Глава 13 - Интерференция

Сентябрь перевалил за экватор, и вечера в Новом Орлеане стали пропитываться не просто прохладой, а влажным, цепким холодом, который просачивался сквозь тонкие стены домов. Солнце, ещё недавно щедрое и золотое, теперь пряталось за вереницами свинцовых туч, вынуждая горожан искать убежища в дымных кафе и скрытых, как тщательно хранимые секреты, барах. «Riddles» в вечер среды пустовал. Дверь была отперта, свет — приглушён, но тишину нарушал только звон стаканов, тихое шарканье тряпки Хаска о полированную стойку да тихое потрескивание виниловой пластинки на проигрывателе. Обитателями царства теней и дорогого виски сегодня были лишь двое: сам вечно хмурый хранитель этого подпольного ковчега и его единственная посетительница — молодая женщина, чьё будущее было прописано не в завещаниях, а в сводках теневых сделок. Шарлотта сидела на высоком барном стуле, согнувшись пополам от беззвучного смеха, который сотрясал её плечи. Она слушала, затаив дыхание, как Хаск, с привычной для него мрачной обстоятельностью, пересыпая рассказ отборными проклятиями, описывал вчерашний вечер. В бар набился один чиновник и напился до состояния, при котором человек перестаёт быть гостем и превращается в стихийное бедствие. Хаску и Ниффти пришлось применить недюжинную силу, чтобы выпроводить его на улицу, пока тот не разнёс в щепки что-нибудь более ценное, чем свой бокал и стул, на котором безуспешно пытался удержать равновесие. Бармен, чья изначальная ярость уже выдохлась, теперь, видя, как младшая Магне заливается искренним, почти детским смехом, нарочито растягивал историю, добавляя всё более абсурдные подробности. Он рассказывал с неизменной каменной миной на лице, но в его грубоватой, не стесняющейся в выражениях речи сквозило редкое для него желание — поднять ей настроение, растянуть этот миг в холодном осеннем вечере. — Боже, — выдавила наконец Шарлотта, пытаясь аккуратно, кончиками пальцев, смахнуть выступившие от смеха слёзы, чтобы не размазать угольную подводку. — Ты же всё выдумываешь, да? Он не мог так легко сломать стул! — Ещё как мог, — буркнул Хаск, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки. Он потянулся к полке, снял бутылку каберне и долил вина в её опустевший бокал. Тяжёлая капля скатилась по стеклу, оставив тёмный след. — Ты просто не видела этого жирного кабана. Он запросто мог не только стул переломить, но и пол проломить своим гребаным весом. Натуральное бедствие в костюме. Шарлотта сделала крупный глоток, пытаясь унять остатки смеха, который колыхался где-то внутри. Вино теплое, терпкое, вернуло немного спокойствия. — И как вы с Ниффти его вообще выгнали? — спросила она, всё ещё хихикая. — Ты, конечно, профессионал в выведении нежелательных элементов, но всё же… Хаск, не отвечая, развернулся к задней стойке, достал оттуда бутылку выдержанного скотча и плеснул золотистой жидкости в свой стакан. Поймав её взгляд — слегка насмешливый, с изящно приподнятой бровью, — он лишь закатил глаза и на мгновение приложил указательный палец к губам. Немой договор о негласном барменском кодексе: некоторые вольности на рабочем месте существуют, но вслух о них не говорят. — Нифф, — начал он, сделав первый глоток и поморщившись, — хоть и коротышка, но силы ей не занимать. Так что вдвоём мы с ней справились быстро. Не элегантно, зато результативно. Хаск сделал ещё один глоток скотча, и жидкость золотом пробежала по горлу, оставив после себя согревающее жжение. Он поставил стакан на стойку с характерным глухим стуком. — Главное — вовремя взять под мышки, — продолжал он, и в его голосе прозвучала почти профессиональная гордость. — А то этот тип уже начал размахивать руками, как ветряная мельница в ураган. Один раз чуть по зеркалу не заехал. — Он кивнул в сторону огромного, в потолок, зеркала за стойкой, в котором сейчас отражались они вдвоём: он, угрюмый и основательный, и она, всё ещё улыбающаяся, с тёплым румянцем на щеках. — Ниффти ему под дых аккуратненько толкнула, чтоб воздух сдулся, а я уже за карабин ухватился. Выволокли, как мешок с картошкой. Шарлотта прикрыла глаза, снова покачивая головой. Её смех теперь стал тише, перетекая в лёгкую, довольную улыбку. Она обхватила бокал обеими руками, словно греясь о его прохладное стекло. — Бедная Ниффти, — вздохнула она, но в тоне не было жалости, а скорее тёплое восхищение. — Она, наверное, ещё полдня отмывалась от его благовоний. От него же перегаром наверняка разило за милю. — Отмывалась, — подтвердил Хаск сухо. — И материлась при этом так, что мне, грешнику, было за неё стыдно. — Он снова взялся за тряпку, начав вытирать уже и без того безупречную стойку, его движения были резкими, но точными. — Но дело сделано. И счёт за разбитый стул и бокал я уже выставил через его секретаршу. С наценкой за моральный ущерб и риск для здоровья персонала. Он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд. — А тебе-то что вечером не сидится? — спросил он, меняя тему с внезапной прямотой. — Отчеты уже в голове отпечатались, и ты решила передышку сделать? Тень пробежала по лицу Шарлотты, лёгкая и быстрая, как облако перед луной. — Передышка, — тихо подтвердила она. — Здесь… тихо. И никто не ждёт, что я буду кем-то, кем не являюсь. Кроме, может быть, будущей хозяйкой, которую ты так и не соглашаешься обслуживать должным образом. — Она бросила на него лукавый взгляд, снова возвращаясь к лёгкому тону. Хаск фыркнул. — Обслуживаю как умею. Красное вино и выслушивание жалоб — это по высшему разряду. За дополнительную плату ещё и истории рассказываю. — Он сделал паузу, и его следующая фраза прозвучала неожиданно мягко, почти по-отечески. — Серьёзно, Магне. Всё в порядке? Она задержала дыхание на секунду. Этот вопрос, заданный его грубоватым, лишённым сантиментов голосом, прозвучал искреннее любой заботливой тирады. Она встретила его взгляд и медленно кивнула. — Пока держусь, Хаск. Спасибо. Просто… осень. Мысли в голове безостановочно крутятся. — Мысли — они как эти подонки, — проворчал бармен, снова наливая себе скотча, уже не обращая внимания на условности. — Чем больше им потакаешь, тем наглее становятся. Лучший способ — выставить за дверь. Или запирать с самого начала. Он отпил, и в тишине бара его глоток прозвучал неожиданно громко. Девушка позволила себе мягкую, чуть виноватую улыбку, словно ловила собственное отражение в темном зеркале вина. — На самом деле, всё более-менее замечательно, — оправдалась она, вращая бокал так, чтобы жидкость оставила на стекле багровые разводы. — Просто погода очень уж… навязчива. Лезет под кожу, наводит тоску. — Она подняла взгляд от бокала к Хаску. — Но у меня на этой неделе выпала редкая возможность выдохнуть. С отчётами наконец-то покончено так что пока я — свободная женщина. Она сделала ещё один глоток, будто запивая этим вином не только слова, но и остатки дневного напряжения. — К тому же, — добавила она, и улыбка её стала теплее, искреннее, — я отлично провела выходные! Пусть тот светский вечер и был не самым приятным времяпрепровождением, но всё остальное… всё остальное было просто блестяще. Хаск хмыкнул и бросил на младшую Магне тяжёлый, изучающий взгляд. Тень от абажура падала на его лицо, подчёркивая глубокие морщины у рта. — Ты же пошла на тот пафосный «бал» не одна, — констатировал он, не задавая вопроса, а произнося приговор. — С Синнером. Шарлотта замерла на секунду, и её глаза, широко распахнутые, выразили чистейшее недоумение. Казалось, она не поняла, как эта информация могла к нему просочиться. — Аластор сказал, — нехотя объяснил Хаск, осознав, что, возможно, ляпнул лишнего. Он опёрся на стойку локтями, его мощные предплечья напряглись, и сделал ещё один глубокий глоток скотча, как бы смывая неловкость. — Из него, знаешь ли, обычно хер чего вытащишь. Хоть клещами пытайся — всё равно молчок. Но в тот раз… — бармен сделал многозначительную паузу, — у него случился маленький момент слабости. Или откровения. Как посмотреть. Он умолчал о деталях. О том, как раненный Синнер, бледный как смерть, но всё такой же язвительный, явился в бар под самое утро, сам себе зашил дыру в боку и во время диалога с барменом поделился нетривиальным желанием присутствовать на светском вечере. Хаск промолчал и о том, что случилось после. Он не знал подробностей, но прекрасно понял суть, когда Аластор вернулся в бар в субботу с каким-то новым, неуловимым блеском в глазах и странной, почти человеческой расслабленностью в позе. Сам факт того, что Синнер спал с ней, всё ещё не укладывался в голове у бармена, вызывая смесь циничного недоверия и глухой тревоги. Он предпочитал об этом лишний раз не думать. Что касается самой встречи с Эдемом… После их разговора, когда Хаск сунул Синнеру то злосчастное письмо с вызовом в особняк, он почти не сомневался, что увидит радиоведущего снова только в виде аккуратно упакованного груза для утилизации. Поэтому, когда в понедельник Аластор явился в «Riddles» — в своём обычном безупречном костюме, с привычной ледяной улыбкой — бармен испытал почти физическое облегчение. Правда, о сути диалога с Люцифером Синнер, верный себе, не проронил ни слова, хоть Хаск и пытался ковыряться, как старьёвщик в чужом хламе. Шарлотта, услышав его ответ, слегка покраснела. Не от стыда, а от той странной, тёплой неловкости, которая возникает, когда твои самые личные границы невольно оказываются известны постороннему. Она тихо усмехнулась, опустив взгляд на свои руки. — Полагаю, — сказала она, и в её голосе зазвучала смесь смущения и легкой иронии, — больше он тебе ничего не рассказывал. — Как я и говорил, — отозвался Хаск, качая головой с видом человека, давно смирившегося с невозможным, — из этого замкнутого ублюдка слова не вытянешь. Даже под хорошим виски. — Он прекрасно понимал, что сильнее углубляться в эту тему было бы не просто бестактно, а опасно. Обсуждать с Шарлоттой её интимную жизнь? Намекать, что он в курсе? Аластор был его… сложным деловым партнёром, а Шарлотта — будущим боссом. Пересекать эту линию означало рисковать редким, хрупким комфортом, сложившимся здесь, у этой стойки. Шарлотта кивнула, ловя эту соломинку для смены темы с почти заметным облегчением. — В любом случае, — сказала она, и голос её снова приобрёл лёгкие, оживлённые нотки, — в воскресенье я всё-таки вырвалась из мира отчётов и светских условностей. Заглянула во «Дворец Мимзи». Мой друг Энджел там работает — у него был в тот вечер творческий дебют, и он позвал меня с нашей подругой Вэгги посмотреть. Думаю, тебе бы тоже понравилось! Хаск медленно, с явным скепсисом, выгнул одну густую, тёмную бровь. Это было целое высказывание. — Мне? — прозвучало его хрипловатое удивление. Он отставил стакан, и лёд в нём звякнул, словно вторично предостерегая. — В тараканнике Мимзи? Я, конечно, ценитель хорошего выпивона, но там, насколько я слышал, даже касаться стаканов страшно. Не то что пить. И уж тем более — смотреть какое-то шоу. Шарлотта весело рассмеялась, и звук этот, звонкий и чистый, на мгновение рассеял барную мглу. — Знаю, знаю! — воскликнула она, качая головой. Свет от лампы скользнул по её коротким светлым волосам. — Там… специфическая атмосфера. Довольно вульгарно и жутковато. Сама того же мнения. Но Энджи там нравится, и он искренне увлечён. А кто я такая, чтобы его осуждать? — Насколько мне известно, — бармен прищурился, и его взгляд стал проницательным, острым, — певцы у Мимзи не ограничиваются одним вокалом. Не думал, что ты водишь дружбу с таким… контингентом. — Он поднял руку, увидев, как изменилось её выражение лица. — Без обид. Просто моё воображение отказывается складывать эту картинку. Шарлотта махнула рукой, жестом одновременно отмахивающимся и принимающим его правоту. — Я понимаю, почему это кажется странным, — согласилась она, и её голос стал чуть тише, задумчивее. — И да, Энджел бывал на самом дне. Кто из нас не оказывался там? Но сейчас, кажется, у него наступила белая полоса. Он только поёт! — Она прикусила нижнюю губу, и в уголках её глаз собрались лучики смешливых морщинок. Лёгкая, чуть напряжённая улыбка тронула её губы. — По крайней мере… я на это очень надеюсь. В её последних словах повисла лёгкая, невысказанная тревога — тонкая, как паутинка, но Хаск, с его наметанным глазом, уловил её сразу. Он промолчал, лишь кивнув, и снова занялся своим стаканом, давая ей пространство. Тишина в баре снова стала плотной, но теперь её наполнял не только дождь за окном, но и неозвученные мысли обоих. — У него были… тяжёлые времена, когда мы с ним познакомились, — сказала Шарлотта, и её голос приобрёл далёкое, задумчивое звучание. Она смотрела не на Хаска, а куда-то сквозь стены бара, вглубь памяти. — Но он сразу показался мне хорошим парнем. Запутавшимся, но с добрым сердцем. И я… я просто не могла не попытаться помочь. Младшая Магне отчётливо помнила тот вечер. Каждый звук, каждый запах, каждый оттенок света. И она ни разу не пожалела о том, что её путь пересекся с Энтони Гассо в ту дождливую ночь. Это произошло около трёх лет назад, в один из тех периодов, когда Шарлотта с почти фанатичным упорством пыталась строить свою параллельную реальность — проект реабилитационного центра для тех, кто сорвался в криминальную бездну или был туда втянут. Тогда она ещё верила, что можно возвести стены между наследством Магне и собственными идеалами. Люцифер позвонил ей домой — впервые за несколько месяцев молчаливого отчуждения после её переезда. Голос в трубке был сухим, деловым. Он попросил её забрать у одного из своих людей пачку важных бумаг — отчёты, контракты, что-то в этом роде. Чарли не вдавалась в суть, да и не хотела. Тогда она ещё старалась отгородиться от семейного бизнеса стеной из неведения, наивно полагая, что это её спасёт. Она согласилась — отчасти из вежливости, отчасти из глупой надежды, что это какое-то нейтральное, техническое поручение. Тем же вечером машина отца, которую тот отправил за ней, остановилась на краю одного из тех кварталов, о которых Вэгги говорила с опаской, понизив голос. Район, где ночь пахла дешёвым парфюмом, отчаянием и влажным асфальтом. Здесь, как она знала со слов подруги, ютилось несколько публичных домов. Один из них, самый яркий и вульгарный, как оказалось, и принадлежал тому самому «подчинённому» отца. Шарлотта не испытала прилива отвращения, когда вышла из машины, и её каблуки щёлкнули по мокрому тротуару. Было скорее привычное, глухое принятие — да, вот ещё один аспект мира, частью которого она была по рождению. Неприглядный, грязный, но неотъемлемый. Она подошла к нужному зданию, где неоновая вывеска «Красный бархат» мигала нервной аритмией, и постучала в тяжёлую дверь, обитую потёртым дерматином. Дверь приоткрыл вышибала — громадина с лицом, напоминающим помятый боксёрский мешок. Он насупился, собираясь что-то проворчать насчёт «нежелательных посетительниц», но из глубины первого этажа, из-за его спины, донёсся томный, сладковатый голос, в котором звенела сталь. — Пусти её, Фредди, — проговорил кто-то, и звук шагов по скрипучему линолеуму приблизился. — Это видимо наша маленькая принцесса пожаловала. Вышибала, не говоря ни слова, отступил, распахнув дверь шире и открыв Шарлотте вид на заведение и на того, кто её впустил. В проёме стоял мужчина лет двадцати пяти, высокий и до болезненности худощавый, но с такой хищной грацией в движениях, что от него веяло скрытой силой. Длинные каштановые волосы были собраны в низкий, небрежный хвост. На нём была алая атласная рубашка, расстёгнутая так, что обнажала тощую грудную клетку, усыпанную золотыми цепями, и обтягивающие чёрные брюки. Ярко-красные очки в роговой оправе скрывали его глаза, но не могли скрыть медленно ползущей по его лицу улыбки — томной, оценивающей и абсолютно бесстыдной. Он подошёл ближе, и Шарлотта почувствовала, как её кожу пытаются ощупать этим взглядом. Это был не тот поверхностный, светский осмотр, к которому она привыкла. Это был холодный, профессиональный анализ товара. Сомнений не оставалось — перед ней был не просто подчинённый. Он был тем, кто этим «товаром» торговал. — Позволь представиться, сахарная, — просипел он, и его пальцы, длинные и цепкие, как у паука, обхватили её запястье. Хватка была неприятно твёрдой. — Я Валентино Вальдес. Один из верных помощников твоего папочки. Он поднёс её руку к своим губам. Поцелуй, который последовал, был настолько далёк от сухой формальности, что Шарлотту передёрнуло. Губы были влажными, настойчивыми; ей на мгновение показалось, что по её коже провели шершавым языком. Она почувствовала тошнотворный прилив тепла к лицу — не от смущения, а от острого, физического отвращения. — Ты, судя по всему, и есть драгоценная Шарлотта? — продолжил Вальдес, не отпуская её руки. Его улыбка стала шире, обнажая слишком белые, слишком ровные зубы. — Что привело тебя в мою… скромную обитель, дорогуша? Или, может, папочка наконец-то решил, что тебе пора начать приносить реальную пользу семье? Хочешь стать моей новой звёздочкой? Я бы тебя раскрутил так, что весь город с ума посходил. Чарли дёрнула руку, вырываясь из его хватки с силой, которой сама от себя не ожидала. Мысленно она уже дала себе слово: как только вернётся домой, будет отскребать это место на запястье жёсткой губкой до красноты, под струей почти кипятка. — Ох, бл… — вырвался у неё тихий, сдавленный выдох, больше похожий на стон. Она заставила себя выпрямиться, собрать в кулак всю свою гордость и выученные с детства манеры. — Нет, спасибо за… лестное предложение, — она нервно, сухо кашлянула, сглатывая ком в горле. — Я здесь исключительно по поручению отца, мистер Вальдес. Чтобы получить документы, которые вы должны были передать Эдему. Больше ни для чего. Валентино будто не услышал ни грубости в её тоне, ни стальной нотки, прорезавшей её голос. Он лишь выпрямился, и его слащавая улыбка стала ещё шире, ещё неестественнее. Развернувшись на каблуках с театральной плавностью, он двинулся вглубь здания, не оглядываясь. — Тогда следуй за мной, детка, — бросил он через плечо, небрежно махнув рукой с длинными пальцами. Жест приглашал, но звучал как приказ. — Документы у меня наверху. Шарлотта, почувствовав холодный комок в горле, на секунду задержалась в грязноватом фойе. Её взгляд скользнул по потёртым обоям, липкому полу и тяжёлой портьере, скрывавшей основной зал. Гул голосов, смеха и приглушённой музыки доносился оттуда, создавая низкочастотный, тревожный фон. Собрав всю волю в кулак, она направилась за ним по крутой, узкой лестнице, устланной выцветшим алым ковром, ворс которого был истоптан до основы. Второй этаж представлял собой длинный, слабо освещённый коридор. Из-за нескольких закрытых дверей доносились звуки, складывавшиеся в непристойную симфонию: сдавленный смех, шёпот, резкий возглас, а из-за одной — отчётливые, ритмичные стоны, слишком громкие и фальшивые, чтобы быть искренними. Воздух был густым, спёртым, пахнущим дешёвым табаком, потом и чем-то ещё — сладковатым и приторным. В конце коридора выделялась одна дверь — из тёмного, массивного дерева, с латунной ручкой в виде змеиной головы. Вальдес без стука толкнул её, пропуская Шарлотту внутрь. Кабинет был карикатурным воплощением всего заведения. Бархат цвета запёкшейся крови обивал стены и мебель. Золотые кисти, тяжёлые шторы, низкие диваны с горой подушек — всё кричало о вульгарной, нарочитой роскоши. Воздух был ещё гуще, чем в коридоре, и в нос ударил коктейль запахов: дорогой, но тяжёлый табак, резкие ароматические масла с явными нотами пачули и сандала, и под всем этим — едва уловимый, но стойкий химический шлейф, от которого слегка першило в горле. Валентино, войдя, с привычным жестом достал из серебряного портсигара длинную, тонкую сигарету с чёрным мундштуком и закурил, не предлагая ей сесть. Дым, сладковатый и удушливый, заклубился в свете лампы под красным абажуром. Чарли стоило немалых усилий сохранить нейтральное выражение лица, не скривиться и не закашляться. Он прошёл к огромному письменному столу из тёмного дерева, заваленному не только бумагами, но и странными безделушками: хрустальным шаром, парой наручников, изящным кинжалом в ножнах. Открыв верхний ящик, он извлёк оттуда аккуратную папку из плотного картона, перевязанную тёмно-бордовой шёлковой лентой. — Вал, — раздался из дверного проёма женский голос, хрипловатый от сигарет. Обернувшись, Шарлотта увидела девушку. Высокая, болезненно худая, в юбке, едва прикрывавшей бёдра, и полурасстёгнутой блузке, из-под которой виднелось чёрное кружево. Пышные волосы светло-рыжего цвета падали ей на лицо, почти полностью скрывая один глаз. — У нас тут опять Кошелёк приперся. Валентино даже не повернул головы, продолжая развязывать ленту на папке. — И что? — протянул он, выпуская струйку дыма в потолок. — Пусть Энджел с ним развлекается. У него как раз окно сейчас. В чём проблема, Черри? Девушка, которую он назвал Черри, заёрзала на месте, нервно теребя край своей короткой юбки. Её взгляд мельком скользнул по Шарлотте, застывшей у стола, в её дорогом, чужеродном здесь платье, и снова вернулся к Валентино. — Дело в том… — начала она осторожно, голос дрогнул. — В общем… Энджи сейчас не в здании. Вальдес замер. Медленно, очень медленно он повернулся к ней всем корпусом. Улыбка не покинула его лица, но она застыла, превратившись в оскал. Глаза за красными стёклами стали совершенно непроницаемыми. — Что? — процедил он тихо, почти ласково. Он сделал несколько шагов в её сторону, и Черри инстинктивно отпрянула к косяку. Его движение было стремительным — длинная, жилистая рука выстрелила вперёд и впилась пальцами в её оголённое предплечье. Хватка была такой, что девушка аж всхлипнула. — И где же он? — его голос оставался ровным, сладковатым, но в нём зазвенела тонкая, как лезвие бритвы, сталь. Девушка бросила на Шарлотту испуганный, умоляющий взгляд, будто ища защиты там, где её быть не могло. Потом её глаза, полные страха, вернулись к лицу Валентино. — Он… он сказал, что у него болит голова. Что выйдет на пять минут, подышать… Он вышел во время перерыва… Шарлотта застыла у массивного стола, пальцы непроизвольно впились в гладкую кожу её сумочки. Вся эта сцена — испуганная девушка, железная хватка Валентино, его голос, сладкий как сироп и холодный как лёд — разворачивалась перед ней как отрывок из чужого, грязного сна. Она чувствовала себя незваным зрителем, застрявшим на месте, не зная, отвести взгляд или вмешаться, и понимая, что любое движение может лишь усугубить всё. — На пять минут? — повторил Валентино, и его голос приобрёл ядовитую, насмешливую нежность. Он не отпускал руку Черри, а его большой палец начал медленно, почти ласково водить по её коже, от чего та вздрогнула всем телом. — Милая моя, перерывы здесь для того, чтобы попить водички и попудрить носик, а не чтобы гулять. Особенно когда приезжает такой… ценный клиент. Где он, Черри? Не заставляй меня спрашивать в третий раз. Девушка, кажется, готова была расплакаться. Её губы дрожали. — Я не знаю, Вал, честно! Он вышел в чёрной куртке, в сторону набережной… Он иногда туда ходит… Валентино наконец отпустил её руку, и на бледной коже тут же проступили красные, чёткие отпечатки его пальцев. Он тяжело вздохнул, с видом человека, уставшего от непроходимой глупости подчинённых, и потянулся к внутреннему карману своего пиджака. — Кошелёк ждёт в голубой комнате? — спросил он уже деловито. — Д-да, — кивнула Черри, потирая руку. — Иди, займи его. Скажи, что Энджи сейчас освободится. Сделай ему комплимент, налей вина. Знаешь, что делать. Когда Черри, кивнув и бросив последний скользящий взгляд на Шарлотту, исчезла в коридоре, Валентино повернулся обратно к столу. Его лицо снова стало томным и равнодушным. Он достал не пистолет, как на секунду показалось Шарлотте, а портсигар, выбил ещё одну сигарету и прикурил от старой. — Прости за этот маленький цирк, дорогуша, — сказал он, снова выпуская дым. — Персонал нынче… недисциплинированный. Мечтают о свободе, пока я плачу за их шёлковые трусики. Он протянул папку Шарлотте через стол. Она взяла её, стараясь не коснуться его пальцев. Картон был холодным и гладким. — Передай папочке, что отчёты в полном порядке. И что его девочка ведёт себя как настоящая леди. — Его глаза за стёклами очков оценивающе скользнули по ней с ног до головы. — Жаль, конечно. С твоими данными… Он не закончил, лишь многозначительно щёлкнул языком. Шарлотта молчала, сжимая папку так, что костяшки пальцев побелели. Ей хотелось одного — вырваться отсюда, вдохнуть холодный ночной воздух, смыть с себя эту липкую, сладковатую атмосферу. — Спасибо, — сухо бросила она, уже поворачиваясь к выходу. — Всегда рад помочь семье, — пропел ей вслед Валентино. Она почти выбежала из кабинета, торопливо прошла по давящему коридору, спустилась по лестнице и вырвалась на улицу. Ночной воздух, хоть и пропитанный запахами города — подгоревшим маслом, мокрым асфальтом и далёкой рекой — показался ей чистейшим нектаром. Она прислонилась к шершавой, холодной кирпичной стене, подставив лицо потоку свежести, и сделала несколько глубоких, дрожащих вдохов, пытаясь вытеснить из лёгких сладковато-приторный мираж кабинета Валентино. Когда сердцебиение немного успокоилось, Шарлотту передёрнуло от остаточного озноба. Она почти не имела дел с непосредственными «работниками» отца до этого момента, предпочитая оставаться в стороне от конкретики его империи. Но этот Валентино был иным. Он не просто пугал — он вызывал глухое, инстинктивное отвращение. Всё в нём — сиропный голос, бесстыдный взгляд, та лёгкая, почти игривая жестокость, с которой он сжал руку той девушки, — казалось бессмысленным и оттого ещё более пугающим. Это была жестокость не по необходимости, а для удовольствия, для утверждения власти. И это заставляло её кожу покрываться мурашками. Чарли, всё ещё дрожащими пальцами, достала из сумки изящный серебряный портсигар — тогда она еще редко курила, но сейчас момент был… более чем подходящим. Ей отчаянно нужно было что-то, что вернёт ощущение контроля, свяжет дрожь в пальцах. Она вытащила тонкую сигарету, ловко щёлкнула зажигалкой и затянулась. Дым, горький и резкий, обжёг горло, но зато отвлёк, дал точку сосредоточения. Боже, ну и дурдом, — промелькнуло у неё в голове, пока она смотрела на мигающую вывеску «Красный бархат». — А мне ещё отсюда выбираться… Но её мысли оборвал чужой голос, прозвучавший прямо рядом, из полумрака переулка: — Эй, куколка, можно стрельнуть сигарету? Шарлотта резко обернулась. В нескольких шагах от неё, прислонившись к противоположной стене, стоял парень. Высокий, до боли худощавый, почти хрупкий на вид блондин в потёртой до дыр чёрной косухе. Несмотря на вечернюю прохладу, на нём были откровенно короткие, обтягивающие шорты, обнажавшие бледные, длинные ноги в поношенных ботинках. Его светлые волосы были растрёпаны, а на лице застыло выражение усталой отрешённости, но в уголках губ таилась тень какой-то горьковатой иронии. Чарли, не задумываясь, автоматическим жестом достала вторую сигарету и протянула её вместе с зажигалкой. Их пальцы ненадолго соприкоснулись — её были холодными, его — удивительно тёплыми. Парень прикурил, затянулся с видом знатока и, выпуская струйку дыма, медленно оглядел её с ног до головы. Его взгляд был оценивающим, но без той мерзкой, наглости, которая была у Валентино. Скорее устало-любопытным. — У нас тут обычно девочек не принимают, — проговорил он спокойно, и в его голосе, чуть хрипловатом, звенела лёгкая, едва уловимая усмешка. — Ты что, потерялась, золотце? Или жениха какого-нибудь по борделям разыскиваешь? Не самый удачный район для прогулок в одиночестве. Шарлотта почувствовала, как невольная улыбка тронула её губы. Было что-то неожиданно прямое и даже… простое в его тоне, несмотря на место и обстоятельства. — Потерялась, — соврала она легко, пожав плечом и делая вид, что изучает кончик своей сигареты. Он фыркнул, и дым вырвался из его ноздрей призрачными струйками, растворившись в желтоватом свете фонаря. — В этом квартале только два вида людей теряются, — заметил он, и в его голосе зазвучала горьковатая, усмешка. — Мужья, желающие развлечься и те, кто этих мужей развлекает. — Он бросил на неё быстрый, проницательный взгляд. — По тебе не скажешь, что ты пришла подзаработать. У тебя на платье денег больше, чем я за месяц вижу. Шарлотта почувствовала, как её щёки слегка запылали — не от смущения, а от того, что её так легко раскусили. Она сделала ещё одну затяжку, пытаясь сохранить небрежность. — Может, я просто заблудившийся турист. — парировала она. Парень рассмеялся — коротко, сухо, но в этом звуке не было злобы. — В Новом Орлеане туристы теряются на Бурбон-стрит, чтобы потом с тошнотой и кошельком на выверте искать свой отель. А не здесь. Здесь теряются насовсем. — Он отошёл от стены и сделал шаг ближе, но не угрожающе, а скорее с любопытством. Его глаза, один светлый, голубой, а второй почти черный из-за плохого освещения фонаря, внимательно изучали её лицо. — Тебя как звать-то, потеряшка? Вопрос застал её врасплох. Назвать настоящее имя здесь, сейчас, было бы безумием. Но и выдумывать что-то тоже не хотелось. Она колебалась всего секунду. — Чарли, — сказала она наконец, решившись на полуправду. Это было домашнее прозвище, которое использовали лишь самые близкие, но здесь оно звучало как вполне обычное имя. — Чарли, — повторил он, как бы пробуя звучание. — А я Энтони. Но лучше зови меня Энджел. Энтони — это для похорон и полицейских протоколов. — Он снова усмехнулся, но в этот раз улыбка добралась до его глаз и они чуть потеплели. — Так что ты забыла в этом квартале, Чарли? Не думаю, что это просто любовь к рискованным приключениям. В этот момент из двери «Красного бархата» выглянула та самая рыжеволосая девушка, Черри. Её взгляд метнулся к Энджелу, и на её лице промелькнула смесь облегчения и тревоги. — Энджи, ты где пропадал? Вал тебя ищет. У нас там Кошелёк. Всё напряжение, которое на секунду спало с плеч Энтони, вернулось мгновенно. Его лицо стало каменным, а в глазах погас последний проблеск любопытства. Он кивнул, бросив окурок в лужу, где тот с шипением погас. — Ладно, Чарли, — сказал он, и его голос снова стал плоским, отстранённым. — Спасибо за сигарету. Совет от профессионала — сворачивай отсюда, пока не стало поздно. Здесь для таких, как ты, ничего хорошего нет. Он уже поворачивался, чтобы идти, но Шарлотта, движимая внезапным, необъяснимым порывом, окликнула его: — Энджел! Он остановился, не оборачиваясь. — Если… если тебе когда-нибудь понадобится помощь. Любая. — Она сама не знала, откуда взялись эти слова. Они вылетели раньше, чем она успела их обдумать. — Я могла бы помочь. У меня… есть знакомые. Он медленно обернулся. Его взгляд был теперь совершенно непроницаемым, стена из льда и цинизма. — Милая, — сказал он мягко. — У всех здесь есть «знакомые». И обычно именно эти знакомые и сажают тебя в такие ямы, из которых не вылезти. Заботься о себе. Это единственный работающий совет в этом городе. Его слова повисли в сыром воздухе, отгородив её от него невидимой, но прочной стеной цинизма. Но Шарлотта не отступила. Вместо этого она сделала шаг вперёд, переступив через эту незримую грань. Её движение было не резким, а скорее решительно-нежным. Она протянула руку и мягко, но твёрдо взяла его за запястье. Его кожа под её пальцами была прохладной, а под ней чувствовалась тонкая, напряжённая жила. Он вздрогнул от неожиданности, но не вырвался. Его бледные глаза, широко раскрывшись, уставились на неё с немым вопросом и глухой настороженностью. — И всё же, — сказала она, и её улыбка в этот момент была не светской и не наигранной, а какой-то странно тёплой и непоколебимой, как луч солнца, пробившийся сквозь грозовую тучу. — Если ты передумаешь… — Она не закончила и быстро, почти лихорадочно, потянулась к своей маленькой бархатной сумочке. Не отпуская его руки, она одной рукой нащупала внутри изящную перьевую ручку. Сняв колпачок зубами, она, не колеблясь, перевернула его руку ладонью вверх. Его ладонь была узкой, с длинными пальцами и тонкими, едва заметными шрамами у костяшек. — Эй, что ты… — начал он, но замолк, заворожённо наблюдая, как тонкая ручка оставляет на его бледной коже чёткую, изящную строчку чернил. Шарлотта быстро, но разборчиво вывела на внутренней стороне его запястья, прямо над биением пульса, свой домашний номер телефона. Чернила были тёмно-синими, почти чёрными, и на фоне его кожи они выглядели как татуировка, как клеймо. — …позвони мне, — закончила она, наконец поднимая на него взгляд. Её карие глаза в свете фонаря казались почти янтарными, и в них не было ни жалости, ни снисхождения — только странная, непоколебимая решимость. — Я буду рада помочь. Просто так. Она отпустила его руку, и он медленно поднял её, разглядывая написанное, как артефакт с другой планеты. Его лицо было совершенно бесстрастным, но в уголке его глаза что-то дёрнулось — то ли недоверие, то ли сарказм, то ли крошечная, давно забытая искорка чего-то другого. — Ты с ума сошла, — прошептал он наконец, но в его голосе не было злости. Было недоумение. Глубокое, всепоглощающее. — Ты даже не знаешь меня. — Не знаю, но что с того? — тихо ответила Шарлотта, пряча ручку обратно в сумку. Она взяла под мышку папку с документами, её символ принадлежности к тому миру, который, вероятно, и загнал его сюда. — Можешь думать, что я сумасшедшая — так оно наверное и есть, но если тебе вдруг понадобится выход… У меня он есть. Решай сам, Энтони. Мой совет — смой это, только когда точно решишь стоит оно того или нет. — Она сделала шаг назад. — Хотя бы перепиши куда-нибудь на всякий случай. И она развернулась и пошла прочь, оставив его стоять под дождём, с чужим номером телефона, горящим на его коже как странное, необъяснимое заклинание, как мост, брошенный через пропасть между их двумя совершенно разными жизнями. Она не оглядывалась, но чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, вопрошающий, полный неверия — до самого момента, когда она скрылась за поворотом, где должна была стоять машина отца. Шарлотта и сама не до конца понимала, что именно ею двигало в тот вечер три года назад. Со стороны это можно было списать на наивное сочувствие богатой девочки, случайно заглянувшей в мир грязи. Но это было совсем не так. Что-то первозданное, почти инстинктивное, подсказывало ей, что за маской цинизма и усталости в Энджеле скрывается не просто «работник», а человек с несправедливо сломанной судьбой. Хороший парень, попавший в жернова системы, которую частично финансировал её же отец. И если смотреть на ситуацию с холодной, практической точки зрения её тогдашнего увлечения, Энджел стал для Чарли первым, идеальным «пациентом» в её реабилитационном центре. Пусть здания ещё не было, пусть проект был больше мечтой, чем планом, но он стал живым доказательством того, что её идеи могли работать. Сидя за барной стойкой напротив Хаска, с тёплым бокалом в руках, она мысленно возвращалась к тому звонку. Спустя несколько месяцев после той встречи в переулке, её домашний телефон, который почти никто не использовал, зазвонил поздней ночью. В трубке звучал сдавленный, прерывистый голос, полный усталости и надежды, который попросил её о помощи. Она встретила его на условленном углу, под проливным дождём, в час, когда даже город затихал. Энджел стоял, прислонившись к стене, но не от небрежности, а потому что не мог держаться на ногах. Его лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени, на щеке — свежая, воспалённая ссадина. Он дрожал, но не от холода — его трясло изнутри, мелкой, неконтролируемой дрожью, а глаза с трудом фокусировались. От него пахло потом, страхом и чем-то ещё — химическим, горьким. Он был в состоянии самого сильного раздрая, какой Шарлотта только видела. Она не стала задавать вопросов. Не стала читать нотаций. Она просто молча взяла его под руку, повела за собой, к себе в дом. Следующие несколько месяцев её дом превратился в неофициальную клинику и убежище. Энджел отходил от ломки — зависимости, о существовании которой она тогда только догадывался, но которую Валентино, как выяснилось, использовал как дополнительный поводок. Дни и ночи были наполнены тихими стонами, приступами ярости, слезами стыда и долгими периодами апатии, когда он просто лежал, уставившись в потолок. Шарлотта, не имея опыта, действовала по наитию: находила врачей, готовых лечить анонимно и за большие деньги, читала медицинские книги, сидела у его кровати, когда ему снились кошмары. Параллельно она вела свою собственную, тихую войну: она трижды ездила к отцу в Слайделл. Разговоры были тяжёлыми, полными взаимных упрёков и холодного непонимания. Люцифер не видел смысла «вмешиваться в бизнес партнёра» из-за какого-то «сломанного товара». Но Шарлотта, впервые за долгое время, проявила стальную волю, которую он в ней так ценил в делах. Она говорила спокойно, логично, но с такой ледяной, неоспоримой решимостью, что в конце концов Люцифер, скорее из желания прекратить этот спор и уберечь дочь от самостоятельных, ещё более рискованных шагов, махнул рукой. Через сложную цепочку посредников, с помощью анонимных выплат и давления на другие точки бизнеса Вальдеса, Энджела «выкупили» из его контракта. Это не было благородным жестом — это была сделка. Но для Энджела она означала свободу, пусть он и не знал кто именно помог ему. Когда худшие дни остались позади, Шарлотта дала ему немного денег — стартовый капитал, который он позже поклялся вернуть до цента. Он снял крошечную, но чистую квартирку в относительно спокойном районе, стал искать честную работу. Первое время перебивался чем придётся — мыл посуду в ресторанах, разгружал ящики, красил заборы. Руки, привыкшие к другому ремеслу, покрывались мозолями, и он носил их с гордостью большей, чем любые драгоценности. Именно тогда Шарлотта свела его с Вэгги. Опасливая, практичная Анхель сначала отнеслась к новому другу с подозрением, но его искренняя, хоть и колючая благодарность, его самоирония и неистребимая, даже в бедности, тяга к яркому и красивому, растопили её лёд. Они втроем стали неразлучными: Вэгги как якорь здравомыслия, Энджи как дурашливая, хаотичная стихия, а Шарлотта — как их общая, иногда слишком идеалистичная, но нерушимая опора. Они стали для неё не просто друзьями, а живым мостом в тот нормальный, человеческий мир, за которым она порой тосковала, будучи наследницей Эдема. Хаск, наблюдая за тем, как лёгкая, тёплая улыбка тронула её губы при раздумьях, лишь хмыкнул и долил себе скотча. Он не знал всех этих деталей, но понимал: эта дружба была для Шарлотты чем-то вроде личной победы. И в его угрюмом мире, где победы были редкостью, это заслуживало хотя бы молчаливого уважения. Вернувшись из пучины воспоминаний, младшая Магне уже более осознанно улыбнулась, как будто переведя дух после долгого погружения. Она сделала новый глоток вина, и тёплая волна разлилась по телу, окончательно заземляя её в настоящем, в этой безопасной барной реальности. — А что с работой у тебя в целом? — спросил Хаск, заметив, что облачный туман в её глазах рассеялся. Он вытирал бокал, но его внимание было полностью на ней. — Сносно, — ответила девушка, поставив бокал на стойку с тихим стуком. — Вчера была официальная встреча с Рено. Тот, что согласился сотрудничать в схеме с параллельными поставками спиртного. — Шарлотта слегка скривила губы, и в этом движении была целая история усталости и преодоления. — Всё прошло идеально с точки зрения цифр и условий. Если не считать того, что я потратила полчаса драгоценного времени, убеждая его сохранить все маршруты и точки в глубочайшей тайне от Фон Элдричей. Он никак не мог взять в толк, что если «Змей» прознает, то просто возьмёт и обрубит все его пути, а его самого сделают примером. Хаск медленно кивнул, его мозолистые пальцы перебирали край тряпки. В его молчании читалось понимание — понимание той мелкой, ежедневной борьбы, которая и составляет суть власти. — Знаешь, я, конечно, не бизнесмен, чтобы умные советы раздавать, — начал он, его голос прозвучал хрипловато, но без обычной грубости. — Но всё же… не пробовала поговорить со Змеем лично? Глаза в глаза, без посредников. Может, его идиотская, напыщенная рожа стала бы чуть менее требовательной, если бы на него посмотрели без страха? Шарлотта выслушала его, и на её лице промелькнула тень усталой иронии. Она покачала головой, и светлые пряди волн упали на лоб. — Увы, Хаск, но я сильно сомневаюсь, что это так сработает. — Она вздохнула, и в этом вздохе была горечь многолетнего опыта. — Левиафан Фон Элдрич относится к женщинам не лучше, чем к грязи под каблуками своих туфель. Он не станет слушать никаких доводов, какими бы железными они ни были, если их озвучу я. Для него я — в лучшем случае приложение к наследству отца, девчонка, которой не место за столом переговоров. Слово женщины в его мире ничего не стоит. Хаск хмыкнул, низко и глубоко, как будто раздумывая над сложным пасьянсом. Он сделал ещё один глоток скотча, и золотистая жидкость, словно приняв вызов, исчезла в его горле. Потом он поставил стакан на стойку с твёрдым стуком. — А кто сказал, — начал он, и его голос стал тише, но оттого лишь весомее, — что в разговоре с такими обязательно нужно использовать… слова? Шарлотта замерла, её бокал застыл на полпути ко рту. Она с легким весельем и заинтересованностью перевела взгляд на Хаска. Бармен, видя её реакцию, лишь слегка усмехнулся. Улыбка не дотянулась до его глаз, но в ней было что-то древнее, первобытное и невероятно прямое. — Я уже видел, как ты бьешь по яйцам его сыночка, — продолжил он почти шёпотом, наклоняясь через стойку так близко, что она почувствовала запах скотча и старого дерева. — Так почему не опробовать ту же тактику на папочке? Только… с более весомыми аргументами. Он откинулся назад, его лицо снова стало невозмутимым, но в глазах горело веселье. — Я даже, — добавил он тем же тихим, деловым тоном, — готов помочь. Инструменты подобрать, обстановку обеспечить. Чисто технически. Молчание повисло в баре, густое и тяжёлое, как смог. Шарлотта смотрела на него, пытаясь понять шутит ли бармен или всё же нет. А потом тишину разорвал её смех. Сначала это был сдавленный, короткий выдох, похожий на попытку сдержать что-то огромное. Потом её плечи задрожали. И наконец, из её горла вырвался звонкий, чистый, почти истерический смех, смешавший в себе всё от облегчения и абсурда до чёрного юмора ситуации. Он заполнил пустой бар, отскакивая от бутылок на полках. И к нему присоединился другой звук — низкий, хриплый, гулкий хохот Хаска. Редкий, как солнечное затмение, звук, который, казалось, исходил не из его горла, а из самых глубин его мощной грудной клетки. Он смеялся, откинув голову назад, и в этом смехе не было ни злобы, ни кровожадности. Было странное, почти братское понимание абсурдности мира, в котором слова бессильны, а иногда единственный язык, который понимают твои враги — это язык силы, поданный без лишнего пафоса. Они смеялись вместе, наследница преступной империи и угрюмый бармен-ликвидатор, над мрачной, невозможной и оттого невероятно забавной идеей. И в этот момент, в этом пустом баре, между ними установилась прочная связь — связь людей, которые понимают, что иногда самые сложные проблемы требуют самых простых, пусть и ужасающих, решений. — Веселитесь как я погляжу? — послышался за спиной Шарлотты знакомый бархатный голос, в котором звенящие нотки иронии были столь же привычны, как и улыбка его обладателя. Смех, ещё секунду назад сотрясавший воздух, оборвался мгновенно, как перерезанная струна. Шарлотта резко обернулась, и её взгляд встретился с карими глазами Аластора, внимательными и оценивающими даже в полумраке. Синнер стоял в дверном проёме, ведущем из тёмного бутика Рози в подсвеченное пространство бара. Он был неподвижен, как изваяние, лишь слабый свет позади рисовал серебристый контур вокруг его высокого, худощавого силуэта. На его лице была привычная, широкая, статичная улыбка, но в этот момент она казалась не маской, а скорее лёгкой, заинтересованной гримасой, вызванной сценой, которую он застал. Его рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, открывая тонкую полоску кожи у горла, а галстук-бабочка развязан. Эта минимальная небрежность в его всегда безупречном облике говорила либо о долгом дне, либо о том, что он уже успел провести какое-то время наверху, в относительном покое. Но больше всего Шарлотту цеплял его взгляд. Встретившись с её глазами, его карие, обычно аналитически-холодные глаза, смягчились. В них появилось что-то тёплое, почти человеческое, что-то, что растворяло остатки напряжения в её плечах. — Аластор! — радостно воскликнула она, и её улыбка, адресованная ему, стала совершенно иной — не той, что была у неё с Хаском, не светской, а открытой, тёплой и беззащитно искренней. Она развернулась на стуле всем телом, будто цветок, поворачивающийся к солнцу. — Добрый вечер, дорогая, — сказал Синнер, его голос стал мягче, бархатистее. Он плавно прошёл к барной стойке, его шаги были бесшумными на деревянном полу. Радиоведущий занял место рядом с ней, и его близость ощущалась физически — лёгкое дуновение его фирменного аромата кофе и табака смешалось с запахом её духов и вина. Он не прикоснулся к ней, но само его присутствие создало вокруг них невидимый, интимный кокон, отгороженный от остального пространства бара и от наблюдательного, слегка насторожённого взгляда Хаска. — Как обычно, дружище, — обратился Аластор к бармену, не поворачивая головы. Его голос, обращённый к Хаску, сохранил бархатную гладкость, но в нём появилась лёгкая, почти неуловимая стальная прожилка, знакомая обоим игра в «вежливое пренебрежение». Хаск, который при внезапном появлении Синнера непроизвольно дёрнул плечом, будто пойманный на чём-то, быстро пришёл в себя. Его лицо снова стало каменной маской недовольства. — Блять, — выдохнул он хрипло, уже доставая с верхней полки бутылку дорогого односолодового виски — ту самую, что Аластор предпочитал в его присутствии. — Обязательно так появляться? Иногда впечатление, что ты не из двери выходишь, а прямо из теней материализуешься. Или сквозь стены проходишь. Аластор, как и следовало ожидать, проигнорировал грубость, словно она была не более чем назойливым жужжанием мухи. Вместо этого его широкая, статичная улыбка стала шире, растянувшись в идеально симметричной, театральной маске удовольствия. — Брось, Хаскер, — произнёс он, и его голос приобрёл язвительную, многослойную интонацию, которая могла означать что угодно — от дружеского подтрунивания до скрытой угрозы. Он медленно повернул голову, чтобы встретиться взглядом с барменом, и в его карих глазах заплясали искорки веселья. — Неужели я, такой мирный радиоведущий, настолько тебя пугаю? Или, быть может, ты столь же чувствителен к неожиданным появлениям, как и слух кошки к скрипу несмазанной двери? Любопытно. Он закончил фразу мягко, почти задумчиво, но последнее слово повисло в воздухе не вопросом, а отточенным лезвием намёка. Его речь, как всегда, была витиеватым лабиринтом, где прямая агрессия считалась вульгарной, а истинный смысл всегда прятался за изящным оборотом или философским отступлением. Хаск, не удостоив последнюю реплику Синнера ответом, лишь бросил на него тяжёлый, многословно-молчаливый взгляд и с грохотом поставил перед ним бокал с виски. Лёд звякнул, будто в знак капитуляции. Шарлотта, наблюдая за их привычным, колючим танцем, позволила себе лёгкую улыбку. Её голос, когда она заговорила, приобрёл тёплую, непринуждённую окраску — ту, что она использовала с Аластором наедине или в моменты, когда чувствовала себя в безопасности. — Не обращай на него внимания, Ал, — сказала она, слегка наклоняясь к нему, так что свет от лампы выхватил из полумрака её профиль и блеск в глазах. — Он просто ворчит от нехватки внимания. Мы тут как раз делились забавной гипотезой. Хаск фыркнул, протирая уже сияющую стойку с таким усердием, будто хотел стереть с неё узоры дерева. — Гипотеза, — пробурчал он себе под нос. — Будет тебе гипотеза, когда всё в говне утонет. Аластор поднял бокал, медленно поворачивая его в длинных пальцах. Его взгляд скользнул с лица Шарлотты на отражение в тёмном зеркале виски, а затем вернулся к ней. — Забавная гипотеза? — переспросил он, и в его бархатном тоне зазвучал неподдельный, интеллектуальный интерес. — В среду вечером, в пустом баре? Это интригует куда больше, чем любая светская беседа, дорогая. Позволь полюбопытствовать: какова же была тема вашего… мозгового штурма? Он сделал крошечную паузу, прежде чем произнести последние два слова, вложив в них лёгкую, язвительную нотку, адресованную скорее Хаску, чем Шарлотте. Шарлотта обменялась с барменом быстрым взглядом. В её глазах мелькнула искорка той самой недавней веселости. — Мы обсуждали, — начала она, сохраняя деловой, почти аналитический тон, но с усмешкой в уголках губ, — альтернативные методы ведения переговоров с… упрямыми бизнес-партнерами. Теми, кто не воспринимает традиционные аргументы. — Словеса, — снова пробурчал Хаск, наливая себе ещё скотча, уже не стесняясь. — Которым одни люди верят, а другие — нет. С некоторыми только один аргумент работает — чтоб раз и навсегда. Аластор замер на секунду, его бровь почти неуловимо поползла вверх. Он перевёл взгляд с Шарлотты на угрюмого бармена, а потом обратно. Его улыбка не дрогнула, но в его карих глазах что-то щёлкнуло, как в кассовом аппарате, производя безошибочный расчёт. — О, — произнёс он на выдохе, и в этом коротком звуке была целая вселенная понимания. Он медленно отпил из бокала, не сводя с Шарлотты проницательного взгляда. — В таком случае нетрудно предположить о ком шла речь. Полагаю, объектом вашего гипотетического… вопроса был не кто иной, как наш общий знакомый из клана пресмыкающихся? И кто на этот раз из Фон Элдричей удостоился чести быть упомянутым: старший или младший? — Старший, — подтвердила Шарлотта, и её голос стал чуть холоднее, деловитее. — Он создаёт определённые… трудности своим существованием. И, к моему глубочайшему сожалению, не из тех, кто прислушивается к словам, особенно если их произносит женщина, так что мне приходится, словно ребенку, скрывать информацию от него. — В его ограниченном мире, — подхватил Аластор, и его речь приобрела философскую форму, с налётом презрения, — женский голос — это фоновая музыка, допустимая лишь в качестве аккомпанемента к более важным, мужским разговорам. Жалкая пародия на патриархальные ценности, возведённая в абсолют из-за собственной интеллектуальной убогости. — Он снова отпил, и его взгляд стал отстранённым, аналитическим. — Ваша гипотеза, если я правильно уловил суть намёков Хаскера, предполагает переход от вербальной аргументации к… более наглядной демонстрации? Хаск хрипло рассмеялся — один короткий, как удар топора, звук. — «Наглядной демонстрации». Обожаю, как ты это оборачиваешь в шелковистую бумажку, Синнер. Да. Гипотеза такая: если слова не доходят, может, до него дойдёт что-то поострее. И покороче. Аластор повернулся к бармену, и его улыбка стала шире, почти благосклонной, как у профессора, слушающего смелую, но наивную теорию студента. — Прямолинейно, Хаскер. По-варварски прямолинейно. А что, если наш уважаемый Змей воспримет такую демонстрацию не как аргумент, а как объявление войны? Что, если вместо страха это вызовет лишь ярость и желание ответить тем же, но с десятикратной силой? — Он мягко поставил бокал на стойку. — Рубикон, как говорится, переходят лишь один раз. И назад дороги нет. Наступила пауза. Шарлотта слушала, её аналитический ум взвешивал слова Аластора. Она понимала его сдержанность, да и предложение Хаска рассматривала лишь как форму шутки и поддержки. Для человека, чья жизнь — это игра в тонкие манипуляции и контроль, грубая сила была инструментом последнего резерва. — Ты прав, — сказала она наконец, и её голос снова был спокоен, лишён той азартной горячки, что была минуту назад. — Это точка невозврата. И к ней нельзя подходить сгоряча, только если все другие пути исчерпаны. Но… — Она посмотрела на него, и в её карих глазах светилась не детская наивность, а холодная, наследственная решимость. — Хорошо, что такие пути… гипотетически… существуют. На случай, если слова окончательно потеряют силу. Аластор смотрел на неё несколько секунд, и в его обычно нечитаемом взгляде Шарлотте почудилось что-то вроде одобрения. Не по поводу плана, а по поводу хода её мыслей. — Мудрая оговорка, дорогая, — произнёс он тихо, почти интимно. — Всегда имей наготове план «Б», даже если надеешься никогда к нему не прибегать. Это признак дальновидного ума. Хаск, наблюдавший за этим обменом, снова хмыкнул и отхлебнул свой скотч. — План «Б», — проворчал он, но уже без прежней злобы. — Называйте как хотите. Я своё мнение высказал. А теперь, если вы, светила, закончили строить воздушные замки из гипотез, может, пора вернуться к чему-нибудь реальному? Например, к тому, что у меня бар, а не штаб-квартира заговорщиков. Пить еще кто-то собирается? Шарлотта с лёгкой, покорной улыбкой пододвинула к Хаску свой пустой бокал, изобразив самый невинный взгляд. — Буду признательна ещё за одну порцию твоего терпения, Хаск, в жидком виде, — сказала она, и в её тоне снова зазвучала тёплая, дружеская интонация. Бармен, не удостоив её словами, взял бокал и наполнил его тёмно-рубиновым вином. Поставил перед ней с чуть более сильным, чем необходимо, стуком. — Последнее, — бросил он, не глядя. — А то потом домой тебя, как того чинушу, выносить придётся. И я в роли Ниффти быть не намерен. Шарлотта в ответ лишь рассмеялась. — Уж надеюсь. — сказала она весело. — Не очень хочется, чтобы мне прилетело кулаком в живот. Аластор наблюдал за этой сценой с видом снисходительного, но заинтересованного стороннего наблюдателя. Его пальцы медленно водили по конденсату на бокале с виски, оставляя за собой мокрые следы. — Не лишай нас удовольствия видеть тебя в новой роли, дружище, — произнёс Аластор, и его голос зазвучал сладко-язвительно. — Я уверен, в тебе дремлет нераскрытый талант к деликатному обращению с… перебравшими клиентами. Особенно с такими милыми будущими хозяйками баров, как Чарли. Хаск лишь бросил на него уничтожающий взгляд, в котором ясно читалось: «Заткнись, ублюдок». Шарлотта, сделав первый глоток свежего вина, решила сменить тему на что-то более нейтральное. — Кстати, Аластор, а как прошёл твой эфир сегодня? Ничего экстраординарного? — спросила она, поворачиваясь к нему на стуле. Её интерес был искренним — она любила слушать его радиопрограммы, этот гипнотизирующий голос, превращавший даже сводку погоды в маленькое театральное представление. Аластор откинулся на спинку стула, приняв позу рассказчика. Его улыбка стала чуть более естественной, профессиональной. — О, ничего особенного, дорогая. Обычный будничный вечер. Новости, немного музыки, обсуждали парочку городских слухов… Один из них, между прочим, был весьма занятным — о неком благотворителе, который анонимно жертвует крупные суммы на приюты. Загадочная фигура, никто не знает, кто это. — Он сделал паузу, и его взгляд на мгновение стал проницательным, будто проверяя её реакцию. — Восхитительно, не правда ли, когда в нашем циничном мире находятся силы, пытающиеся… сбалансировать чаши весов? Шарлотта слегка опустила взгляд на свой бокал, сдерживая улыбку. Она знала, о ком он говорит. Это была её маленькая, тайная игра — продолжение дела матери, финансируемое из её личных, не связанных с «Эдемом» средств, о которой она никому не говорила. Вероятно, до Синнера дошли редкие слухи о том, что деньги поступают от молодой наследницы хлопковой фермы. — Прекрасно, — тихо согласилась она. — Надеюсь, этот таинственный благодетель и дальше будет сеять разумное, доброе и вечное. В меру возможностей, конечно. — Надеюсь, — эхом откликнулся Аластор, и в его голосе прозвучало странное одобрение. Он относился к её благотворительным порывам с любопытством учёного, изучающего редкий феномен, но без насмешки. Они поболтали ещё несколько минут — о музыке, о новой книге, которую читала Шарлотта, о том, как Ниффти на днях едва не устроила потоп на кухне, пытаясь починить протекающий кран. Хаск лишь изредка вставлял свои лаконичные, обычно пессимистичные комментарии, продолжая своё бесконечное протирание и расстановку. Затем Аластор взглянул на часы на стене — старые, с маятником, — и его поза изменилась, стала чуть более собранной. — Хаскер, — обратился он к бармену, и его тон стал деловым, без прежней игры. — Рози просила тебя подняться на минутку, когда будешь свободен. Какое-то дело по бутику, кажется. Говорила, что-то с инвентаризацией или с поставкой ткани. Не стала вдаваться в детали при мне, но, судя по тону, ждать более не стоит. Хаск замер, тряпка в его руке повисла. Он смерил Аластора подозрительным взглядом. — Сейчас? — буркнул он. — Вы двое будете виски разливать? — О, не сомневайся в наших способностях, — парировал Аластор с лёгкой ухмылкой. — Мы постараемся не разграбить королевство в твоё отсутствие. А если что — Шарлотта, как будущая хозяйка, которая провела в твоей залитой алкоголем компании продолжительное время, наверняка знает, где у тебя спрятан ключ от сейфа. Шарлотта фыркнула. — Не знаю. Но если что, я просто позвоню отцу и скажу, что его дочь оказалась в заложниках у бара и радиоведущего с виски. Думаю, он быстро найдёт решение. Хаск, видя, что от него явно хотят избавиться, хотя бы на время, тяжко вздохнул. — Ладно. Пятнадцать минут. — Он указал пальцем сначала на Аластор, потом на Шарлотту. — Не трогать бутылки дороже этой. — Ткнул пальцем в свою, с скотчем. — И не проливать ничего на пол. Я вернусь и всё увижу. С этими словами он, ворча что-то неразборчивое под нос о «ненормальных» и «бесплатной работе нянькой», тяжело зашагал к лестнице, ведущей в бутик. Когда звук его шагов стих, в баре воцарилась иная тишина — более интимная, наэлектризованная. Шарлотта повернулась к Аластору, её локти опёрлись о стойку. — Инвентаризация ткани? — тихо спросила она, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — В десять вечера? Рози явно придумывает причины с тонкостью танка. Аластор медленно повернулся к ней, его улыбка из профессиональной снова стала загадочной, адресованной только ей. — Кто мы такие, дорогая, чтобы сомневаться в деловых порывах нашей уважаемой хозяйки? — прошептал он, и его бархатный голос прозвучал в почти пустом помещении как интимное признание. — Может, ей срочно потребовалось мнение эксперта по… тёмным углам и скрытым нишам. А Хаск, как известно, в них разбирается лучше кого бы то ни было. Шарлотта тихо усмехнулась, и звук этот был похож на шелест шёлка в тишине. В её глазах, отражавших мягкий свет лампы, играл тёплый, понимающий огонёк. — Ты в это правда веришь? — спросила она, изящно выгнув одну бровь. Её палец медленно водил по ножке бокала, оставляя на стекле размытый след. — Мне кажется, Рози не стала бы затевать целую операцию с «инвентаризацией ткани» среди ночи. Она… просто оставляет нам возможность. Возможность побыть одним. Без посторонних глаз. — Она сделала крошечную паузу, подчеркивая последние два слова, и её взгляд скользнул в сторону лестницы, где только что исчез Хаск. Аластор не ответил сразу. Он хмыкнул, низко и глубоко, и звук этот был полон многозначительности. Подняв свой стакан с виски, он сделал неторопливый глоток, давая золотистой жидкости обжечь горло, а затем мягко поставил стекло обратно на стойку с тихим, решительным стуком. Потом его рука плавно двинулась в сторону девушки. Его длинные, изящные пальцы нашли её руку, лежавшую рядом на полированном дереве. Он взял ее, обхватив ладонь, его большой палец провёл по чувствительной внутренней стороне запястья, где под тонкой кожей отдавался быстрый пульс. — Признаться честно, — протянул он, и его голос приобрёл ту самую интимную, чуть хрипловатую окраску, которую он использовал только с ней. Его улыбка из статичной превратилась в хитрую — уголки губ поднялись выше, а в карих глазах вспыхнули искры откровенного, неподдельного удовольствия. — Я терпеть не могу, когда Розалинд проявляет свою заботливость, вмешиваясь в мои дела. Это раздражает, как назойливая мелодия, которую не можешь выбросить из головы. Он потянул её руку на себя — не резко, но с той уверенной силой, которая не предполагала сопротивления. Шарлотта позволила ему это, её рука послушно скользнула по гладкой поверхности стойки. — Однако… — продолжил он, и его голос стал ещё тише, превратившись в бархатный шёпот, предназначенный лишь для неё. Он наклонился к её руке, и его дыхание, тёплое и пахнущее дорогим виски, коснулось её кожи. Затем его губы коснулись внешней стороны её ладони. Медленное, осознанное прикосновение — мягкое, но ощутимое. Его губы задержались на её коже на секунду дольше, чем следовало бы для простой вежливости. Он чувствовал под ними тонкую сетку вен, тепло её тела, легчайшую дрожь, которую она не могла скрыть. И всё это время он не сводил с неё глаз. Наблюдал. Видел, как по её щекам, несмотря на сдержанность, разливается лёгкий, предательский румянец. Видел, как её зрачки слегка расширились, а губы приоткрылись в едва уловимом, сдавленном вздохе. Это был его трофей — крошечная, интимная победа, доказывающая, что его влияние на неё оставалось неизменным. Он медленно оторвался от её руки, но не отпустил её пальцы. — …пожалуй, в этот раз, — закончил он, и его улыбка стала ещё более самоуверенной, почти торжествующей, — я даже благодарен её неуёмной… проницательности. Пятнадцать минут наедине — дар, который, согласись, дорогого стоит. Он продолжал держать её руку в своей, его палец всё так же лениво водил по её внутреннему запястью, ощущая учащённый ритм её сердца. Шарлотта не могла не согласиться. Как бы она ни пыталась втиснуть свои чувства к радиоведущему в узкие, рациональные рамки «эксперимента», «сделки» или «интеллектуального интереса», всё это разлеталось в прах, стоило ему появиться мысленно или физически. Он был как магнит, против силы которого её стальная воля оказывалась беспомощной. Внутренний голос, пытавшийся напомнить о долге, о рисках, о его опасной двойственности, лишь сильнее подогревал азарт и интерес. Сейчас, глядя на его самодовольную улыбку и чувствуя жгучее прикосновение его губ на своей коже, она не хотела сопротивляться. Магне позволила себе чуть нагловатую улыбку, которая совершенно преобразила её лицо. В её карих глазах, обычно таких аналитичных, вспыхнул живой, тёплый азарт, как у игрока, осознанно идущего ва-банк. Она не видела Аластора с воскресного утра в своём доме — утра, которое казалось уже далёкой, но на удивление яркой и тёплой идиллией. И, как она сама себе признавалась в тишине своего кабинета, она действительно успела по нему соскучиться. Соскучиться по его остротам, по его внимательному взгляду, по тому странному, заряженному спокойствию, которое он приносил с собой, и по его теплу — физическому и тому, что проскальзывало порой в его голосе. — Трудно поспорить, пожалуй, — ответила она, идеально подстроившись под его тон — с лёгкой игривостью, приправленной усмешкой. Её голос прозвучал чуть тише, интимнее, как будто они делились секретом посреди пустого, но небезопасного пространства. И тогда она почувствовала его движение — почти неуловимое, но властное. Его пальцы, всё ещё державшие её руку, снова потянули её к себе в направляющем приглашении, вопросительном и требовательном одновременно. Шарлотта не заставила себя ждать. Соскользнув с высокого барного стула, она сделала один маленький, но решительный шаг вперёд, сократив и без того незначительную дистанцию между ними почти до нуля. Теперь они стояли так близко, что подол её платья почти касался его отутюженных брюк. Она оказалась в его личном пространстве — зоне, которую он яростно охранял от всех, и куда он её теперь сам впустил. Она смотрела на него снизу вверх, её лицо теперь было совсем рядом с его, и она могла видеть каждую деталь: тонкие морщинки у внешних уголков его глаз, застывших в полуулыбке, точный контур его всегда безупречно выбритых щёк, янтарные блики в его карих глазах, отражавших свет и её собственное отражение. Воздух между ними стал густым, насыщенным запахом его одеколона, её духов, виски и вина. Чарли не отводила взгляд, принимая его немой вызов. Её рука всё ещё покоилась в его, но теперь она не была пассивной. Её большой палец ответил тем же — лёгкое, едва заметное движение по его сухожилию, тонкий намек на взаимность, на то, что она не просто объект его внимания, а равный участник этой игры. Или, может, уже чего-то большего. Дыхание Синнера, обычно такое ровное и контролируемое, замерло на секунду, когда она сократила дистанцию. Его взгляд, не отрываясь от её лица, стал тяжелее, темнее. Статичная улыбка на его губах дрогнула, превратившись во что-то более настоящее, более хищное. Он почувствовал ответное движение её пальца на своей коже — крошечный, но отчётливый сигнал. — Скучала? — прошептал он, и его голос потерял бархатную полировку, став низким, немного хриплым и чуть насмешливым. Вопрос не требовал ответа. Он уже видел его в блеске её глаз, в её смелом шаге, в этом наглом, очаровательном изгибе её губ. Аластор отпустил её руку, но лишь для того, чтобы его собственные ладони легли на её талию. Прикосновение было твёрдым, уверенным, заявляющим права. Он притянул её к себе ещё на дюйм, и теперь между ними не оставалось и намёка на пространство. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, слышал её учащённое дыхание. — Я, — продолжил он, склонив голову так, что его губы почти касались виска Шарлотты, а слова были горячим шёпотом прямо у её уха, — провёл эти дни в весьма утомительном ожидании. Мой разум, обычно столь… продуктивный, отказывался концентрироваться на чём-либо, кроме определённых воспоминаний. Об одном конкретном утре, к примеру. И о конкретном чувстве… спокойствия, которое оно принесло. Это было… дестабилизирующе и до нестерпимости увлекательно. Его пальцы слегка впились в её бока, не причиняя боли, но давая понять силу своего захвата. Он отклонился назад, чтобы снова увидеть её лицо, поймать каждую реакцию. — Я начинаю подозревать, что контроль над ходом этого эксперимента… постепенно ускользает из моих рук, дорогая. — В его глазах вспыхнула смесь восхищения, досады и того самого, непонятного ему самому тепла. — И знаешь что? Мне это начинает нравиться. Шарлотта не отступила под тяжестью его взгляда и властности его прикосновений. Напротив, её собственная улыбка стала лишь увереннее, а в глазах вспыхнул ответный, дерзкий огонь. Его слова о потере контроля не испугали её — они польстили. Это было признание её силы, её влияния на него. — А может, контроль — это просто иллюзия, в которую мы оба слишком любим верить? — спросила она тихо, её голос был чуть хрипловат от нахлынувших чувств. Она подняла руки и положила ладони ему на грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки твёрдые мышцы и ровный, хоть и участившийся, стук сердца. — Может, в нашей… сделке… и не должно быть того, кто держит все ниточки? — Она слегка надавила ладонями, не отталкивая, а утверждая своё присутствие, свою точку опоры в этом внезапном мире из двоих. — Ты изучаешь меня. Я изучаю тебя. Мы оба получаем то, что хотим. А кто кем управляет… разве это так важно, когда результат оказывается приятным? Она произнесла последнее слово с лёгким, вызывающим подъёмом брови, прямо глядя ему в глаза. В её тоне не было кокетства — лишь холодная, аналитическая констатация факта, обёрнутая в оболочку флирта. — Блестяще, — прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное восхищение. — Ты всегда находишь самый неожиданный угол зрения. Контроль — иллюзия. Два хищника, заключивших перемирие и изучающие повадки друг друга, не спрашивая, кто кого в итоге съест. — Он наклонился ближе, и его лоб почти коснулся её лба. — Это чудовищно цинично, дорогая. И как всегда чертовски… честно. Он замолчал, и его дыхание смешалось с её дыханием. Бар вокруг них перестал существовать. Были только они, этот островок света у стойки, и тиканье часов, отсчитывающих украденные у мира минуты. — Значит, — продолжил он уже почти беззвучно, его губы оказались в сантиметре от её. — Никакого контроля. Только взаимное… погружение в омут с головой. И смотрим, что из этого получится? — Снова перекраиваем правила? — с тихим смешком уточнила Шарлотта, и в её шёпоте звенела та самая азартная, озорная нота, которая сводила с ума его холодную логику. Её дыхание смешалось с его, превратившись в единый, тёплый поток между их почти соприкоснувшимися губами. Вместо ответа Аластор поцеловал её. Его губы нашли её с такой точностью и уверенностью, будто это было единственно верное, математически выверенное завершение их диалога. Прикосновение было твёрдым, властным, лишённым всякой нерешительности. Он не спрашивал разрешения — он брал то, что уже считал своим по праву их «сделки», по праву этого мгновения, по праву той невысказанной тяги, что пульсировала в воздухе между ними. Но и в этом захвате была странная отдача. Его руки на её талии не сжимали, а притягивали, впуская её ещё глубже в своё пространство. И сама Чарли ответила ему с такой же ясной, безоговорочной готовностью. Её губы приоткрылись под натиском его, её руки скользнули с его груди на шею, пальцы вплелись в каштановые волосы у его затылка, мягкие и прохладные на ощупь. Она тонула в этом поцелуе, в этом вкусе — виски, его собственной, неповторимой сущности и чего-то ещё, тёплого и человеческого, что прорывалось сквозь все его барьеры. Поцелуй был недолгим, но бесконечно насыщенным. Когда Аластор наконец оторвался, его дыхание было сбитым, а статичная улыбка окончательно исчезла, сменившись выражением сосредоточенной, почти шокированной интенсивности. Он смотрел на её припухшие губы, на её полузакрытые глаза, и в его собственном взгляде бушевала буря — торжество, растерянность, жажда большего и тень того страха, что приходит с потерей контроля. — Вот и ответ, — выдохнул он хрипло, и его голос звучал непривычно скомканно, без привычных изящных оборотов. Просто констатация. Факт, запечатлённый не словами, а прикосновением. Когда их губы разъединились, и в баре снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь их сбитым дыханием, внутри Аластора разразился настоящий хаос. Физическое ощущение её губ, её тепла, её ответной жажды — всё это было лишь верхушкой айсберга. Гораздо страшнее было то, что происходило под водой, в тёмных, холодных глубинах его разума, который теперь отказывался работать с прежней безошибочной чёткостью. Суббота, плавно перетекшая в воскресное утро. Затем аудиенция у Люцифера. Эти события стояли в его голове как вехи, отмечающие не внешние изменения, а внутренний, катастрофический сдвиг. Встречу с Эдемом Аластор анализировал снова и снова, как шифр. Он заключил сделку с криминальным лордом Луизианы. Добровольно. Не ради выгоды, не ради мести, не ради игры. Ради разрешения, ради возможности продолжать то, что происходило сейчас. Он, Аластор Синнер, который никогда ни перед кем не отчитывался и не просил позволения, пошёл на переговоры и принял условия. И — что было самым немыслимым — он сделал это, не поставив в известность Шарлотту. Не из тактического расчёта, а из… чего? Желания оградить её? Это было уже не просто манипуляцией. Это была забота. Чужеродное, липкое чувство, которое поселилось в нём и от которого он не мог избавиться. Но даже это не было главным. Главным была та пустота, которая накрыла его после. Понедельник, вторник, среда… Эти дни тянулись мучительно, как плохая радиопередача. Его работа на станции, как и всегда приносила ему удовольствие от контроля над эфиром и умами слушателей, но теперь казалась бледным суррогатом. Микрофон, звукорежиссёрская, написанные сценарии — всё это было лишь фоном, на котором громче звучала пустота, оставленная её отсутствием. Он ловил себя на том, что среди чтения новостей о пожаре или обсуждения погоды его мысли сами собой сворачивали к Чарли. Скука. Обычная, привычная скука, которую он всегда лечил работой Карателя, вдруг приобрела новое, невыносимое качество. Потому что теперь он знал еще одно противоядие. И этим антидотом была она. Синнер прекрасно, с леденящей ясностью понимал теперь: он скучал. Не интеллектуально, не как по интересному объекту для наблюдений. Он скучал с этим глупым, навязчивым желанием просто увидеть её. Услышать её голос. Прикоснуться. Просидеть рядом в тишине, которая с ней не была пустой, а была наполненной… чем-то тёплым. И вот теперь, глядя в раскрасневшееся лицо Шарлотты, чувствуя под пальцами её талию, он был вынужден признать следующий, ещё более чудовищный вывод. Это вышло за рамки «интереса», «эксперимента» или даже «привязанности». Привязанность — это то, что он чувствовал к Рози, в каком-то извращённом смысле — к Хаску. Это было управляемо. Это было… безопасно. То, что он испытывал к Шарлотте, было диким. Неконтролируемым. Это было желание, которое не утолялось, а лишь разгоралось. Это была потребность, которая делала его уязвимым, заставляла совершать иррациональные поступки, думать о ней, когда нужно было думать о деле. Она стала точкой отсчёта, по которой он теперь неосознанно сверял своё состояние. Это была наркотическая зависимость, от которой он не хотел лечиться, даже зная, что она может его убить. И это злило. Раздражало до глубины души. Он, Каратель, человек-формула, психопат с железной волей, оказался на поводке у какого-то тёплого, липкого, человеческого чувства. Аластор ненавидел эту слабость. Он презирал себя за каждый признак её проявления. Но, чёрт возьми… глядя, как её глаза сияют в полумраке, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его собственным, учащённым и хаотичным… он не мог отрицать и другого. Ему это всё так же нравилось. Этот опасный, головокружительный восторг от потери контроля. Эта азартная игра, где ставкой была его собственная, выстроенная с таким трудом личность. Шарлотта вытаскивала из него что-то настоящее, что-то живое, пусть и уродливое, пусть и опасное. И в этом было своё, извращённое удовлетворение, которое не шло ни в какое сравнение с чувствами от хорошо выполненной «работы» Карателя. Синнер стоял, держа её, его лицо было маской противоречивых эмоций: остаточное наслаждение от поцелуя, ярость от осознания собственной слабости, страх перед этой силой, которая оказалась сильнее его, и глубоко внутри странное, трепетное облегчение, что он больше не должен с этим бороться в одиночку. Потому что она была здесь. Он не произнёс ни слова из этого вихря мыслей. Вместо этого его лицо, после секунды почти болезненной откровенности с самим собой и с ней, снова начало собираться в привычную маску. Но на сей раз маска дала трещину. Улыбка, вернувшаяся на его губы, не была статичной и ледяной. Она была напряжённой, немного кривой, живой. В его глазах всё ещё бушевала внутренняя буря, но теперь она была прикрыта слоем тёмного, интенсивного интереса, направленного исключительно на неё. — Перекраиваем, — наконец ответил он на её заданный до поцелуя вопрос, и его голос звучал немного сдавленно, но с привычной долей язвительности. — Похоже, наши первоначальные чертежи оказались… неполными. Придётся вносить коррективы в реальном времени. — Он провёл большими пальцами по её бокам, лёгкое, почти неосознанное движение, будто проверяя реальность её присутствия. — Это нарушает все мои правила, дорогая. А я, как ты могла понять, большой поклонник порядка. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, отмечая каждую деталь, как будто собирая данные для своего внутреннего, сломанного анализатора. — И я… скучал, — сказал он вдруг, коротко и резко, словно вырвав признание силой. Безличное, почти обвинительное утверждение, словно констатация неприятного симптома болезни. — Это раздражало. Мешало работе. Засоряло эфир ненужным… шумом. Он говорил о своей радиопрограмме, но они оба понимали, что речь не только о ней. Он признавался в своей уязвимости, облекая это в жалобу, в выражение досады. Это был максимальный уровень откровенности, на который он был сейчас способен. Признать, что она влияет на него. Что она мешает. Для человека, чья жизнь — контроль, это было равносильно признанию в поражении. Но затем его улыбка стала чуть шире, в ней появился знакомый, опасный блеск. — Однако, — продолжил он, и его тон снова приобрёл оттенок интеллектуального любопытства, будто он изучал не себя, а абстрактный феномен, — нельзя отрицать и определённой… стимулирующей стороны этого состояния. Вынужденная пауза лишь усиливает желание услышать продолжение мелодии, не правда ли? Всё это до боли напоминало признание в уже зарождающихся глубоких чувствах, пусть и высказанное в столь неприглядной, даже обвинительной форме. Но в каждом слове, в каждом взгляде, в каждом прикосновении его рук, которые так и не отпускали её талию, кричала та самая «дикая» правда, которую он так тщательно пытался отрицать даже перед самим собой. Он выдавал себя не словами, а самой невозможностью отпустить её сейчас, вернуть дистанцию, снова надеть непроницаемую маску радиоведущего. Аластор держался за Шарлотту, как утопающий за соломинку, одновременно ненавидя свою слабость и цепляясь за нее из последних сил. Шарлотта понимала, что что-то произошло. Она считывала его с невероятной точностью, как сложный, но любимый текст. Первой мыслью было, что радиоведущий снова наткнулся на предел своих возможностей — опять перегрелся от новых, слишком интенсивных чувств, что она наблюдала в нём и раньше. Это был бы понятный, почти ожидаемый кризис их «эксперимента». Но слушая его сейчас, глядя в его глаза — не сквозь маску, а в самую их глубь, где бушевал настоящий шторм, — она понимала: дело не только в этом. Раздражение, о котором он говорил, было слишком глубоким, слишком… личным. Это была не досада учёного на сбой в аппаратуре. Это было недовольство человека, обнаружившего у себя рану в самый неподходящий момент. И в этом недовольстве была тень страха. Аластор Синнер боялся. Не внешней угрозы, а чего-то внутри себя. И сейчас, наблюдая, как он ведёт себя — не просто играет в откровенность, а с трудом подбирает слова, как его прикосновения были одновременно властными и цепкими, как он держался за неё, словно за якорь в бушующем море собственных эмоций, — Шарлотта окончательно убедилась. Её первое, аналитическое предположение о том, что Аластор — классический психопат, лишённый способности к чувствам, было неверным. Он определённо был… иным. Его психика работала по странным, извилистым путям. До их «сделки» он, скорее всего, и правда не испытывал ничего, что можно было бы назвать чувством в общепринятом смысле. Да и сейчас вряд ли испытывал. То, что рождалось в нём, не было похоже на её собственную, пусть и сложную, влюблённость. Это было что-то другое. Не растение, а кристалл, растущий под давлением. Не цветок, а тёмный, живой росток, пробивающийся сквозь толщу льда и железа его собственного сознания. И пробивался он с такой силой, с такой настойчивостью, что игнорировать это было невозможно. Она видела этот росток. Чувствовала его в каждом напряжённом мускуле его тела, в каждом прерванном вздохе, в этой странной смеси злости и тяги в его взгляде. Её сердце сжалось от глубокого, острого понимания. И от странной нежности. Она мягко улыбнулась. Она подняла руку и осторожно, почти благоговейно, провела ладонью по его щеке. Кожа под её пальцами была гладкой, тёплой, но внутри она чувствовала напряжение, готовое вот-вот сорваться. — Хочешь об этом поговорить? — спросила она тихо, едва слышно. Её голос был лишён какого бы то ни было давления или требования. Она предлагала порт, убежище, если он захочет в него зайти. Не сейчас, не обязательно. Просто давала знать, что дверь открыта. Аластор замер под её прикосновением. Его глаза закрылись на долю секунды, ресницы отбросили тени на щёки. В этом мгновенном жесте была неподдельная усталость от внутренней борьбы. Когда он снова открыл глаза, в них было меньше бури. Он облегчённо, почти неслышно вздохнул, и его улыбка — та, что только что была кривой и напряжённой — наконец смягчилась. В ней появилось что-то вроде… признательности. — Не думаю, что сейчас подходящее время и место, дорогая, — протянул он, и его голос снова приобрёл бархатистую, хоть и слегка потрёпанную, оболочку. Его пальцы на её талии разжались, но не отпустили, а просто расслабились. — Здесь слишком много… эха. И слишком мало приватности для разбора столь… деликатных внутренних процессов. — Он сделал крошечную паузу, подбирая слова. — Быть может, позже. И уж точно не после рабочего дня. Сегодня я больше похож на плохо настроенный радиоприёмник, который ловит одни помехи. Он сказал «позже». Не «никогда». И в этом одном слове, в этой отсрочке, для Шарлотты было больше правды, чем в любой исповеди. Он признал, что есть что обсуждать. Что внутри него происходит нечто, требующее времени, места и, возможно, её участия. И что он, Аластор Синнер, уязвимый и сбитый с толку, готов ей это когда-нибудь показать. Его признание, пусть и завёрнутое в метафору, отозвалось в ней тёплой, тихой волной. Он не оттолкнул её, не сделал вид, что ничего не происходит, хотя Шарлотта ждала чего-то подобного от человека, который явно не любил показывать свои эмоции. Он просто попросил времени. И в этой просьбе, звучавшей из его уст почти как чудо, было больше доверия, чем в любых клятвах. Шарлотта не стала настаивать. Вместо этого её пальцы, лежавшие на его щеке, сместились, нежно вплетаясь в мягкие каштановые волосы у его виска. Её движение было медленным, успокаивающим, как поглаживание встревоженного зверя, который только начал привыкать к рукам. — Тогда просто побудем так, — прошептала она, и её голос был похож на шёпот в тёмной, безопасной комнате. — Без слов. Без правил. Без «рабочих дней». — Она слегка притянула его голову к себе, пока их лбы снова не соприкоснулись. Это был жест не страсти, а глубокой, безмолвной близости. — Ты не обязан ничего настраивать, Ал. По крайней мере для того, чтобы говорить со мной. Помехи — это лишь часть сигнала. Синнер замер, его дыхание снова затаилось, но на сей раз не от внутренней бури, а от неожиданности этого простого, абсолютного принятия. Его руки на её талии наконец полностью расслабились, тяжесть их стала не владением, а опорой. Он позволил своему лбу покоиться на её лбу, закрыл глаза. В этом прикосновении была глубокая, почти невыносимая усталость и странное, непривычное облегчение. Он был ранен не физически, но морально — сражён собственной, новой для него человечностью. И Чарли предлагала не лечение, а просто… присутствие. — Я, — начал он, но голос сорвался, стал хриплым. Он попытался снова, но слова не шли. Вместо них из его груди вырвался тихий, сдавленный звук — не смех, не стон, а что-то среднее, признание поражения и благодарности в одном выдохе. Аластор не умел принимать утешение, не умел быть слабым. Но для неё, только для неё, он позволял этому моменту случиться. Он стоял, держась за неё, в пустом баре, в островке света, и просто был. Сбитым, перегруженным, полным противоречивых «я». И младшая Магне стояла с ним, её дыхание было ровным и тёплым, её руки — нежными и аккуратными в его волосах. Время в баре словно растянулось, стало густым и вязким, как мёд. Тиканье часов на стене замедлилось, превратившись в отдалённый, почти мифический ритм, отсчитывающий не минуты, а некие новые, неведомые единицы их совместного бытия. Аластор не двигался. Его лоб, покоящийся на её лбу, казался удивительно тяжёлым, как будто в нём скопилась усталость не одного дня, а всех прожитых лет, проведённых в непрерывной, изнурительной игре. Его дыхание постепенно выравнивалось, синхронизируясь с её дыханием, становясь глубже, спокойнее. Напряжение, сковавшее плечи и спину в стальную броню, начало таять, уступая место усталости. Человеческой, понятной усталости. Через какое-то время — может, минуту, может, десять — он наконец пошевелился. Не отрываясь от неё полностью, он лишь чуть отклонил голову, чтобы его губы оказались рядом с её ухом. Его дыхание, тёплое и влажное, коснулось её кожи, вызвав лёгкую дрожь. — Это… — начал он шёпотом, и его голос был хриплым, неотшлифованным, лишённым всякой театральности, — …глупо, неэффективно и совершенно иррационально. Но в его словах не было прежней досады. Было лишь удивление. Констатация странного, не поддающегося логике факта. Факта, который, однако, он более не пытался отрицать. — Да, — просто согласилась она, её губы коснулись его щеки в лёгком, едва ощутимом поцелуе. — Но эффективность переоценена. А иррациональность, как оказалось, бывает весьма… полезной и приятной. Аластор тихо фыркнул, и в этом звуке прозвучало что-то вроде сдавленного смешка. Он выпрямился, но его руки так и не отпустили её талию, а лишь ослабили хватку, превратив её в простое объятие. Его лицо, когда он отодвинулся достаточно, чтобы увидеть её, всё ещё было бледным, но глаза… Его глаза были другими. В них не бушевала буря. Они были спокойными, уставшими, но в их глубине горел крошечный, огонёк. Не холодный анализ, не расчётливый интерес. Что-то тёплое. Что-то живое. Аластор смотрел на неё, и в его карих глазах, обычно таких аналитичных и холодных, что-то дрогнуло и надломилось окончательно. Не маска. Что-то глубже. Какая-то последняя внутренняя перегородка, отделявшая его от мира чувств. Она рухнула с тихим, звонким звуком, который отозвался только в нём самом. Он не знал, что сказать. Никакие витиеватые фразы, никакие саркастические замечания не приходили на ум. Его разум, этот отлаженный механизм, был полностью парализован потоком чего-то тёплого, тяжёлого и невероятно хрупкого, что поднялось из самых глубин его существа и захлестнуло его с головой. Он просто наклонился и снова поцеловал её и на этот раз поцелуй был другим. Он был медленным, почти робким, полным изумления и безграничной благодарности. Его губы трепетали на её губах, а его руки прижимали её к себе так крепко, словно он боялся, что если отпустит, то этот новый, хрупкий мир, который она для него создала, рассыплется в прах. Когда они снова разъединились, чтобы перевести дух, он прижал её голову к своему плечу, его подбородок уткнулся в её волосы. И стоял так, просто дыша, позволяя этому новому, странному, пугающему и прекрасному чувству заполнять каждую трещину в его душе, каждый холодный уголок, который до этого знал только тьму. — Чарли… — выдохнул он её имя, и оно прозвучало как самое священное, самое важное слово в его личном словаре. Больше он ничего не смог сказать. Но в этом одном слове, произнесённом с такой неприкрытой, сырой нежностью, было всё. Признание. Капитуляция. И начало чего-то абсолютно нового. Сверху, из-за двери в бутик, донеслись шаги — тяжёлые, неторопливые, раздражённо-уверенные. Деревянные ступени лестницы слегка заскрипели под весом. — Хаск? — уточнила Шарлотта тихо, прислушавшись к походке. Её голос вернулся к нормальной громкости, но в нём ещё вибрировали отзвуки только что пережитой близости. — Да, — безошибочно определил Аластор, и его тело, только что такое податливое и расслабленное в её объятиях, мгновенно собралось, вернув привычную, лёгкую напряжённость. Он мягко высвободил девушку из объятий, его руки провели по её талии в последнем, прощальном касании, прежде чем окончательно отпустить. — Вероятно, Рози решила, что пятнадцати минут достаточно, чтобы довести беднягу до белого каления беседами о видах ткани. Или просто у неё закончился чай. Шарлотта усмехнулась, отступив на полшага, чтобы восстановить социально приемлемую дистанцию. Её пальцы машинально поправили платье, а потом потянулись к бокалу с вином, как к спасительному якорю обыденности. — Скорее наоборот, — парировала она, поднимая бокал к губам. — Ему наверняка требовалась передышка от твоих изысканных колкостей и нашего… мозгового штурма. Думаю, он предпочёл бы слушать о ткани ещё час, чем провести ещё пять минут, слушая, как ты разбираешь его на молекулы сарказма. Аластор улыбнулся шире — уже не той тёплой, уязвимой улыбкой, что была минуту назад, а своей привычной, отточенной, слегка язвительной маской. Он поправил очки на переносице, изящным движением вернув на место слегка сдвинутые во время их близости. — Хаскер, дорогая, — произнёс он с театральным вздохом, поднимая свой стакан, — человек неблагодарный по натуре. Он совершенно не ценит ту интеллектуальную благотворительность, которую я оказываю ему, щедро делясь плодами своего остроумия и наблюдательности. Мои «колкости», как ты их называешь, — это бесплатные уроки по выживанию в мире, полном идиотов. А он только ворчит. — Он отпил виски, и его глаза блеснули весёлым, знакомым ей огнём. — Недопонимание, вот что это. Грубое недопонимание. В этот момент дверь из бутика распахнулась, и в баре появилась угрюмая фигура Хаска. Он выглядел так, будто только что прослушал лекцию о налоговом кодексе, а не обсуждал ткань. Его взгляд мгновенно перебежал с Аластора на Шарлотту и обратно, и в его глазах мелькнуло что-то — не подозрение, а скорее усталое, циничное понимание. Он отлично представлял, что могло происходить в его отсутствие. — Ну что, — буркнул он, снова занимая своё место за стойкой и хмуро осматривая её, как генерал, вернувшийся в казармы после короткого отсутствия, — разлили тут всё вдрызг? Или хоть что-то целое осталось? — Всё на местах, дружище, — ответил Аластор с безмятежностью святого. — Мы даже не притронулись к твоему священному скотчу. Если не считать того глотка, который ты сам успел сделать до своего… тканевого сафари. Хаск лишь фыркнул, взял свою бутылку и проверил уровень, явно не доверяя ни единому слову. Шарлотта с трудом сдержала улыбку, чувствуя, как атмосфера в баре снова стала привычной — наполненной лёгким напряжением, колкостями и странным, почти домашним комфортом. После той невероятной, сырой близости, что была между ними, эта возвращённая нормальность была как глоток свежего воздуха. Но теперь в этом воздухе навсегда висел новый, тёплый оттенок — знак того, что за масками и игрой осталось нечто настоящее, и оно никуда не делось. Оно просто ждало своего часа. Взглянув на Аластора, который снова обменивался с Хаском колкостями, Шарлотта улыбнулась шире, про себя. Со стороны он казался прежним: безупречная улыбка, язвительные пассажи, отточенный контроль над каждой интонацией. Но она-то видела. Она видела едва уловимую мягкость в уголках его глаз, когда его взгляд на миг скользил по ней. Видела, как его плечи, обычно натянутые как струны, теперь лежали более естественно. За время их короткой разлуки с Аластором произошло что-то. Не просто очередной «перегрев». Что-то фундаментальное. Его слабость в прошлый раз была окрашена гневом, паническим отрицанием, попыткой отгородиться от чужеродного вторжения чувств. Сегодняшняя слабость была другой. Это была усталая, почти смиренная капитуляция. И в ней, сквозь усталость и растерянность, пробивалось что-то, от чего у Шарлотты замирало сердце — что-то, напоминающее… нежность. Настоящую, неподдельную, пусть и неумелую, нежность, которая до этого была трудно различима. Сердце младшей Магне екнуло, совершив в груди маленький, болезненно-радостный прыжок. Она сделала глоток вина, пытаясь скрыть вспыхнувшую на лице смесь надежды и трепета. Её аналитический ум подводил итоги: сомнений почти не оставалось. Аластор Синнер — не классический психопат, лишённый эмпатии. Его психика была иной, изломанной, но способной к росту, к изменению, к… чувствам. Значит, теоретически, он способен и на глубокую привязанность. На нечто большее, чем просто «интерес» или «эксперимент». И тогда в ней вспыхнула надежда — то, упрямое чувство, что всегда умирает последним. Она вспыхнула ярким, почти ослепительным огнём, согревая изнутри. Может быть, её влюблённость не обречена быть односторонней трагедией, тем ударом, к которому она готовила себя, признавшись себе в своих чувствах? Может быть, этот холодный, загадочный человек способен ответить ей взаимностью: пусть не так, как другие. Пусть по-своему, странно, с трудом, но — ответить. Однако тут же, словно ледяная вода, нахлынула другая мысль. Всё ещё оставался нераскрытый вопрос. Личность объекта её новых надежд была неполной. Загадка, которая могла всё изменить, всё разрушить. Шарлотту всё ещё терзал вопрос: откуда свежий шов на его боку, и мог ли элегантный радиоведущий, способный на такие трогательные проявления нежности, быть безжалостным маньяком? Это была головоломка, которая не складывалась, и от этого становилось только интереснее. Она мысленно пообещала себе вернуться к этому позже, в тишине, и обдумать следующие ходы. Нужны факты, а не догадки. — Шарлотта? — грубоватый голос бармена выдернул её из водоворота мыслей. Девушка вздрогнула и перевела взгляд на Хаска. Он смотрел на неё с обычным подозрительным недовольством, но в его глазах читалась не просто досада, а скорее практический интерес. — Извини, я задумалась, — сказала она, быстро приводя себя в порядок и пряча все свои мысли под маской лёгкой неловкости. — Ты что-то спрашивал? Хаск фыркнул, поставив перед собой пустую бутылку от скотча, как свидетельство тяжёлого трудового дня. — Спрашивал, — буркнул он. — Ты говорила, что вчера с Рено по поставкам встречалась. — Он вытер руки тряпкой, его движения были резкими, деловыми. — Он тебе подробные карты отдал? Координаты точек, графики? Или только на словах договорились? Вопрос был не праздным. Хаск, хоть и бармен, был неотъемлемой частью логистической машины «Эдема». Он часто занимался «уборкой» и обеспечением безопасности подобных операций. Его интересовали детали, потому что от них зависело, придётся ли ему потом под покровом ночи вывозить труп или просто проверить, не «засвечен» ли склад. Аластор, слушая, медленно повернул голову, его взгляд стал внимательным, аналитическим. Он переключился с игры на дело с той же лёгкостью, с какой менял радиопередачи. Но теперь в его позе, в том, как он слушал, читалась не просто профессиональная заинтересованность, а вовлеченность. Не в дело «Эдема», а в её, как будто успехи и проблемы Чарли стали по умолчанию и его. Девушка вздохнула, и в её вздохе прозвучала лёгкая, деловая усталость. Её взгляд на секунду упал на полированную поверхность стойки, и она слегка поморщила нос, будто вспоминая неприятный разговор. — Да, — ответила она Хаску. — Он передал часть карт и схем, мы начали переговоры по поводу исполнителей, которые будут контролировать процесс. Господин Рено, как выяснилось, большой сторонник… централизации наблюдения. Он предложил задействовать «Ви» для отслеживания работы на всём маршруте. Так что, — она сделала небольшой жест рукой, — тебе, Хаск, теоретически, не придётся этим заниматься лишний раз. Вся отчётность и мониторинг лягут на них. При упоминании «Ви» Шарлотта невольно закатила глаза, и это мгновенное, искреннее проявление досады не ускользнуло от внимания обоих мужчин. — Постой… — уточнил Хаск, его брови поползли вниз, образуя на лбу глубокие морщины недоверия. — «Ви»? Эта тройка идиотов, которые только тем и занимаются, что ссут друг другу в тапки да вынюхивают чужие секреты? Они здесь каким боком? Рено с головой дружит? Шарлотта приняла более строгий, деловой вид, словно защищая, пусть и неохотно, профессиональную репутацию этих людей. — Они подчинённые отца, Хаск, и, надо признать, в своём узком деле они… эффективны. Вокс и Вельветт, по крайней мере, неплохи в сборе данных и скрытом наблюдении. — Она сделала глоток вина и снова поморщилась, на этот раз явно от мысли, а не от вкуса напитка. — По крайней мере, я надеюсь, что мне придётся работать только с ними. Встречу с Валентино я не переживу, а Вельветт, кажется, хотя бы способна урезонить Уиттмана, когда тот начинает нести чушь. Синнер при упоминании знакомых имён внешне не изменился ни в лице, ни в позе. Однако внутри его сознание моментально выдало чёткий, яркий кадр: душный салон лимузина, сладковатый запах дешёвого парфюма, сверлящий взгляд разноцветных глаз Винсента Уиттмана и томная, оценивающая усмешка Валентино Вальдеса. Он узнал их. Те самые «верные псы», что сопровождали его к Люциферу. Интересно. Очень интересно. — Позвольте поинтересоваться, — мягко вклинился он в разговор, его голос был бархатным, полным неподдельного или скорее прекрасно сымитированного любопытства. — Я, признаться, не особо углублялся в изучение… исполнительного аппарата господина Магне, так что впервые слышу о «Ви». Вы сказали — трое? Хаск недовольно скривился, словно от внезапной зубной боли, и бросил на Аластора взгляд, полный презрения — не к нему лично, а к самому факту существования «Ви». — Исполнительный аппарат, — проворчал он с откровенной брезгливостью. — Это шавки Люцифера, без обид, Шарлотта. Трио крыс, которых держат на побегушках и для грязных делишек, не требующих тонкости. Девушка едко усмехнулась, соглашаясь с его оценкой, но с меньшим градусом ярости. — Хаск, как всегда, лаконичен и точен, — сказала она, а затем взглянула на Аластора, принимая на себя роль просветителя. — «Ви» — это, по сути, группа из трёх ближайших подчинённых отца. Не из семьи, не из старых соратников. Наёмники, но со статусом. — Она подняла руку и начала загибать пальцы, перечисляя: — Вельветт Стил, Валентино Вальдес и Винсент Уиттман. У каждого из них есть свои, довольно прибыльные, сторонние бизнесы, которые отец… терпит. К нему они прибились уже сложившейся троицей. В окружении Эдема их считают… необходимым злом. Крысами, которые проникают в щели. Сейчас на них лежит обязанность слежки за некоторыми членами общества, сбор компромата, выполнение мелких, но деликатных поручений отца. Аластор слушал, его лицо оставалось бесстрастно-заинтересованным, но внутри его ум работал с бешеной скоростью, складывая пазл. Винсент Уиттман — тот самый навязчивый медийщик с разноцветными глазами и Валентино Вальдес — вульгарный сутенер, чей взгляд вызывал желание принять душ. А Вельветт Стил, вероятно, еще одна подобная своим «коллегам» помощница. Троица. Крысы. Собиратели компромата. И теперь они будут впутаны в дела Шарлотты. Его пальцы слегка сжали бокал с виски. Это было не просто неприятное совпадение — это была потенциальная угроза. Эти люди были любопытны, навязчивы и, судя по Валентино, обладали определённой, грубой проницательностью. Они уже видели его рядом с Люцифером. А теперь могут увидеть и рядом с Шарлоттой, в контексте дел «Эдема». Их любопытство, подогретое нарциссизмом Винсента и цинизмом Валентино, могло стать проблемой. Особенно если они начнут копать глубже, чем следует. Синнер лишь слегка кивнул, как человек, усвоивший полезную, но не слишком волнующую информацию. — Понятно. Колоритный состав, надо сказать. Надеюсь, их профессиональные качества перевешивают очевидные недостатки в воображении, которое, судя по выбору названия для компании, весьма скудно. Для твоего же блага и спокойствия, дорогая. Он произнёс это с лёгкой, заботливой ноткой, адресованной Шарлотте, но его мысли уже были далеко. Он снова видел перед собой Винсента, тянущегося к нему с восторженным блеском в глазах, видел оценивающий взгляд Валентино. И понимал, что его новая, хрупкая реальность, его отношения с Шарлоттой, только что получили ещё один, очень неприятный фактор риска. Фактор в лице трёх назойливых, опасных в своей недалёкости, крыс. — Ты с ними уже знакома, да? — спросил Хаск, обращаясь к Шарлотте. Его тон был практическим, без тени сомнения, что ответ будет утвердительным. — Просто если нет, то… — Знакома… — вздохнула Шарлотта, и в этом вздохе была целая история усталого разочарования. — К сожалению. — Она сделала ещё глоток вина, словно пытаясь смыть с языка привкус этих воспоминаний. — В целом, Вельветт — самая терпимая из них. У неё есть свои… замашки, но в одиночку с ней можно вести дела, а в компании с остальными она, кажется, способна их хоть как-то успокоить. Она вообще самая приятная из троицы — держит какой-то модный дом где-то на другом конце штата, если я не ошибаюсь. Бизнес легальный, и, говорят, успешный. Вспоминая Валентино и Винсента, Шарлотту передёрнуло, её плечи напряглись под тонкой тканью платья. — Уиттман… — Хаск приоткрыл рот, явно пытаясь подобрать слово помягче в присутствии дочери босса, но Шарлотта его опередила. — Эгоцентричный идиот, который абсолютно беспомощен без своих друзей, — закончила она за бармена, и в её голосе прозвучала холодная, не оставляющая сомнений констатация. Хаск хмыкнул, коротко и одобрительно кивнув. Аластор же чуть шире улыбнулся, про себя отмечая с горьковатым удовлетворением, что его первое, мгновенное впечатление о Винсенте Уиттмане было абсолютно точным. — Занимается медиа — у него своя жёлтая, пахнущая дешёвой сенсацией газетёнка, а также он поставляет новости на некоторые радиостанции в Новом Орлеане. Он, в принципе, безобиден, и с ним даже можно вести диалог, если закрыть глаза на его манеры… но какой ценой. Боже, он просто невыносим. — Её голос стал выше от искреннего раздражения. — И понятия «личные границы» для него просто не существует. Он лезет, как плющ, обвивая всё вокруг, пока его не оторвёшь с корнем. Она замолчала на какое-то время, её взгляд стал отсутствующим, будто она мысленно перебирала эпизоды общения с навязчивым медийщиком. Хаск опёрся на барную стойку локтями, понимая, что пауза означает лишь одно: Шарлотта собирается перейти к самому неприятному. — Травма после общения с Валом? — уточнил он, и в его грубоватом тоне прозвучала не злорадная, а скорее понимающая, почти братская усмешка. Как будто он сам прошёл через что-то подобное. — И не говори, — выдохнула Шарлотта, поставив бокал на стойку с более сильным, чем нужно, стуком. — Казалось бы — обычный сутенер, один из многих в империи отца. Но боже… — Она замолчала, подбирая слова, и её лицо исказила гримаса глубокого, физиологического отвращения. Аластор выгнул одну тонкую, изящную бровь. Его улыбка оставалась на месте, но в его карих глазах вспыхнул холодный, аналитический огонёк. — Дорогая, — мягко вклинился он, и его бархатный голос прозвучал как вежливое, но настойчивое требование разъяснений, — прошу прощения за любопытство, но… в какой именно момент жизни наследница «Эдема» оказалась в ситуации, требующей вести дела напрямую с такой личностью как продавец людей? Это звучит как начало довольно пикантной и, должен признаться, весьма любопытной истории. Шарлотта прикусила губу, и на её щеках вспыхнул лёгкий румянец — не от смущения, а от досадливого раздражения на собственную неловкость и на самого Вальдеса. — Первая наша встреча была ещё до того, как я начала активно работать с отцом, — объяснила она, стараясь говорить ровно, по-деловому. — Я тогда… отгородилась от всего этого. Он просто позвонил и попросил забрать у одного из людей какую-то папку с документами. А этим «человеком» оказался как раз Вальдес. — Она махнула рукой, как бы отмахиваясь от тех воспоминаний, но они, очевидно, сидели в ней глубоко. — В целом, той одной встречи хватило с лихвой, чтобы прийти к твёрдому и бесповоротному выводу, что я больше никогда не хочу иметь с ним дела. Уиттман — глава этой троицы по документам, но по факту… Валентино гораздо более пронырливый и… отталкивающий из всех. Пусть даже формально он и не главный. — А я думал, ты никого не боишься, — заметил Хаск, наблюдая за её реакцией. В его голосе не было насмешки, скорее удивление. — Бояться? — Шарлотта удивлённо посмотрела на бармена, и её глаза на секунду стали такими же холодными и стальными, как во время деловых переговоров. — Их? Хаск, я думала, ты уже достаточно со мной знаком, чтобы понять: я не какая-то сахарная девочка из светского салона, которую можно напугать грубым словом или непристойным взглядом. — Она усмехнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Я не боюсь их. И Валентино в том числе. Проблема в другом. Вальдес вызывает у меня не страх, а… глубокое, почти физическое отвращение. Это сильнее, чем просто неприязнь к хамоватому дельцу. Это что-то личное, что-то на уровне инстинкта. И он… он мерзкий. В самом базовом смысле этого слова. Она снова замолчала, и её пальцы непроизвольно сжали бокал так, что костяшки побелели. Она помнила. Помнила каждую деталь того вечера три года назад. Запах дешёвого парфюма и пота в том прокуренном кабинете. Влажные, настойчивые губы Вальдеса на её коже. То ощущение липкой, сладковатой грязи, которое не смывалось потом даже кипятком и жёсткой губкой. Воспоминание было настолько ярким и осязаемым, что её слегка затошнило, и она на секунду закрыла глаза, переводя дух. Этот человек был не просто неприятен. Он был осквернением. И мысль о том, что теперь её дела могут снова пересечься с ним, через этих проклятых «Ви», заставляла её кожу покрываться мурашками. Аластор наблюдал за ней с пристальным вниманием, которое он обычно уделял разгадыванию сложных шифров или изучению повадок новой, потенциально интересной жертвы. Каждое её слово, каждый жест, каждая мельчайшая гримаса отвращения фиксировались в его сознании, складываясь в отчётливую, яркую картину. И картина эта вызывала в нём не просто понимание, а нечто куда более тёмное и примитивное. Когда Шарлотта говорила о своём физическом отвращении, о том, как Вальдес «мерзкий», в Аласторе что-то щёлкнуло. Он сам испытал то же самое в лимузине — это леденящее брезгливое отторжение при одном взгляде на Валентино, при одном его прикосновении взглядом. Но слышать это от неё, видеть, как её обычно такое сдержанное и контролируемое лицо искажается настоящим, глубоким отвращением… это было иное. Это было не просто совпадение реакций. Это было подтверждение. Его инстинктивная, почти животная неприязнь к Вальдесу оказалась не его личной причудой, а общей для них чертой. Они чувствовали одно и то же. И это маленькое открытие создавало между ними ещё одну, тонкую, но прочную связь — связь общности отвращения, общего врага. Но за этим следовало нечто более тревожное. Шарлотта упомянула их первую встречу. До того, как она вошла в дела отца. Аластор представлял, как Вальдес смотрел на женщин. Оценивающе, как на товар. Пошло, нагло, бесстыдно. Мысль о том, что её красота, её хрупкая, аристократическая внешность могли быть оценены этим грязным взглядом, что его наглые пальцы могли коснуться её… эта мысль вызвала в Аласторе раздражение. В его груди, там, где обычно царила лишь холодная пустота или расчётливый азарт, вспыхнуло что-то острое, жгучее и абсолютно иррациональное. Это было не похоже на его обычную холодную ярость Карателя. Та была методичной, направленной, оправданной его моральным кодексом. Это было что-то личное. Примитивное. Чувство собственности? Защиты? Он не мог это назвать. Но оно заставляло его пальцы слегка сжимать стакан, а его улыбка, всё ещё застывшая на лице, приобретала чуть более… острый, хищный оттенок. — Некоторые личности обладают редким даром оставлять после себя ощущение… нечистоты. — произнёс он наконец, и его голос, сохраняя бархатистую гладкость, приобрёл лёгкий, металлический отзвук, как у хорошо наточенного ножа. — Даже при мимолётном контакте. Это дар, который, к сожалению, не всегда осознаётся окружающими. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицу Шарлотты, пытаясь прочитать, насколько глубоко засела эта «грязь». — Рад, что ты смогла дистанцироваться от такого… контингента. И жаль, что деловые обстоятельства снова сводят ваши пути. В интонации Синнера, в выборе слов звучала холодная, безоговорочная оценка. Валентино Вальдес был помечен в его сознании не просто как неприятный человек, а как нечто, что оскорбило Шарлотту. И в новой, странной системе координат Аластора, где Чарли занимала всё больше места, это было серьёзным преступлением. Хаск, наблюдая за ними обоими, хмыкнул. Он уловил перемену в атмосфере. В голосе Синнера не было обычной язвительности — была плоская, опасная констатация. — Ну, если «Ви» будут лезть в твои дела, Шарлотта, — пробурчал бармен, — дай знать. У меня тут найдётся пара бутылок скотча, которыми можно поубедительнее объяснить им концепцию личного пространства. Особенно Вальдесу. У меня к нему, можно сказать, профессиональная неприязнь. Предложение Хаска, пусть и высказанное в привычной грубоватой манере, было не пустой угрозой. Хаск защищал свою территорию, свой покой и тех немногих, кого он считал «своими». И Шарлотта, хоть и была дочерью босса, уже как ни странно попала в этот узкий круг. Чарли, почувствовав эту странную, внезапную солидарность, эту готовность двух таких разных мужчин встать на её сторону против общего, пусть и гипотетического, неприятеля, позволила себе лёгкую, благодарную улыбку. Её внутреннее напряжение немного спало. — Спасибо, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучала искренняя теплота. — Но, думаю, пока всё под контролем. Я постараюсь общаться только с Вельветт, а если Уиттман или Вальдес появятся на горизонте… ну, у меня ведь тоже есть свои способы вежливо попросить не приближаться. Она посмотрела на Аластора, и в её взгляде мелькнула тень той самой стальной решимости, которую он так ценил. Она не была беспомощной. Но знание, что он — холодный, расчётливый, отстранённый — принимает её отвращение и, кажется, готов его поддержать, пусть даже молчаливо, было для неё ценнее любой прямой защиты. Это было признание. Признание того, что её чувства, её границы — важны. Для него. Аластор встретил её взгляд и медленно, почти незаметно кивнул. Ни слова не было сказано. Но в этом кивке было обещание. Неясное, неозвученное, но оттого не менее весомое. Валентино Вальдес только что приобрёл в его лице самого опасного врага, и Синнер уже с нетерпением ждал момента, когда обстоятельства позволят ему преподать урок о «личных границах» и «чистоте» на языке, который тот поймёт безошибочно. Шарлотта взглянула на Хаска, её аналитичный ум мгновенно переключился с воспоминаний о «Ви» на другую загадку — на самого бармена. Он был тихой, но неоспоримой силой в экосистеме её отца, человеком-призраком, чья реальная роль редко отражалась в официальных бумагах. — Ты с ними тоже уже работал? — спросила она, и в её тоне сквозило не столько любопытство, сколько желание понять полную картину. — Я редко видела твое имя в отчётах в качестве прямого исполнителя, и уж тем более не припомню его рядом с «Ви». Хаск, не прерывая своего ритуала протирания уже сияющей стойки, лишь глубже нахмурил и без того угрюмые брови. Его движения стали чуть резче. — Ты же сама знаешь, что не все детали, особенно… деликатные, упоминаются в тех бумажках, что ложатся на стол тебе или твоему отцу, — пробурчал он, его голос был низким, будто приглушённым самими стенами бара. — Бумаги — для бухгалтеров и для вида. Реальная работа делается в тишине. — Он сделал паузу, и его взгляд на мгновение, быстро и осторожно, метнулся в сторону Аластора. Взгляд был красноречивым. — Тем более… у меня есть некоторые личные договорённости. О том, чтобы моё имя лишний раз не мелькало там, где не надо. Надолго сохранить анонимность в нашем бизнесе — роскошь, за которую стоит платить. Он не стал развивать тему, вернувшись к своему стакану. Но сказанного было достаточно. Шарлотта заметила этот короткий, почти неосязаемый взгляд в сторону Аластора. Он был таким быстрым, что можно было бы принять его за случайность, но она знала Хаска. Он ничего не делал случайно. Этот взгляд был сообщением. Признанием, что между барменом и радиоведущим существует какая-то отдельная, скрытая от неё плоскость взаимодействия. Какие-то «договорённости». Её ум, отточенный на анализе отчётов и чтении между строк, мгновенно сделал вывод: Хаск знает об Аласторе что-то, чего не знает она. Возможно, что-то связанное с той самой тёмной стороной, которую она начала подозревать. Возможно, именно поэтому Хаск с самого начала относился к Синнеру с такой смесью циничной терпимости и скрытой тревоги. Он был не просто барменом, обслуживающим причудливого клиента. Он был причастен. Может, даже соучастником в чём-то. Но она не стала заострять на этом внимание вслух. Давить на Хаска было бесполезно — он был крепче замкнутого сейфа, а задавать прямые вопросы Аластору в её планы не входило — она прекрасно понимала, что радиоведущий напрямую ей ничего не скажет. Более того, это было бы вторжением в его личные границы, в те самые тайны, которые он обещал раскрыть «позже». Она уважала их право на свои тайны. Пока. Вместо этого она просто кивнула, принимая его объяснение как данность. — Понятно, — сказала она просто, делая последний глоток вина. — Роскошь анонимности… да, в нашем мире это действительно что-то бесценное. И иногда стоит больших денег. Она посмотрела на Аластора. Он сидел, безупречно прямой, медленно вращая стакан в пальцах, его лицо было непроницаемым. Он не стал комментировать слова Хаска, не стал ни подтверждать, ни опровергать существование каких-либо «договорённостей». Он просто был. И в его молчании была своя, тяжёлая красноречивость. Он знал, что она что-то поняла. И он позволял ей это понимание иметь, не исправляя и не объясняя. Это тоже было своего рода доверием — доверием к её уму и такту. Аластор, встретив её взгляд, слегка наклонил голову, и его улыбка на мгновение стала чуть менее статичной, чуть более… одобрительной. Как будто он оценил, как она обошла скользкую тему. Он поставил стакан на стойку с тихим, окончательным стуком. — Что ж, — произнёс он своим бархатным, подводящим итоги голосом, — похоже, наш деловой вечер подошёл к концу. Документы переданы, гипотезы выдвинуты, враги… идентифицированы. — Он поднялся со стула, его движение было плавным и бесшумным. — Думаю, нам пора, дорогая. Не стоит злоупотреблять гостеприимством нашего угрюмого друга, особенно после столь насыщенного дня. Его слова были вежливым способом сказать, что приватное время, подаренное Рози, истекло, и что им пора возвращаться в мир, где они были не просто двумя людьми в пустом баре, а наследницей «Эдема» и известным радиоведущим. Но теперь, когда они вставали, между ними висела невидимая, но прочная нить нового понимания, новых невысказанных обещаний. Шарлотта кивнула, соглашаясь с его намёком. Лёгкое опьянение от вина и гораздо более сильное — от эмоциональной встряски вечера — мягко разливалось по телу, но её разум оставался ясным. Она соскользнула с высокого барного стула, её каблуки мягко стукнули о деревянный пол. Порывшись в маленькой бархатной сумочке, она достала несколько купюр, аккуратно сложила их и оставила на стойке рядом с пустым бокалом. Сумма значительно превышала стоимость вина — щедрые чаевые и молчаливая благодарность за вечер, за истории, за это странное, братское участие. Хаск лишь бросил на деньги краткий, оценивающий взгляд и кивнул, не говоря ни слова. Между ними давно сложился такой язык: плата без слов, принятие без благодарностей. Затем она направилась к узкой, неприметной двери в глубине зала, которая вела наверх, в бутик Рози, а оттуда — на улицу. Её шаги были уверенными, но в спине чувствовалась усталость после долгого дня и эмоционального напряжения. Но прежде чем её пальцы коснулись дверной ручки, сзади раздался тихий звук шагов, и чья-то рука мягко, но настойчиво обхватила её запястье. Прикосновение было знакомым — длинные, прохладные пальцы, твёрдая хватка, в которой не было грубости, но была безусловная властность. Шарлотта обернулась. Аластор стоял прямо за ней, его высокая фигура отбрасывала на неё длинную тень в свете единственной лампы у выхода. Его лицо было частично скрыто полумраком, но она видела его улыбку — не широкую и театральную, а скорее сдержанную, с лёгким искривлением в уголке губ, которое говорило о каком-то частном, не предназначенном для посторонних ушей намерении. — Подождешь меня наверху, Чарли? — спросил он тихо, почти шёпотом, так что его слова долетели только до неё. Его голос был бархатистым, но в нём вибрировала та самая стальная нота, что появлялась, когда он переключался в режим «дел». — Мне нужно кое-что сказать нашему другу на прощание. Один на один. Это займёт всего минуту. Он не отпускал её руку, его большой палец провёл лёгкую, почти неосязаемую линию по её внутреннему запястью. Жест был одновременно и ласковым, и утверждающим его право её задержать. Он просил её не просто подождать, а дать ему пространство для какого-то разговора, в который она не должна была быть вовлечена. Разговора с Хаском. Шарлотта замерла на секунду, её взгляд перебежал с его лица на фигуру бармена, застывшую за стойкой в позе напряжённого ожидания. Хаск не смотрел на них, он демонстративно разбирал какие-то бутылки, но его спина была неестественно прямой, а плечи — чуть приподняты. Он ждал, когда она уйдёт, и Аластор останется с ним наедине. И снова, как и минуту назад, она ощутила эту невидимую границу. Ту самую плоскость их отношений — Аластора и Хаска, — в которую ей доступ был закрыт. Какие-то «договорённости». Какие-то дела, о которых не пишут в отчётах. Но на этот раз Синнер сказал об этом буквально напрямую. Он не пытался скрыть, что у него есть что-то приватное с Хаском. Он просто попросил у неё минуту. Доверил ей знание, что такой разговор будет, но не стал втягивать её в детали. Она медленно кивнула, её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. — Конечно, — прошептала она в ответ. — Я подожду у входа в бутик. — Она слегка надавила на его руку, отвечая на его прикосновение, и затем аккуратно высвободила своё запястье. Не оглядываясь, она открыла дверь и исчезла на лестнице, ведущей наверх. Звук её шагов постепенно затих, оставив в баре гулкую, тяжёлую тишину. Теперь в помещении остались только двое. Аластор повернулся и медленно, бесшумно вернулся к барной стойке. Его улыбка исчезла, лицо стало холодным и сосредоточенным. Он смотрел на Хаска, который наконец перестал изображать занятость и поднял на него тяжёлый, безразличный взгляд. «Один на один», — подумал Аластор, и его мысли уже были далеки от тёплой близости с Шарлоттой. Теперь наступило время для другого вида общения. Более привычного. Более опасного. — Ты уже даже не стараешься скрывать от неё, — буркнул Хаск, сложив свои мощные предплечья на груди. Его поза была откровенно оборонительной и осуждающей. — Напрямую сказал «мне нужно поговорить с ним наедине». Прямо при ней. Тонко, Синнер. Очень тонко. Синнер плавно вернулся к барной стойке, его движение было похоже на возвращение хищника к добыче, которую он ненадолго выпустил из виду. На его лице снова расцвела обычная, безупречно симметричная улыбка, но теперь она не несла в себе и тени того тёплого оттенка, что был там для Шарлотты. Это была холодная, полированная маска. — Какой смысл, дорогой Хаскер, скрывать от неё хоть что-то, — произнёс он, и его голос зазвенел той самой, язвительной учтивостью, которая резала слух, как фальшивая нота, — когда ты сам, одним единственным, столь красноречивым взглядом в мою сторону, намекнул на существование неких… приватных договорённостей между нами? Ты подал ей на блюдечке с голубой каёмочкой мысль, что у нас есть тайны. Я лишь последовал твоему примеру, добавив немного прозрачности в эту загадочную атмосферу. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Да и ты, как я наблюдаю, наконец-то начал смиряться с неизбежным. Она умна. Очень умна. Она уже догадывается о многом. В том числе и о твоей… специфической роли в моих делах. Твоя анонимность, как ты её назвал, рано или поздно перестанет быть абсолютной для неё. Хаск фыркнул, низко и гулко, как раздражённый бык. Его пальцы постучали по собственным бицепсам. Признание Аластора в том, что Шарлотта может всё узнать, видимо, било в одну из его самых больных точек — в желание оставаться в тени, вне зоны внимания наследницы. — Она и так слишком много знает для своей же безопасности, — пробурчал он. — И слишком много чувствует к тебе. Это гремучая смесь, Синнер. Я уже предрекал. — И я тебя услышал, — парировал Аластор, его улыбка стала чуть шире, но глаза оставались ледяными. — Но, как видишь, я всё ещё жив. И она — тоже. Пока что наш… симбиоз не привёл к катастрофе. А теперь, — он слегка наклонился через стойку, понизив голос до интимно-угрожающего шёпота, — ты можешь наконец удовлетворить своё утомительное любопытство. Или ты предпочитаешь и дальше строить мрачные прогнозы? Хаск поморщился, но вопрос, который жгёл его изнутри уже несколько дней, пересилил желание ворчать. — Ладно, чёрт с тобой. Я могу наконец узнать, что произошло в воскресенье? — выдохнул он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучало не только раздражение, но и искреннее, профессиональное любопытство. Он взглянул на Аластора с прищуром, оценивающе. — Ты явился в понедельник без новых дырок и живой. И, что ещё удивительнее, от Шарлотты не отлип ни на шаг. Значит, умудрился заговорить зубы самому Эдему? Или… он тебе что-то предложил? Аластор замер на секунду, его пальцы замерли на краю стойки. Воспоминания о том вечере — о холодном кабинете, о проницательном взгляде Люцифера, о той странной сделке — пронеслись в его сознании. Он взвешивал, сколько можно сказать Хаску. Бармен был его соучастником, его «уборщиком». Он имел право знать о рисках. Но не всё. Никогда не всё. — Зубы заговорить Эдему невозможно, — ответил он наконец, и его голос приобрёл плоский, отстранённый тон, которым он говорил о работе. — Это не тот человек, которого можно обмануть сладкими речами. Я до последнего сомневался, однако он всё же в курсе моей ночной деятельности. Он сделал паузу, наблюдая, как эта информация оседает в сознании Хаска. Лицо бармена стало каменным, лишь мышца на щеке дёрнулась. — Чёрт, — выдохнул Хаск. — Именно, — кивнул Аластор. — И, зная это, он пригласил меня не для того, чтобы пригрозить или устранить. Он пригласил меня, чтобы обсудить… границы. Границы в отношении его дочери. — Он произнёс последнее слово с особой, почти болезненной чёткостью. — И? — выжал из себя Хаск, его пальцы впились в собственные руки. — И мы заключили сделку, — сказал Аластор просто. — Не с «Эдемом». С Люцифером Магне как с отцом. Он дал своё… молчаливое согласие на то, что происходит между мной и Шарлоттой. При определённых условиях. — Он перечислил их коротко, без эмоций, — приоритет её безопасности, моё право раскрыть ей правду, когда сочту нужным, невмешательство в дела «Эдема» без её просьбы. Хаск слушал, и его лицо постепенно выражало всё большее и большее недоверие. — И ты согласился? — пробурчал он. — На условия? Ты, который ошейников не носит? — Это не ошейник, — возразил Аластор, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала лёгкая, почти неосязаемая усталость. — Это… взаимное признание суверенитетов. Он признаёт мою силу и опасность, я признаю его право защищать свою наследницу. И мы оба понимаем, что она — взрослая женщина, которая сама делает выбор. Даже если этот выбор… не нравится её отцу. — Он замолчал, его взгляд стал отстранённым. — Это не акт подчинения, Хаскер. Это был акт дипломатии между двумя силами, которые пока что решили не уничтожать друг друга. В баре повисла тишина. Хаск переваривал информацию. Его циничный ум искал подвох, ловушку, но логика Аластора была железной. В странном, извращённом смысле это действительно выглядело как единственно возможный выход. — И он… просто поверил, что ты её не… — Хаск не закончил, но смысл был ясен. — Конечно не поверил, — резко оборвал Аластор. — Он проверил. И увидел то, что сейчас, вероятно, видишь и ты. То, что я и сам до конца не понимаю. Но что является фактом. Он не стал объяснять, что именно увидел Люцифер. Не стал говорить о той странной, новой привязанности, которая делала его уязвимым, но и давала силы. Он просто констатировал. — Так что, — закончил Аластор, выпрямляясь и снова надевая маску лёгкой небрежности, — ты можешь перестать смотреть на меня, как на бомбу замедленного действия рядом с ней. По крайней мере, со стороны её отца угрозы больше нет. Остальные угрозы… — его улыбка стала острой, как бритва, — …мы будем решать по мере их поступления. Например, с этой милой троицей «Ви». Хаск хмыкнул, но на этот раз в звуке была тень чего-то вроде… одобрения. Или, по крайней мере, принятия факта. — Ладно, — буркнул он. — Значит, пока не взорвалось. Но я за тобой присматриваю, Синнер. Всегда присматриваю. — Я и не сомневался, дружище, — сказал Аластор, уже поворачиваясь к выходу. Его дело здесь было сделано. Он поделился необходимой информацией, чтобы Хаск не паниковал и не лез со своими предостережениями в неподходящий момент. Сделав пару шагов к выходу, Аластор замер. Его спина оставалась прямой, но в позе появилась лёгкая задумчивая напряжённость, как у человека, вспомнившего важную деталь посреди ухода. Он медленно обернулся, и его улыбка в полумраке у двери казалась скорее отражением какой-то внутренней, холодной мысли, чем выражением лица. — Ещё кое-что, — произнёс он, и его голос снова приобрёл тот безэмоциональный, деловой тон, который он использовал, отдавая приказы. — Мне понадобятся досье. На всю эту весёлую троицу. На Уиттмана и Вальдеса — без ограничений. Я хочу знать всё. Каждую грязную мелочь, каждый долг, каждую подозрительную связь, каждую привычку. Всё, что можно найти. Хаск выгнул одну густую бровь, и на его лице отразилось не столько нежелание, сколько неподдельное непонимание. — Зачем они тебе? — спросил он, и в его хрипловатом голосе звенело искреннее недоумение. — Мы же, блин, только что тут всем составом их обсудили вдоль и поперёк. Шарлотта даже их бизнесы перечислила. Нафига тебе копаться в их грязном белье? Ты с ними, вроде как, вообще пересекаться не должен. Твои дела — это твои дела, их дела — это крысиные норы Эдема. Аластор медленно, плавно развернулся всем корпусом, чтобы встретиться с барменом взглядом. Свет от лампы над стойкой падал на него теперь сбоку, отбрасывая резкую тень, которая делила его лицо пополам: одна половина — в свете, с непроницаемой улыбкой, другая — в глубокой тени, где угадывалась лишь твёрдая линия скулы. — Я уже пересекся, — сказал он спокойно, почти бесстрастно, но в этой простоте звучала стальная тяжесть факта. В баре наступила секунда полной тишины. Даже привычный фоновый гул города за окном будто стих. — Когда? — выдавил из себя Хаск, его пальцы снова впились в предплечья. — Господин Магне, в своей неизмеримой щедрости, удостоил меня чести быть… сопровождаемым до места встречи, — ответил Аластор, и в его голосе прозвучала тончайшая, ядовитая нотка сарказма. — Моими попутчиками были не кто иные, как мистер Уиттман и мистер Вальдес. Должен признать, наша дорогая Шарлотта дала им поразительно точные характеристики. Мои личные впечатления полностью совпадают с её оценкой. Он снова сделал несколько бесшумных шагов обратно к стойке, его тень скользила по полу, как тень крупного хищника. Теперь он стоял близко, опираясь ладонями о полированное дерево, и смотрел на Хаска сверху вниз, хотя физически они были почти одного роста. Это был взгляд начальника, требующего отчёта. — Так что мне нужны досье. Как минимум на этих двоих. — Он сделал крошечную, но многозначительную паузу. — И я хочу, чтобы в них были отражены не только их общие грешки, но и… ваши с ними пересечения, Хаскер. О которых ты, к слову, ни разу не обмолвился. Хотя, зная твою роль, они наверняка были. Хаск слегка напрягся, его плечи подались вперёд, как у боксёра, готовящегося к удару. Он ненавидел, когда его тыкали носом в его собственную скрытность. — Будут тебе твои проклятые досье, псих, — выдохнул он, но в его тоне уже не было прежнего простого непонимания. Теперь в нём читалась настороженность. — Но скажи хоть — они тебе так сильно мозги вынесли за ту поездку? Неужели настолько они тебе не понравились, что ты решил за ними слежку устроить? Ты что, собираешься их в свой «реестр» внести? Аластор в ответ оскалился. Это была не улыбка, а быстрый, злобный оскал, который на секунду обнажил его зубы и стёр с лица всякую вежливость. — Уиттман, — произнёс он, и каждое слово было отточено, как лезвие, — питает ко мне нездоровый, почти маниакальный интерес. Фанатичный. Такой тип восхищения — вещь непредсказуемая и опасная. Он может превратиться в навязчивость, в попытку влезть в мою жизнь, а через меня — в жизнь Шарлотты. Или, что более вероятно, его тщеславие и глупость могут быть использованы кем-то другим против нас. Я хочу знать всё о его слабостях, о его страхах, о его долгах. Чтобы, когда настанет момент, я мог либо нейтрализовать его как угрозу, либо… направить его энергию в нужное русло. Использовать. Он оторвался от стойки и прошёл пару шагов, его взгляд задумчиво скользнул по пустым столам, по тёмным углам бара, как будто он уже видел там возможные сценарии развития событий. — Что касается Вальдеса… — его голос стал тише, но оттого лишь более весомым, — он действительно умнее своего болтливого друга. Он хищник. Другого вида, другого уровня, но хищник. Он уловил мою суть за те полчаса в машине. Такой человек не просто представляет проблему — он её понимает. И если Шарлотте придётся работать с «Ви», а через них с Вальдесом, он станет для неё не просто неприятностью. Он станет опасностью. Я намерен эту опасность изучить, чтобы знать, как её устранить при первой же возможности. Или, как минимум, контролировать. Он обернулся к Хаску в последний раз. — Повторяю в третий раз, Хаскер: мне нужны досье. Не потому что они мне «не понравились». А потому что они стали переменными в уравнении, где теперь есть я, Шарлотта и её отец. И я намерен знать значение каждой переменной. В совершенстве. Хаск молча смотрел на него несколько секунд, переваривая. Потом медленно, почти нехотя, кивнул. — Понял. Будут досье. Подробные. — Он помолчал. — И на Стил тоже? — На Стил тоже, — подтвердил Аластор. — Но её можно оставить на потом. Сначала — те двое. Особенно Вальдес. Больше не сказав ни слова, он развернулся и на этот раз без остановок направился к двери. Его силуэт, чёткий и прямой, уже сливался с глубокой тенью у выхода, когда сзади прозвучало хриплое, но на удивление негромкое слово: — Босс. Аластор остановился. Не резко, не как застигнутый врасплох. Он просто прекратил движение, замёр на месте, не оборачиваясь и даже не наклоняя головы. Его спина, в безупречно сидящем пиджаке, оставалась совершенно неподвижной. Хаск молчал несколько секунд, будто давая Аластору понять значимость обращения. Потом он заговорил, и его голос стал низким, плоским, лишённым всякой бытовой грубости — голосом профессионала, сообщающего критическую информацию. — Насчёт Вальдеса, — начал он. — Ты прав, что он хищник и умнее Уиттмана. У него есть свои проблемы. Крупные. — Хаск сделал паузу для весомости. — Он крутит наркотой. Лёгкой, но своей собственной кухни. Специально сажает своих же девок на эту дрянь — крючок надёжнее контракта. Держит их в полной зависимости. Аластор не шелохнулся, но воздух вокруг него будто стал холоднее. — Эдем об этом, насколько мне известно, не в курсе, — продолжил Хаск, и в его тоне прозвучала тень злорадства. — Вал платит исправно, проблем не создаёт, вот Люцифер и не копает. Считает его просто вульгарным, но эффективным управленцем борделями. Но если копнуть… цепочка поставок сырья и сбыта у него тянется через третьи руки. Я знаю пару слабых звеньев в этой цепи. Людей, которые Вала уважают, но панически боятся и чего-то пострашнее. Их можно… склонить к разговору. Он перевёл дух, его следующий абзац был ещё тише. — И ещё кое-что. По слухам, которые я цеплял «Ви» — лишь формально работают на Эдема, деньги от него получают. Но лояльность… — Хаск фыркнул. — Есть ощущение, что они больше верны Змею. Не официально, но болтовня, намёки… Они для Фон Элдрича уши и глаза внутри организации твоего будущего тестя. И Вальдес, с его наркобизнесом, который нужно прикрывать, — идеальная мишень для шантажа и вербовки со стороны Змея. Так что его интерес к Шарлотте может быть не только мерзким, но и… стратегическим. Со стороны его настоящего босса. Хаск дал этой бомбе взорваться в тишине. — И насчёт его личного интереса к Шарлотте. Это не просто пошлость. Та история когда она приходила к нему за документами… он тогда после её ухода довольно громко выразил своё «сожаление», что папочка такую «первоклассную вещь» в дело не пускает. Настолько громко, что этот слушок ходил по всем членам общества. Он её запомнил. Как товар. Дорогой, недоступный, но товар. И если теперь он увидит её снова, да ещё и решит её продавить… этот интерес может стать опасным. Со всех сторон. Аластор продолжал стоять, неподвижный как изваяние. Но Хаск уловил почти неосязаемое напряжение, пробежавшее по его спине — такое, какое бывает у кошки перед прыжком. — Твои досье будут включать всё это, — закончил Хаск. — И координаты слабых звеньев. Пользуйся. Только… если решишь что-то с этим делать, делай начисто. Эдем терпит многое, но публичный скандал из-за наркоты своего же подчинённого, да ещё если всплывёт связь с Змеем — это война. И ради всего святого, не втягивай в это Магне. Она хоть и крепкая, но видеть такое… да и просто быть рядом, если на Вальдеса начнёт сыпаться кирпич… это лишний риск. Аластор так и не обернулся. Он лишь медленно, едва заметно кивнул. Один раз. Коротко, резко. Кивок полководца, получившего разведданные о расположении вражеских войск, их слабостях и тайных союзниках. Затем, не издав ни звука, он шагнул в темноту лестницы и растворился в ней, оставив Хаска одного с тяжёлым грузом новых знаний. Информация о наркотиках была серьёзной. Но информация о двойной лояльности «Ви» и возможной связи с Фон Элдричами меняла всё. Теперь это была не просто личная неприязнь или защита Шарлотты. Это был потенциальный фронт в грядущей войне с кланом Змея. И Аластор Синнер только что получил своё первое, смертоносное оружие.

***

Пока Синнер поднимался по узкой, тёмной лестнице, ведущей из подпольного бара в царство Рози, его разум, обычно напоминавший холодный, бесшумно работающий механизм, гудел от новой информации. Шаги его были бесшумными, но внутри бушевал настоящий шторм анализа, расчётов и переплетающихся гипотез. Сверху доносился приглушённый, тёплый гул женских голосов — Шарлотта о чём-то беседовала с Рози. Этот звук был якорем, точкой отсчёта, ради которой всё затевалось. Но сейчас он лишь оттенял мрачную глубину того, что только что сообщил Хаск. Наркотики. Это было ожидаемо и почти банально для такого типа, как Вальдес. Но масштаб — собственная кухня, система зависимости среди своих же работниц — говорил об определённой изворотливости и жестокости. Это не был мелкий барыга. Это был системный игрок. И тот факт, что Люцифер об этом не знал, был одновременно слабостью и возможностью. Слабостью — потому что в его империи завёлся червь, которого он не видел. Возможностью — потому что этот червь мог быть вытащен на свет и раздавлен с максимальным эффектом и минимальными последствиями для самого Аластора. Но второе откровение было куда серьёзнее. «Ви» и Змей. Это меняло всю картину. Внезапно троица подхалимов и собирателей компромата превращалась из простой неприятности в потенциальный пятый столб прямо в сердце организации «Эдема». Если Вальдес и его компания действительно были больше верны Левиафану, то их интерес к Шарлотте приобретал зловещий, стратегический оттенок. Это была не просто похоть сутенера. Это могла быть разведка. Попытка оценить слабое место Люцифера — его дочь. Или, что ещё хуже, план по её компрометации, шантажу или даже похищению, чтобы поставить Эдема на колени. Мысль об этом вызвала в Аласторе не холодный гнев, а нечто куда более примитивное и опасное — слепую, кипящую ярость. Идея, что эти ничтожества, эти крысы, могли строить планы в отношении неё, касаться её даже мысленно своими грязными намерениями, была невыносима. Это переходило все границы. Это объявляло войну. И эта война, как понимал Аластор, уже шла. Неявно, в тени, но шла. И он, сам того не желая, оказался на передовой. Не как союзник Эдема, а как защитник Шарлотты. Его личная сделка с Люцифером, его странные, непонятные чувства к ней — всё это теперь вплеталось в большую, опасную политическую игру между двумя криминальными кланами. Он достиг верхней площадки. За тяжелой дверью в бутик голоса стали различимее. Он слышал смущенный голос Шарлотты и энергичный тон Розалинд. Мир нормальности. Мир света, тканей и простого человеческого общения. Его мир. Мир, который он, Аластор Синнер, Каратель, теперь должен был защитить от грязи, наркотиков и предательства, ползущих из теней. Он на секунду замер у двери, его рука застыла на ручке. Его лицо в темноте было абсолютно бесстрастным, но внутри всё было решено. Досье, которые он потребовал, были теперь не просто сбором информации. Это была подготовка к операции. Валентино Вальдес перешёл из разряда «неприятного человека» в категорию «цели». Цели, которую нужно было не просто устранить, а разобрать — аккуратно, методично, так, чтобы обрушить заодно и часть планов Левиафана, и при этом не навлечь гнев Люцифера и, самое главное, не допустить, чтобы хоть капля этой грязи брызнула на Шарлотту. Он сделал глубокий, беззвучный вдох, и с этим вдохом вся ярость, всё холодное бешенство схлопнулись внутри, превратившись в твёрдый, алмазный стержень решимости. Затем он плавно повернул ручку и вошёл в освещённый, пахнущий тканями и духами бутик. На его лице снова расцвела лёгкая, вежливая улыбка — маска радиоведущего, кавалера, просто человека, зашедшего за своей дамой. Но за этой маской теперь работал ум стратега и холодная воля палача, уже наметившего свою следующую жертву. Он не планировал участвовать в играх Эдема. Его собственный, тщательно выстроенный мир Карателя был самодостаточен и куда более чист в своей жестокой ясности. Вмешиваться в грызню крыс за власть и влияние в подпольном обществе всегда казалось ему ниже достоинства, скучным и неопрятным. Но теперь, стоя на пороге между тёмной лестницей и светом бутика, в его голове с ледяной чёткостью всплыла та самая фраза, брошенная Люцифером в их воскресной беседе. Не предложение, а скорее проверка, вызов: Сможете ли вы играть вторые роли рядом с будущей главой империи? Тогда он, что его не интересует власть и предложил рассматривать их отношения, как симбиоз. Но сейчас, с ясным пониманием угрозы, ползущей к Шарлотте из самых гнилых углов этой самой империи, эта идея заиграла новыми, почти соблазнительными красками. Быть советником: не слугой, не наёмником. Тёмным кардиналом, стоящим за троном. Тенью, которая убирает с пути королевы тех, кто осмеливается на неё посягнуть. Тем, кто видит угрозы, которые она, по своей молодости или благородству, может не заметить. Тем, кто действует в мире грязи, чтобы её руки и её репутация оставались чистыми. Мысль о том, чтобы погрузиться в эти игры, которые он всегда презирал, теперь не вызывала отторжения. Наоборот, в ней появился странный, почти интеллектуальный вызов. Устранять ненужные проблемы самостоятельно. Каратель, убивающий грешников по своему моральному кодексу, стратег, расчищающий поле для нее. Это была другая жестокость. Более прагматичная. Если бы Люцифер предложил ему эту роль сейчас — быть послушным псом, одним из «Ви», карманным убийцей старшего Магне — Аластор рассмеялся бы ему в лицо тем ледяным, беззвучным смехом, от которого стынет кровь. Он не был псом. Ни для кого. Но для Чарли… Для той, чьи глаза смотрели на него не со страхом или расчётом, а с пониманием и этой странной, тёплой верой… Для той, кто приняла его «помехи» как часть сигнала… Для неё он был готов забыть о своей нелюбви к политике и делам подпольного общества. Более того, он видел в этом новый, сложный пазл. Способ защитить своё новое, хрупкое владение самыми эффективными методами, какие только знал. Аластор улыбнулся чуть шире, и в этой улыбке, скрытой в тени от двери, не было ничего от радиоведущего. Это была улыбка хищника, нашедшего новую, достойную охоту. Улыбка архитектора, увидевшего фундамент для нового, тёмного и прекрасного здания. Пожалуй, стоит обдумать эту идею в будущем, — подумал он, и мысль эта была твёрдой, как гранит. — Когда мисс Магне станет полноправной королевой этого болота. Не просто наследницей, а правительницей. И кто-то должен будет занять место Змея. Не на виду. Не со званиями или официальным лицом. В тени. Там, где он всегда и был наиболее эффективен. Тень, которая сливается с тьмой, чтобы охранять свет. Его свет. В конце концов, она сама вполне ясно выразила своё желание избавиться от Змей. И он был более чем готов исполнить это желание. Но не просто убрать старых врагов. А обеспечить, чтобы на их место не приползли новые. Чтобы её королевство было крепким. И чтобы у этого королевства был свой, личный, безжалостный и абсолютно преданный страж. Который будет резать глотки по извращенной морали и находить в этом своё, новое, изощрённое удовольствие. С этим решением, тёплым от странной, новой цели и холодным от предвкушения работы, он наконец толкнул дверь и шагнул в свет, навстречу её голосу и её улыбке. Его маска была на месте. Но под ней теперь бился не просто интерес или привязанность. Билась новая, тёмная преданность. И план. — А вот и он! — воскликнула Розалинд, увидев вышедшего из подсобки Синнера. В её голосе звенела откровенная, язвительная радость охотницы, которая хоть и не поймала добычу, но здорово её потрепала. Аластор взглянул на женщин. Шарлотта стояла у прилавка, делая вид, что с невероятным интересом изучает образец тёмно-бордового бархата. Но её обычная, ледяная бледность была полностью сметена ярким, предательским румянцем, который пылал на её щеках алым пятном. Уши тоже горели. Она упорно не смотрела в сторону Рози, а её поза была неестественно скованной, будто она только что выдержала артобстрел. Сразу стало ясно: Рози использовала своё время безжалостно. Пока он был внизу, она устроила Шарлотте допрос с пристрастием. Не о делах, не о политике. О нём. Об их отношениях. И судя по состоянию младшей Магне, вопросы были откровенными, наглыми и били прямо в самые интимные, недавно открывшиеся точки. Аластор почувствовал знакомое, острое раздражение. Рози и её материнская, всепроникающая забота! Она не умела держать язык за зубами, когда дело касалось его личной жизни. Но под этим раздражением клокотало что-то ещё — тёмное, почти дикое удовольствие. Потому что этот румянец на щеках Шарлотты был его делом. Его поцелуи, его прикосновения, его признания внизу в баре — вот что вызвало эту бурную, физиологическую реакцию. Она не говорила ни слова, но её тело кричало за неё. И это было мощнее любых признаний. Он сделал несколько бесшумных шагов вперёд, его улыбка стала чуть более… снисходительной, как у взрослого, заставшего детей за шалостью. — Надеюсь, я не прервал какой-то важный… конфиденциальный разговор о свойствах ткани? — спросил он, его бархатный голос был полон невинной учтивости, но глаза, обращённые к Рози, светились холодным предупреждением. — Выглядите вы обе весьма… оживлёнными. Рози фыркнула, откинувшись на спинку своего рабочего стула. Она не испугалась его взгляда — они знали друг друга слишком долго. — О, мы тут просто обсуждали степень водонепроницаемости определённых… чувств, дорогой, — парировала она, играя перламутровым пресс-папье. — И как некоторые люди умудряются сохранять ледяную внешность, в то время как внутри у них, судя по всему, бушевал настоящий пожар. — Она многозначительно посмотрела на Шарлотту, которая, казалось, готова была провалиться сквозь пол. Шарлотта, наконец, оторвалась от бархата и подняла на Аластора взгляд. В её карих глазах, помимо смущения, читалось твёрдое решение не сдаваться. Она молчала как рыба под напором Рози, и гордилась этим. — Разговор был исключительно теоретическим, — сказала она, и её голос, хоть и тихий, не дрогнул. — Мисс Ашер просто делилась своими… обширными познаниями в области человеческой психологии. Я слушала. Аластор оценил её стойкость. Он подошёл ещё ближе, встав так, чтобы частично заслонить её от проницательного взгляда Рози своим телом. Не прикасаясь, но создавая пространство. — Теоретические познания Розалинд всегда были глубокими, а методы их добычи — бесцеремонными, — заметил он, и в его тоне зазвучала знакомая Рози смесь язвительности и скрытой нежности. — Но, думаю, на сегодня теорию можно отложить. Практика, а именно — необходимость покинуть ваше гостеприимное заведение, — кажется, требует нашего внимания. Рози вздохнула с преувеличенной драматичностью. — Уже? Ну что ж, раз вы так спешите укрыться от моей испепеляющей проницательности… — Она махнула рукой. — Идите, идите. Только смотрите — берегите эту свою… «теорию». На улице сквозняк, простудить можно. Шарлотта, поймав намёк, снова слегка покраснела, но уже с улыбкой. Она взяла сумочку и двинулась к выходу. — Спасибо, Рози. — сказала она, улыбнувшись. — Не за что, золотце. Заходи ещё — пошептаться, — крикнула им вслед Рози, и в её голосе звучало неподдельное веселье. Аластор, пропуская Шарлотту вперёд, бросил на подругу последний взгляд. В нём не было благодарности за её вмешательство, но было что-то вроде… усталого принятия. Она была частью этого хаоса, который теперь был его жизнью. И, как ни странно, её назойливое любопытство лишь подчёркивало реальность происходящего. То, что между ним и Шарлоттой было нечто, о чём можно спрашивать с похабным интересом и от чего можно заливаться краской. Он вышел за Шарлоттой, плотно прикрыв за собой дверь, отсекая тёплый, пахнущий тканями и сплетнями мир Рози от прохладной, тёмной реальности ночного города. Шарлотта уже ждала его на тротуаре, её плечи слегка вздрогнули от внезапного холода. Но когда он подошёл и встал рядом, её рука сама нашла его — не для поддержки, а просто, чтобы коснуться. Молча. В этом прикосновении было и извинение за её смущение, и благодарность за то, что он её выручил, и просто… потребность в связи после того эмоционального вихря. Аластор принял её руку в свою, его пальцы сомкнулись вокруг её ладони с той самой уверенной, но не сковывающей силой, которая уже стала для неё знакомой — знаком и владения, и защиты. Шарлотта позволила себе тяжёлый вздох, от которого в холодном ночном воздухе вырвалось маленькое облачко пара. Она закрыла глаза на секунду, пытаясь прогнать остаточный жар со щёк и вернуть себе контроль над лицом, который так бесславно сдался под напором откровенных вопросов. Синнер наблюдал за её попытками успокоить этот предательский пунцовый румянец с лёгкой, почти невидимой усмешкой, тёплой и тёплой лишь для неё. Её борьба была одновременно забавной и невероятно… человечной. После всех ледяных переговоров, после демонстрации силы перед Фон Элдричами, после её стальной решимости в делах отца — она могла превратиться в смущённую девушку от пары похабных вопросов. — Поразительно забавно, — начал он, и его бархатный голос в тишине ночной улицы звучал особенно мягко, почти ласково, — наблюдать этот контраст, дорогая. Ты с таким леденящим цинизмом и бесстрастной жестокостью говоришь о работе, о балансе сил, о необходимости «санитарной чистки». Ты можешь смотреть в глаза таким типам, как Вальдес или Севиафан, и твоё лицо остаётся маской из фарфора — холодной, красивой и совершенно нечитаемой. Он сделал паузу, дав ей поднять на него взгляд. Её глаза в свете редких фонарей были всё ещё немного шире обычного, но в них уже возвращалась привычная ей ирония. — Но при этом… — продолжил он, и его улыбка стала шире, открытой, полной неподдельного веселья, — всего лишь несколько минут диалога с нашей любимой Розалинд, с её неподражаемым умением задавать самые неудобные вопросы самым невинным тоном… и с тебя слетает абсолютно вся эта бесстрастность. Как будто кто-то сорвал маску. И вместо неё — открытая книга. Где каждой строчкой, каждым румянцем на щеке, написано то, о чём ты так отчаянно отмалчивалась. Он не отпускал её руку, а другой рукой осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до её пылающей щеки. Прикосновение было прохладным и невероятно нежным. — И знаешь что? — прошептал он, наклоняясь так, что его губы оказались в сантиметре от её уха. — Мне это нравится. Эта твоя уязвимость. Этот пробел в твоей броне. Потому что он существует только здесь. Только в таких моментах. И только для таких… безобидных атак. А всё остальное — твоя сила, твой ум, твоя решимость — всё это остаётся при тебе. Но знать, что под этим стальным панцирем бьётся такое живое, отзывчивое сердце, которое можно заставить учащённо биться не только угрозами, но и простым намёком на… интимность… это, дорогая Чарли, невероятно ценно. Он отстранился, чтобы снова увидеть её лицо. Румянец не ушёл, но теперь в нём смешались смущение и что-то другое — признание, понимание, может быть, даже благодарность за то, что он не дразнит её по-настоящему, а просто констатирует факт, принимая его. — Так что не пытайся его скрывать, — закончил он уже обычным тоном, но с той самой, тёплой ноткой. — Этот румянец — мой любимый твой аксессуар. Куда лучше любой маски. Шарлотта издала тихий, смущённый смешок, который сорвался с её губ будто против её воли. Звук был лёгким, почти девичьим, и так не вязался с её образом наследницы престола подпольного мира. — Сначала Рози с её безжалостным допросом, теперь ты со своими… наблюдениями, — вздохнула она, но в её голосе не было раздражения, лишь игривая, усталая покорность судьбе. — Неужели для бедной, несчастной меня в этом городе не найдётся ни одной минуты покоя? — Она подняла на него взгляд, и её губы растянулись в широкую, открытую улыбку. Это был не упрёк, а такой же «беззубый», язвительный ответ на его столь же безобидную усмешку. Аластор почувствовал, как что-то внутри него откликается на эту улыбку — не анализом, не расчётом, а простым, тёплым импульсом. Он качнул головой, и его собственный смех, тихий и хрипловатый, вырвался наружу — редкий, почти неузнаваемый звук, который он почти никогда не издавал на людях. — Покой, дорогая? — повторил он, всё ещё улыбаясь. — Покой — для мёртвых и для скучных людей. А ты, как я уже успел убедиться, ни то, ни другое. Так что нет. Покоя тебе не видать. По крайней мере, пока рядом есть те, кто знает, как найти твои слабые места. И кто ценит их больше, чем любую твою силу. Он снова взял её руку, уже не просто держа, а поднося её к своим губам. Но на этот раз поцелуй на её костяшках был не формальным, а медленным, осознанным, почти нежным. Его глаза не отрывались от её лица. — Это плата, — прошептал он, его дыхание согревало её кожу. — За то, что ты позволила мне быть тем, кто эти слабые места видит. И за то, что не пытаешься их от меня спрятать. Он отпустил её руку и сделал шаг в сторону, вглядываясь в пустынную, окутанную ночным туманом улицу. Фонари бросали на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги света. — Но теперь, — сказал он уже более привычным, деловым тоном, хотя улыбка не покидала его лица, — я, пожалуй, нарушу твой покой ещё немного, предложив проводить тебя до дома. Если, конечно, ты не хочешь продолжить эту ночь в одиночестве, размышляя над ответами, которые ты так и не дала Рози, под аккомпанемент собственных шагов. Шарлотта фыркнула, но кивнула, принимая его предложение. Её румянец понемногу спадал, но в глазах оставался тот же тёплый, живой блеск. — Прогулка под предлогом защиты от ночных опасностей? — заметила она, делая первый шаг в сторону её дома, её каблуки отчётливо стучали по брусчатке. — Звучит подозрительно рыцарски для человека, который обычно предпочитает тени и внезапные появления. Но, учитывая, что мои собственные «тени» сегодня уже достаточно потрепали мне нервы… я принимаю предложение. Аластор легко пошёл рядом с ней, его длинные ноги не заставляли её ускоряться, он подстраивался под её шаг. Он не предлагал руку, но шёл так близко, что их плечи почти касались. — О, не обольщайся насчёт защиты, — парировал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, игриво-опасная нотка. — Ночные опасности этого района для тебя — как котята. Я же просто пользуюсь случаем, чтобы продлить вечер. И, возможно, выведать то, что не удалось Рози. Пешие прогулки, знаешь ли, располагают к откровенности.