2. Эйегон III Таргариен

      Когда Эйегон проснулся, Джейхейры рядом уже не было. На простыне алело пятно крови — доказательство для слуг, которые обязательно бы сплетничали, что он лишил ее невинности. Значит, она порезала себе руку или что-то еще… прежде чем Эйегон ее пожалел, ощутил боль в запястье.       Она порезала руку, но не свою.       Что ж, по крайней мере, она не перерезала ему горло.

***

      Эйегон никогда не думал, что станет королем. Никогда этого не хотел. Старшим сыном и наследником Рейниры был Джекейрис, после Джейса шли Люк и Джоффри, и только потом Эйегон, хотя именно ему дали имя Завоевателя. Эйегону казалось — лишь потому, что такое имя дала сыну королева Алисента. Первому сыну и первому ребенку, словно с рождения пророча ему трон — ему и себе. Эйегон совсем не знал своего тезку, не знал почти никого из зеленых близко, рос вдали от них и в центре войны.       В самом начале их с Визерисом отправили на воспитание к принцу Пентоса, для чего было необходимо было пересечь Узкое море. Их когг носил дурацкое имя «Веселая беспечность», и его сопровождали семь боевых кораблей, но этого оказалось недостаточно. В проливе Глотка они столкнулись с военным флотом Триархии.       Эйегон помнил запах морской соли, как когг лег на бок, как все кричали. Сильнее всего в память врезалось лицо Визериса, который сжимал в руках свое драконье яйцо.       У Эйегона тогда уже был дракон. Визерис завидовал ему и говорил, что его яйцо проклюнется очень скоро, но пока оно было лишь камнем.       И осталось камнем.       Эйегон изо всех сил тянул брата за руку к борту, чтобы они вместе могли забраться на спину его Грозового Облака, но Визерис… отказался.              Отказался оставлять яйцо. Это проклятое, бесполезное яйцо, которое было для него всем.       Мачта с грохотом рухнула на палубу, отсекая Эйегона от брата. Дерево треснуло, словно кость. Он видел, как Визерис отшатнулся и как его поглотила тень огромного триархийского корабля.       Грозовое Облако, чувствуя опасность, взревел и рванулся вверх. Эйегон едва успел вцепиться в чешуйчатую гриву.       Последнее, что он видел, улетая — как палуба «Веселой беспечности» уходит под темные воды Глотки.       Он никогда не смог бы забыть это.       Он ничего не смог бы забыть.       Но как летел оттуда на Драконий Камень — не помнил, только то, что было ужасно страшно и что до костей пробирал ледяной холод, и как его дракон рухнул на причал, так, что Эйегон скатился с его спины на камень. Он сидел, не в силах пошевелиться, и смотрел, как из ран Грозового Облака сочится темная кровь, смешиваясь с морской водой.       На рассвете дракон умер.       Потом пришло известие о смерти Джекейриса: Эйегону рассказали про якорь-кошку, впившуюся в Вермакса, про цепь, которая вспорола ему брюхо, про то, что его рев был слышен даже в Спайстауне. Про то, как Джейс, уже раненый, цеплялся за обломок в воде, а мирийские арбалетчики расстреливали его, пока один из болтов не нашел свою цель.       Рейнира не отпускала от себя младшего сына — не выносила, если он исчезал из ее поля зрения даже на час. Он должен был быть ее опорой, ее причиной жить, живым доказательством того, что не все еще потеряно, и потому ему нельзя было показывать свой страх — ее хрупкое равновесие держалось на его силе, поэтому он научился молчать. Он был ее щитом. Она позволяла ему носить при себе кинжал и разрешала сопровождать ее, зная, что он зорко следит за окружающими. Советовалась с ним, позволяла принимать какие-то незначительные решения. Он мог молча сидеть с ней часами, не давая тонуть в собственном горе.       Во время штурма Драконьего Логова Рейнира запретила покидать Красный замок. Джоффри сходил с ума от страха за своего дракона… и, несмотря на запрет матери, оседлал ее Сиракс.       Эйегон не видел смерти брата, но знал, что тот упал и на него набросилась обезумевшая толпа. Рыцари внесли в замок то, что от него осталось: голову приставили к телу, руки отрубили, чтобы стянуть перстни. На Рейниру было страшно смотреть, но она держалась.       Она сломалась, когда узнала о смерти Сиракс.       Ей никто об этом не сказал, просто вдруг она издала такой стон, будто у нее вырвали душу, и рухнула на колени. Вместе с драконицей из нее ушла вся ее сила.       Им пришлось бежать, и везде их встречали, как прокаженных. На них напала шайка разбойников, и королевских гвардейцев резали, как скот. У Рейниры были глаза загнанного зверя — они теряли все, но она говорила только о драконах. Она будто обезумела, твердя, что ей нужны драконьи яйца, нужен дракон, иначе все кончено.       Все было кончено очень скоро.       Солнечный Огонь был самым прекрасным драконом из ныне живущих, но он был чудовищем. Хищником. Эйегон не мог понять, почему этих зверей обожествляли, приписывая им человеческий разум и чувства — они были просто зверьми. Голодными тварями, рвущими на части людскую плоть, которые получали от этого удовольствие.       Эйегон не хотел смотреть, но видел все — стоял и смотрел, как это чудовище пожирает его мать. Все, что осталось от Рейниры Таргариен — левая нога ниже голени.       А еще запах крови, гари и жареного мяса.       Его не казнили — он был ценным заложником, и его бросили в темницу под Драконьим Камнем. Цепи на запястьях врезались в плоть при малейшем движении. Вопросы, которые он не мог понять, сменялись ударами, которые он понимал слишком хорошо. Ему было пятнадцать и он не был ребенком, так что его не жалели, и там он научился не чувствовать ничего, уходя в себя, где не было боли.       После освобождения Эйегон молчал две недели и мейстеры думали, что он повредится умом; чудом ему удалось сохранить рассудок и даже начать снова разговаривать. Рейна часами сидела с ним и говорила на валирийском — это был язык его матери, и Эйегону было больно помнить о ней, но он хотел о ней помнить.       Он помнил все, и известие о смерти Эйегона II вызвало у него искреннее злорадство. От зеленых тоже ничего не осталось.       Почти.       У Эйегона II осталась дочь.       Жениться на ней будущему Эйегону III совершенно не хотелось — ни на ней, ни на ком-то другом. Он не представлял себя мужем и тем более отцом, он предпочел бы навсегда остаться в одиночестве, уплыть к Закатному морю и не покидать тех краев, или попросту исчезнуть на морском дне, но никто не стал бы спрашивать, чего ему хочется.       Король Эйегон II умер — молодым, раньше срока, проведя на троне четыре года. Железный Трон должен был занять следующий Таргариен, а занять его было возможно только через брак с Джейхейрой. Корлис Веларион поставил это условие, а зеленым был нужен флот Морского Змея.       До тех пор Эйегон не встречал дочь своего тезки, и почему-то ожидал увидеть некое беспомощное забитое создание, не смеющее поднять глаза и вздрагивающее от каждого громкого звука, почти не говорящее, а если говорящее, то на пределе слышимости — призрака, а не девушку. Она, как и Эйегон, пережила много горя и потерь, видела смерть близких и боялась за собственную жизнь. Рейна говорила о ней с искренним сочувствием и даже суровая Бейла смягчалась, упоминая ее имя. Эйегон же, не зная Джейхейру, испытывал к ней смешанные чувства — частично ненависть и отвращение, так как она была дочерью того, кто жестоко казнил его мать и держал в плену его самого, частично — жалость и сострадание, так как Джейхейра не сделала ничего плохого. Частично — интерес; он не верил, что смог бы полюбить ее, но все равно было любопытно, какая она.       Когда в зал вошла девушка в изумрудно-зеленом платье, Эйегон застыл, утратив дар речи — все его представления о невесте рассыпались в прах. Вместо робкого несчастного существа перед ним предстала… драконица. Именно это сравнение первым мелькнуло в голове, хотя для драконицы она была слишком хрупкой и нежной, но в ней полыхало драконье пламя.       Она была красивой.       Нет, она была прекрасной. Она была похожа на ясное зимнее утро и блеск северной стали. В ее глазах плескалась мировая печаль, но она держалась так гордо и прямо, словно уже шагала к Железному Трону. Эйегон понимал, кто она и чья дочь, но не мог отвести глаз, и пошел к ней, будто его что-то тянуло. Как завороженный. Ему рассказывали сказки о русалках из Речных земель, которые заманивают путников в омут, и, наверное, эти путники чувствовали себя именно так — шли к своей гибели, зная это, но принимая с абсолютным безразличием.       Эйегон почти не слышал, что сказал ей и что она ответила, но в следующий миг ее глаза полыхнули и вдруг стали точь-в-точь как у Солнечного Огня, когда тот пожирал Рейниру.       Щеку пламенем обожгла хлесткая пощечина.       Бейла и Рейна хором вскрикнули. Появившаяся позади внучки Алисента побледнела. В зале стало так тихо, что Эйегону показалось, будто он слышит шепот волн.       Джейхейра не расплакалась и не раскричалась после удара, как обычно случалось с людьми в истерике, которая в ее положении была бы закономерной. Она стояла неестественно прямо и прожигала Эйегона взглядом, и все вокруг наверняка поняли, что она сделала это осознанно, и это было оскорблением, и он мог использовать это против нее. И ей было плевать.       — Какое… — он провел кончиками пальцев по горящей щеке, — …жаркое приветствие. Рад видеть, что вы унаследовали огонь нашего дома.       Жалеть Джейхейру больше не получалось. Не из-за пощечины — пощечина была ерундой, воспринимать такие вещи всерьез недостойно мужчины. Просто… Эйегон ожидал, что она будет сломленной, а оказалось, что из них двоих больше сломлен он.

***

      Красный замок казался Эйегону пропитанным кровью, и, несмотря на название — зеленым. Влияние Алисенты ощущалось в каждом камушке, каждом шорохе и каждом жесте слуг; они не носили зеленую одежду, но старый оруженосец, чистивший доспехи в оружейной, повязал на запястье выцветшую зеленую тесьму, у девушки, поправлявшей поленья в камине, из-под платья виднелась подвязка цвета сочной травы, на шее пажа, подававшего ему утреннее вино, болтался амулет из дешевого зеленого стекла.       Железный Трон врезался в тело, будто хотел пронзить насквозь. Все взгляды и улыбки были оценивающими и полными фальши.       Бейла вернулась на Дрифтмарк, Рейна улетела улаживать дела в Долине, и Эйегон остался один — у него было королевство, была жена, был замок, но никто здесь не желал ему добра, и жена в первую очередь.       Она даже не пыталась притворяться.

***

      Как нужно править, Эйегон понятия не имел, но знал одно: слепо доверять Отто Хайтауэру, который все еще оставался десницей, нельзя. Он стал королем и будет им, неважно, что практически никто здесь не хочет видеть его на троне, поэтому сразу после завтрака он принялся разбираться в бумагах, приказав доставить ему все текущие отчеты, прошения и финансовые ведомости за последние три месяца.       Эйегон II не считался хорошим правителем, его называли пьяницей, и он правда пил без меры, но на казне это не сказалось. Или не сказалось критически. Просматривая отчеты королевского казначея и сводки мейстеров о сборах урожая и пошлин, Эйегон приходил к выводу, что Семь Королевств достались ему в сравнительном порядке — потрепанные Танцем, но частично успевшие восстановиться.       Таможенные сборы в Гавани Кораблей и Ланниспорте не просто вернулись к довоенному уровню, но и понемногу росли. Эйегон II подписал несколько выгодных торговых хартий с Вольными городами. Процветающие Западные земли и Речные земли исправно платили налоги. Ведомости королевского двора не показывали безумную расточительность — деньги не тратились на бесконечные пиры и турниры, а шли на содержание флота, ремонт дорог и содержание королевской гвардии.       Эйегон почувствовал странную горькую растерянность — он ожидал найти хаос, пустую казну и горы долгов, но ничего подобного не было. Возможно, благодаря Отто Хайтауэру… а возможно, Эйегон II хотел оставить дочери наследство.       — Ну как? — услышал он ядовитый голос Джейхейры.       Как и вчера (как и всегда) она была в зеленом. Эйегон протер уставшие глаза.       — Неплохо. Но я не намерен посвящать тебя в государственные дела.       — Считаешь, что женщина не способна править? — Джейхейра насмешливо вскинула бровь. — Кажется, твоя мать считала иначе.       Эйегон сомкнул губы в тонкую нить.       — Я не доверяю тебе не потому, что ты женщина.       — Конечно, — хмыкнула она, но, вопреки его ожиданиям, не скрылась за дверью, а вошла в кабинет, закрыв дверь у себя за спиной.       — Я могу обвинить тебя в покушении, — сказал Эйегон, подняв руку. Рукав съехал вниз, открывая затянувшийся порез.       — Обвини, — она вскинула бровь. — Мейстер Орвиль будет впечатлен этой смертельно опасной раной.       — Дело не в опасности раны. У тебя с собой нож.       — Что, если это ради самозащиты? — парировала она. — Ты сильнее меня. Если ты захочешь убить меня, то сможешь сделать это голыми руками. Нож дает мне некое ощущение безопасности.       Эйегон устало на нее посмотрел.       — Ладно. По крайней мере, так ты решила проблему со слухами.       Он не сердился?       Джейхейра смотрела на него и с трудом сдерживала внутреннюю бурю, и не верила, что он не чувствует то же самое, но он никак не показывал злости на нее, ничего, кроме легкого раздражения и презрения. Даже не как к врагу, а как к какой-то досадной помехе.       — Знаешь, — сказала она, — это было очень легко. Ты так крепко спал, что не заметил, как я взяла тебя за руку. На мгновение я задержала лезвие над твоими венами. Один порез, и ты бы со мной сейчас не разговаривал.       — Почему же ты не сделала этот один порез? — бесцветно спросил Эйегон.       — Может, сделаю завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Или ты запрешь меня в башне?       — Ты хочешь быть запертой? — усмехнулся он.       Джейхейра помрачнела.       — Я и так заперта.       — Как и я, — просто сказал Эйегон. — Не мешай, у меня много дел.       Она коротко рассмеялась.       — Ты о том, что в Долине назревает мятеж из-за новых пошлин на шерсть? Или о пиратах, которые мешают торговле с Вольными городами? Или о сборе налогов с Железных островов, где новый лорд-наместник даже слышать не хочет о Королевской Гавани? Разбирайся, все это теперь твое. Удачи!       Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, отдавшимся болью в висках.

***

      Эйегон не заметил, как прошел день, и солнце за окном поползло к западу. От цифр и отчетов его отвлек тихий кашель слуги в дверях.       — Ваше величество, обед подан.       Он медленно поднял голову. На жилете слуги поверх серой ливреи болтался крошечный, вырезанный из малахита дракончик.       Зеленый.

***

      Пиршественный зал был огромным — казалось, здесь мог бы свободно развернуться дракон. Длинные дубовые столы освещали сотни свечей в железных канделябрах, и пламя отражалось в полированном полу.       Эйегон сидел рядом с Джейхейрой во главе стола, и старался на нее не смотреть. Она надела изумрудное платье, а ее серебряные волосы были заплетены в сложную косу с тонкими шелковыми ленты хвойного оттенка, которые были похожи на живые побеги, проросшие сквозь лунное серебро.       Ему стоило в свою очередь надеть что-то красное, хотя бы перстень с рубином или камзол с алым узором, но он снова был только в черном.       — У тебя такое лицо, — сказала Джейхейра, — будто ты ешь яд или помои.       — У тебя не лучше, — буркнул он, вонзая вилку в кусочек дичи.       — Тебе нравится мясо? — вдруг она понизила голос. — Действительно, оно вкусное. Особенно жареное… на медленном огне… немного с кровью…       С кровью на огне… внезапно ему в ноздри ударил тот самый, неповторимый и навсегда врезавшийся в память запах горелого мяса и паленых волос, сладковатый, тошнотворный и невыносимый.       Эйегон чуть не поперхнулся, зажав рот ладонью, и отодвинул от себя тарелку с дичью.       — Как ты смеешь? — спросил шепотом; больше удивленно, чем зло.       Джейхейра медленно сняла губами с вилки кусочек мяса и прожевала. Глаза у нее снова стали драконьими, и по его спине пробежал холодок.       — Я много чего смею, — сказала она.       Эйегон отвернулся и взял вместо мяса десерт — просто чтобы не сидеть с пустой тарелкой. Джейхейра уставилась на лаймовые пирожные на блюде перед ним, будто увидела призрака — всего на мгновение и сразу взяла себя в руки, но Эйегон это заметил.       — Хочешь? — спросил он.       Теперь она сомкнула губы в тонкую нить.       — Тебе не нравятся лаймы? — наслаждаясь временным преимуществом, Эйегон поднес пирожное к губам. — А мне они нравятся. Возможно, я прикажу подавать такие сладости каждый день… — он сделал паузу, глядя на ее побелевшие костяшки пальцев, — …и запрещу все остальные. Это будет мой королевский указ.       Он не знал, что значили для нее эти проклятые лаймы, но видел, что она побледнела, и ощутил пьянящий вкус власти, словно нащупал невидимую нить, ведущую к ее шее.       …звон тарелки раздался на весь зал. Стоящая рядом служанка коротко охнула, метнувшись собирать с пола рассыпанные пирожные и осколки. Эйегон выронил кусочек десерта из дрогнувших пальцев.       Для всех юная королева просто случайно неловко повернула руку, но он понял — она специально.