Часть 4

Спустя пару дней тебя наконец выписали. Ты вышла из больницы, щурясь от яркого солнца, и глубоко вдохнула воздух Конохи — в нём пахло свежей выпечкой, цветущей сакурой и свободой. Хикари тут же накинул тебе на плечи свою куртку — в больнице ты замёрзла, и теперь даже лёгкий ветерок казался пронизывающим. — Ты как? — спросил Шанору, внимательно вглядываясь в твоё лицо. — Не слишком много? Ты покачала головой: — Нет. Я хочу… я хочу увидеть отца. Парни переглянулись. Хикари нервно почесал затылок: — Ну, он обычно бывает в зале собраний клана… или на полигоне. — Тогда туда, — ты расправила плечи и пошла вперёд, не оглядываясь. Полигон встретил вас тишиной и запахом выжженной травы. В центре стоял Урашиби Аомори — высокий, прямой, с лицом, высеченным из камня. Он отрабатывал серию ударов, и каждый его жест был безупречен, как движение клинка. Когда он заметил тебя, на мгновение замер, будто время остановилось. Потом медленно опустил руки. — Ты очнулась, — произнёс он просто, без лишних эмоций. — Да, — ты остановилась в нескольких шагах от него, чувствуя, как дрожат колени, но не позволяя себе отступить. — Спасибо, что… что отнёс меня в больницу. Он чуть наклонил голову, будто взвешивая твои слова. — Это долг главы клана. Сердце сжалось, но ты не сдалась. — Я знаю, что никогда не была для тебя той дочерью, которой ты хотел гордиться. Но я больше не та слабая девочка, что пряталась в тени. Я открыла печать. Я победила. И я буду становиться сильнее. Урашиби долго молчал, и тишина звенела громче любого крика. Потом он шагнул ближе, и впервые в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Печать Аомори открывается лишь тем, в ком есть истинная сила духа. Ты прошла через боль и не сломалась. Это достойно. Ты едва сдержала слёзы, но улыбнулась: — Спасибо. Этого достаточно. Он кивнул, будто ставя точку, и вдруг протянул тебе небольшой свиток. — В этом — техники, которые помогут тебе лучше контролировать печать. Ты будешь тренироваться со мной лично. Ты взяла свиток дрожащими руками, чувствуя, как внутри разгорается огонь не гнева, а решимости. — Да, отец, — прошептала ты, и это слово впервые не обожгло губы горечью. Вечером вы сидели на крыше одного из домов Конохи — твоя любимая точка обзора, откуда деревня казалась не просто скоплением крыш, а живым организмом, дышащим и пульсирующим. Под ногами шуршали черепицы, над головой зажигались первые звёзды. — Знаешь, — сказал Хикари, глядя в небо, — когда ты исчезла в том огненном шаре, я подумал, что потерял тебя. — Я тоже, — тихо признался Шанору. — Но ты всегда находишь способ выстоять. Ты посмотрела на своих друзей, на их силуэты, очерченные лунным светом, и почувствовала, как в груди разливается тепло. — Без вас я бы не справилась. Вы — моя команда. Моя семья. Хикари фыркнул, но улыбнулся: — Ну вот, теперь ещё и сентиментальной стала. Шанору толкнул его локтем: — Заткнись. Иногда можно и побыть сентиментальным. Вы рассмеялись, и этот смех был лучшим лекарством. А потом ты подняла голову и прошептала, будто обещая самой себе: — Впереди ещё много битв. Но теперь я знаю: я не одна. И Коноха, раскинувшаяся под вами, словно кивнула в ответ.