одна, она оборачивается в сторону кустов и разводит руками.       Во втором авто едет семья: пока выскочившие из зарослей Жан и Кривич пьют родителей, Ольга убеждает двоих детей, что они остановились у дороги размяться.       С третьим, наконец, везёт: буйная молодая компания составляет прекрасное завершение кровавого завтрака.       — Это уже излишнее, — качает головой Кривич, не без удовольствия облизываясь.       — Ничего, дедуль, нам как раз на дорожку, — Жан затыкает пробкой бутылку.       — Штаны отдавай, — Кривич дёргает Ольгу.       — Прям тут? — спрашивает она и, не дожидаясь ответа, стаскивает с себя брюки и вручает ему. — Как же вы меня заебали. Оба. Во всех смыслах, — добавляет она и уходит обратно за кустарник, к машине.       — Ну, в целом она права, — усмехается Жан и хлопает комара на своём голом плече.       — Ну кто тебя просил её платье рвать?       — Да не зуди, дедуль. У неё в багажнике ещё два припасено.       — А чё ж она нас раздела?..       — Так голосовать легче — вид жалостней. Ладно, идём. Либо заебём её окончательно, либо уже куда-нибудь доедем... ×××       Некоторое время спустя.       — Петрова Марья Ивановна. Слав, это шутка?!       — Нет, а мне нравится! Иванов Иван Иваныч. Между прочим, третий раз уже! И не надо привыкать.       — Да они охренели... Какой я им Рышард Грабовски?! Сколько-сколько мне лет?!       — По крайней мере, все в Смоленске и в одном квартале... Так, а почему я — учитель физики?! Ольга! Это ты виновата!