Часть 1

Жертвы, ради жизни

      Он выл. Долго, нудно, однообразно. Его голос, сперва полный отчаянной силы, уже превратился в хриплый, надтреснутый вой, похожий на скрип несмазанных колес. Я чуть не задремал под эту монотонную какофонию. В этих мольбах, в этих соленых слезах, в последней, тлеющей искре надежды, что тщетно пыталась разгореться в его глазах, была для меня особая, утонченная забава. Неужели эти копошащиеся в грязи существа до сих пор не усвоили простейшую истину? Они обречены в тот самый миг, когда их нога, такая хрупкая и незначительная, переступает незримую, но нерушимую границу моих владений.       Из моего горла вырвался смех — сухой, короткий, похожий на лязг стали. Особенно потешил он меня, когда завел свою жалобную песнь о семье. О жене. О детях. О бедности, будто она имеет какое-то значение перед лицом Вечности, которую я олицетворяю. Худощавый мужчина, закованный в собственный страх, дрожал так, что его кости, казалось, вот-вот выскочат из суставов.       — Пожалуйста... умоляю... прошу вас... Я без вины! Меня бросили сюда, ради забавы! — его слова были едва различимы между всхлипами.       Я медленно, словно пробуждаясь ото сна, поднялся со своего трона. Не просто трона. Это был монумент из костей и черепов двадцати двух королей, чьи земли я поглотил, чьи династии стер с лица земли. Каждый позвонок в его спинке, каждая бедренная кость, служившая опорой, хранила эхо последнего вздоха своего владельца. Пальцы моей перчатки скользнули по полированной поверхности черепа, венчавшего подлокотник.       Уголок моей губы пополз вверх, обнажая слишком белые, слишком ровные зубы.       — А ведь мои пещерные твари не ели уже несколько дней, — голос мой был сладок, как яд. — Разве я, их повелитель и кормилец, могу оставить их голодными?       Я начал нахаживать круги вокруг него, и каждый удар каблука моих сапог о черный, отполированный до зеркального блеска мрамор отдавался гулким эхом, подобным отсчету часов. В ответ последовал новый, уже совершенно животный, вопль — сильный, безутешный, полный осознания неминуемой гибели.       Остановившись прямо перед ним, я заглянул в его залитые слезами глаза.       — Но я милосерден. Ты можешь уйти отсюда. Живым и... почти невредимым. С одним условием.       На моем лице расцвела улыбка, широкая и неестественная, демонская гримаса, от которой кровь стынет в жилах. Мужчина замер, а потом его голова дернулась вверх, словно на невидимой нитке.       — Всё! Я сделаю всё! Только, умоляю, отпустите!       Я кивнул, не сводя с него ледяного взгляда, и небрежно махнул рукой страже. Те в ответ склонили свои шлемы и скрылись в тени гигантских арочных проемов. Через мгновение они вернулись, волоча за собой маленькую, тщедушную фигурку. Ребенка. Лет семи-восьми, не больше. Он был так худ, что казался собранным из палочек и веревок. Его огромные, полные слез глаза метались по залу, не в силах смотреть на нас, на трон, на это место смерти. Стража с размаху бросила его на холодный пол, прямо к ногам молящего о пощаде.       — Условия таковы, — голос мой зазвучал тихо. — Ты убиваешь этого щенка. Своими руками. И несешь его бездыханное тельце по всему пути домой, чтобы каждый камень, каждое дерево, каждый путник видел твою ношу. Ну, как тебе мое предложение?       Лицо мужчины стало цвета трупа. Его тело затряслось в новой, еще более сильной судороге.       — Но... как?.. Я не могу... Я не смогу... — он зашептал, глядя на ребенка, который сжался в комочек, тихо хныкая.       Я внимательно посмотрел на него, словно взвешивая его отказ, а затем медленно, почти с сожалением, кивнул. Это был приговор.       В следующий миг воздух рассекли два стальных клинка. Они вошли в плоть с мокрым, чавкающим звуком — один в худую грудную клетку ребенка, другой — в спину мужчины, который даже не успел вскрикнуть. Алая струя брызнула на черный мрамор, горячая и живая, рисуя на нем дикий, первобытный узор.       Я уже повернулся к ним спиной, когда стражи принялись за свою работу, волоча тела, оставляя за собой длинные, кровавые следы. Я шел в свои покои. Мне нужно было проводить души мертвых. Их тихий шепот уже звал меня, нашептывая обещания новой власти.       Тишина в тронном зале после их ухода была гулкой и насыщенной. Она впитывала в себя последние эхо стонов, запах страха и медной свежести крови. Я стоял посреди этого великолепия, вдыхая воздух, пропитанный болью и отчаянием. Это был аромат власти.       Мои покои находились в самой высокой башне Черной Цитадели, куда вела лестница, высеченная из единой глыбы ночного камня. Стены здесь были живыми. Они не просто хранили холод — они впитывали агонию, впитывали души. И теперь, когда я остался один, они заговорили.       Тихий шепот просачивался из камня, словно иней. Это были не слова, а обрывки воспоминаний, всплески последних эмоций. Я закрыл глаза, позволяя им омыть мое сознание.       ...тепло очага, смех маленькой девочки, запах свежеиспеченного хлеба... — это был мужчина. Его последние мысли.       ...темнота, холодно, хочу к маме, больно, больно, больно... — тонкий, пронзительный вибрирующий стон. Ребенок.       Я провел рукой по гладкой, прохладной поверхности стены. Под пальцами чуть заметно вибрировало эхо их ужаса.       — Успокойтесь, — прошептал я. — Ваша боль не пропадет даром. Она станет частью меня.       Шепот стих, превратившись в почтительный, полный страха гул. Они поняли.       Я подошел к огромному, лишенному рамы окну, выходившему на мои владения. Внизу, за стенами моего Замка, раскинулись терновые земли — выжженная равнина, окутанная вечным сумеречным туманом. Там, в лабиринтах пещер и провалов, в самом деле обитали мои твари. И они и вправду были голодны. Но не сегодня. Сегодня их пищей станет отчаяние, витающее в воздухе. Этого им хватит.       Сегодняшний «гость» был третьим на этой неделе. Слухи о моей «милости» начинали расползаться по окрестным королевствам. Они бросали к моим границам преступников, изгоев, неугодных — в надежде умилостивить меня, отсрочить свой конец. Глупцы. Они не понимали, что это лишь разжигает мой аппетит. Каждая такая жертва была семенем, из которого прорастал новый ужас, удобрявший мою землю.       Я вспомнил лицо мужчины в тот миг, когда он увидел ребенка. Не страх смерти, нет. Это был страх перед выбором. Перед необходимостью заплатить за свою жалкую жизнь цену, которая разорвет его душу на части. И в его отказе я увидел не силу, а очередную слабость. Очередное разочарование.       Повернувшись от окна, я подошел к массивному каменному постаменту, на котором лежала огромная, испещренная древними рунами книга — Летопись Павших. На ее страницах из высушенной человеческой кожи не было чернил. Ее строки были выжжены их последними вздохами, их предсмертными криками.       Я раскрыл тяжелую крышку. Страницы зашелестели, и из них вырвался знакомый хор голосов — шепот тысяч и тысяч тех, кто нашел свой конец у моих ног. Я провел ладонью над разворотом, и на чистой, на первый взгляд, странице начали проступать символы. Имена. Не те, что были даны при рождении, а те, что я дал им в своей коллекции. «Молящийся о пощаде» и «Немой щенок».       Я позволил себе улыбнуться. Коллекция пополнялась. А где-то там, за туманом, в своих уютных, освещенных огнями замках, дрожали новые короли. Они молились своим богам, чтобы тень моего королевства не легла на их стены.       Но их молитвы были такими же бесполезными, как и мольбы того мужчины. Потому что я был их единственным богом. Богом, чье имя — Ужас. И я только начинал свой пир.