Глава 17 - Избирательная честность

Понедельник в Новом Орлеане выдался на редкость капризным. С самого рассвета с неба, затянутого сплошной пеленой выцветшей ваты, заморосил мелкий, назойливый дождь. Он сеялся, как сквозное сито, превращая улицы в блестящие чёрные зеркала, в которых тонули отражения газовых фонарей и вывесок. Воздух, ещё вчера пахнувший речной сыростью и осенними листьями, теперь был густым коктейлем из влажной штукатурки, мокрого асфальта и далёкого, едкого угольного дыма. Небо иногда делало короткие, бессильные передышки, выпуская бледное, почти не греющее солнце, которое лишь подчёркивало октябрьское нутро — сырое, пронизывающее, предвещающее скорый приход настоящих холодов. В студии радиостанции дождь отбивал свой однообразный ритм по стеклу, сливаясь с низким гудением трансформаторов и мягким шипением ламп в аппаратной. Воздух здесь был другим — тёплым, спёртым, пропитанным вечными запахами: озоном от разогретой электроники, пылью со старых ковров, бумагой и — неизменно — сигаретным дымом. Он въелся в стены, мебель, в дерево панелей, став частью самого места. Джоуи натянул тяжёлые наушники на голову, стараясь уткнуться в шкалу уровней на пульте так, чтобы его поза кричала о том, что он крайне занят. Однако Том Тренч был не из тех, кого останавливали намёки. Он стоял рядом, поправляя галстук, и непрерывным потоком изливал слова, не обращая внимания ни на монотонный дождь за окном, ни на сосредоточенное — или скорее отчаянно притворное — выражение лица инженера. — … и вот я говорю мэру, прямо так и говорю: «Ваша честь, общественность жаждет не просто фактов, она жаждет драмы! Конфликта!» А он мне… Джоуи бросил короткий, безнадёжный взгляд в сторону застеклённой дикторской будки. За толстым стеклом, в уютном, звуконепроницаемом коконе, Аластор вёл свой утренний эфир. Его силуэт, чёткий даже сквозь матовые разводы на стекле, был воплощением спокойной, непринуждённой власти. Он что-то говорил в микрофон, и его бархатный, отполированный до блеска голос, слегка приглушённый стеклом, всё равно струился в аппаратной, затмевая болтовню Тренча. — …ведь, согласитесь, дорогие слушатели, — доносился из динамиков голос Синнера, игривый и в то же время невероятно уверенный, — утро понедельника — это как чистый лист партитуры. Можно заполнить его какофонией суеты… А можно попробовать задать свой собственный, гармоничный ритм. Остаётся лишь выбрать инструмент! Джоуи снова вздохнул, уже почти завистливо. Синнер был ограждён не только стеклом. Его ограждала аура, созданная годами безупречного эфирного мастерства, и простая, непреложная истина: когда говорил он, все остальные — включая Тома Тренча с его политическими инсинуациями — автоматически превращались в фон. В шум, от которого его будка была идеальным убежищем. Аластор работал как всегда, с той виртуозной, отточенной годами лёгкостью, что заставляла микрофон казаться продолжением его воли, а эфир — личным салоном для беседы с тысячами незримых гостей. Несмотря на то, что шея всё ещё напоминала о себе тупым, отдающим в голову посылом при неловком повороте, он чувствовал себя превосходно. Не просто бодро, а с той редкой, кристальной ясностью ума и приливом энергии, которую он обычно связывал только с идеально исполненным планом или особенно артистичным завершением дела Карателя. Вторая ночь подряд, проведённая не в своём стерильном, упорядоченном доме, а в доме Шарлотты, возымела поистине алхимический эффект. После той эмоциональной бури, которую он сам и спровоцировал, вытаскивая её из трясины маниакального саморазрушения, после долгого субботнего дня, наполненного не скукой, а совместной, остроумной работой над чужими промахами, и — что важнее всего — после глубокого, восстановительного сна в её постели… Он чувствовал себя отлаженным механизмом, смазанным и готовым к любому действию. Он не просто отдохнул. Он перезагрузился. Утром его разбудил настойчивый звонок будильника, который Шарлотта завела специально для него — жест одновременно практичный и трогательно заботливый. Его рука инстинктивно потянулась к другому краю кровати, но нашла лишь остывшее, пустое пространство. Вместо лёгкого беспокойства это вызвало лишь любопытство. Он застал её внизу, на кухне, уже одетую в простое платье, в лучах медового солнечного света. Чарли приготовила завтрак и прогладила его помятую вчерашнюю рубашку — безупречно, со всеми стрелками, как делала бы это для самой себя. Кофе, однако, оставила сделать ему. Это тонкое понимание его ритуалов, эта смесь заботы и уважения к его личным границам, тешила его эго слаще любой лести. А ещё… это вызвало в груди короткий, точный прилив теплоты. С ней он позволял этому чувству быть. Более того, он начинал в нём нуждаться. Сейчас, сидя в звуконепроницаемой будке, он чувствовал на коже не просто ткань идеально отглаженной рубашки. Он чувствовал её прикосновение, угадывал в едва уловимом запахе ткани ноту её вишнёвых духов, смешавшихся с запахом её кожи и сигаретного дыма. Это было как носить на себе незримую печать, тихое напоминание о только что покинутом убежище. — К другим новостям! — продолжил он, бархатный голос легко перескакивал с игривой ноты на ноту лёгкого, снисходительного сожаления. Бумажный лист со сводкой был лишь формальностью: его взгляд скользнул по строчкам, но комментарий рождался спонтанно, отточенный и язвительный. — Произошло ограбление лавки часовщика на Бурбон стрит! Кажется, наш безымянный джентльмен крайне дорожит собственным временем, не так ли? Хотя, судя по выбору места, скорее чужим. Полиция, как водится, занята поисками воришки… — он сделал театральную, слышимую в каждой гостиной паузу, — …но, кажется, с тех пор как новости о нашем загадочном Карателе перестали радовать уши наших стражей порядка, они несколько растеряли прыть. Что ж… какая досада, не правда ли, дамы и господа? Он действительно не проявлял себя уже более месяца. Даже не заметил, как пролетело время — обычно такие периоды затишья тянулись для него мучительной, звенящей скукой. Но теперь… теперь это затишье было стратегическим, наполненным иным, куда более увлекательным содержанием. Он и так планировал лечь на дно, и время это точно не прошло зря. Потенциальных жертв в его списке меньше не становилось — напротив, он пополнялся, но уже не только благодаря сухим сводкам Хаска. Теперь в нём появлялись имена, отмеченные особым, личным интересом, выловленные за проведённое время в компании дочери криминального лорда. Их общие враги постепенно становились и его целями. И это придавало предстоящему «выходу на работу» новый, пикантный оттенок. Читая сводку о затихшем Карателе, Аластор позволил себе едва уловимую, лишь для самого себя, усмешку. Скоро это будет исправлено. Очень скоро. Но на сей раз это будет не просто санитарная чистка: это будет послание. И, возможно, первый шаг в его новой, самоназначенной роли — тёмного защитника и стратега у трона Шарлотты Магне. Чарли. Сегодняшний её день был расписан с холодной, военной точностью. В час дня — встреча с отцом в одном из ресторанов Французского квартала. Не в кабинете в Слайделле, не в баре «Riddles», а на нейтральной, но безупречно респектабельной территории. Люцифер таким жестом давал ей своеобразную передышку от давления собственного кабинета, где его роль босса значила гораздо больше роли отца. Там, на встрече должен был произойти её отчёт о ходе расследования и, что куда важнее, представление того дерзкого, провокационного плана, семя которого зародилось вчера в её гостиной, в голове Аластора. Взгляд радиоведущего, скользнув по циферблату настенных часов в студии, зафиксировал время — без двадцати час. Значит, сейчас она уже выезжает. Возможно, сидит в машине, листая последние пометки, или просто смотрит на мелькающие за стеклом мокрые улицы, собирая волю в кулак. Мысль о Чарли, чёткая и отвлечённая одновременно, витала на периферии его сознания, пока его голос, бархатный и убедительный, вёл эфир о ценах на хлопок и новых городских постановлениях. Он размышлял о предстоящем разговоре отца и дочери, не прерывая ни на йоту плавного течения радийного потока. Согласится ли Люцифер? Логика и расчёт подсказывали: да. План был гениален в своей жестокой простоте. Но логика Люцифера Магне имела свою, особую гравитацию, в которой личные антипатии весили порой больше, чем стратегическая выгода. Аластор мысленно прокручивал варианты. Если Шарлотта преподнесёт идею как свою собственную, выношенную в мучительных раздумьях после провала, шансы на успех резко возрастут. Эдем, несмотря на всю свою холодность, был падок на доказательства её роста, её самостоятельного, зрелого мышления. Синнер почти физически ощущал, как его собственный, отточенный замысел должен сейчас облекаться в её слова, проходить через фильтр её аналитического ума и предстать перед отцом в новом, более выигрышном свете. Мысль об этом вызывала не досаду, а удовлетворение: он дал ей инструмент. Теперь интересно было наблюдать, как она им воспользуется. Было очевидно, что Люциферу он, Аластор Синнер, не нравился. Это читалось во всём: в том первом, оценивающем взгляде на светском вечере, что видел не гостя, а потенциальную угрозу; в ледяной, полной невысказанных угроз беседе в кабинете в Слайделле; и особенно — в той интонации, что прозвучала вчера в телефонной трубке, когда речь зашла о радиоведущем. Аластор не расслышал слов, но увидел, как лицо Шарлотты на мгновение стало маской терпеливого снисхождения, а губы сжались в тонкую, раздражённую ниточку. В трубке была слышна интонация капризного, избалованного ребёнка, которого что-то бесит, но он вынужден это терпеть. И этот контраст — между всесильным, беспощадным Эдемом и этим почти комическим, бытовым раздражением отца, не одобряющего ухажёра дочери, — вызывал в Аласторе чистейшее, неразбавленное веселье. Это было великолепно. Это превращало Люцифера из пугающей абстракции в понятного, почти жалкого соперника на странном, личном ринге. Аластор ловил себя на мысли, что теперь испытывает к Люциферу Магне не только холодное уважение стратега и настороженность хищника, но и каплю снисходительного презрения. Великий криминальный лорд Луизианы, оказывается, мог копошиться в мелких дрязгах и ворчать, как старый скряга, которому не нравится, с кем танцует его прима-балерина. Эта слабость, эта человеческая трещина в гранитной маске Эдема, была бесценным знанием. И Аластор хранил её с тщательностью коллекционера, забавляясь при мысли, что сам Люцифер, вероятно, даже не осознаёт, насколько откровенно он себя выдал вчера одним лишь тоном голоса в телефонном разговоре с дочерью. И всё же, как стрелка компаса, неустанно возвращающаяся к северу, мысли Аластора снова и снова наматывали круги вокруг Шарлотты. Не вокруг плана, не вокруг Люцифера — вокруг неё самой. Вокруг хрупкого баланса, который он с таким трудом восстановил в её гостиной, отвоевав её у бездны. Он надеялся — нет, он с холодной, аналитической уверенностью полагал, — что после двух дней маниакального саморазъедания она окончательно пришла в себя. Слишком очевидны были признаки возвращения: утренний свет в её глазах за завтраком, лёгкая улыбка, тот самый дуэт у плиты. Но теперь, на фоне спокойного рабочего ритма эфира, его ум начал раскладывать по полочкам обронённые ею детали. Её слова о том, что такие «приступы» случались и раньше, её голос в телефонном разговоре с отцом — извиняющийся, устало-объясняющий, оправдывающийся, как будто она говорила о сезонной мигрени или приступе астмы. Её лицо в тот момент, когда она подбирала слова для Люцифера: не смущение, а скорее знакомое раздражение от необходимости в очередной раз констатировать неприятный, но давно известный медицинский факт. Это была обыденность для неё и для её семьи. Этот леденящий душу вывод отпечатался в его сознании. Гиперфокус, переходящий в саморазрушительную манию, для Шарлотты был не криком души, а неудобной частью её жизни, словно это был камешек в ботинке. Очередной пункт в списке наследственных особенностей, перешедших от Лилит. Его аналитический ум, вечно голодный до систематизации, уже выстраивал вопросы, на которые пока не было ответов: что именно служит спусковым крючком? Давление? Конкретный тип провала? Чувство вины? Когда случился первый раз? Он жаждал этих данных с почти научным рвением — чтобы понять механизм, чтобы предсказывать сбои. Но любопытство, острое и цепкое, на этот раз упиралось во что-то новое, более тяжёлое. Научный интерес перевешивала признанная им накануне, в тишине её спальни, забота. Чувство личной ответственности, которое он никогда раньше не носил в себе, как носят посторонний, неудобный предмет в кармане. Она стала его уязвимостью, его слабым местом, и оставлять это место незащищённым было стратегически неверно. Но дело было не только в стратегии. Дело было в том, как она выглядела в субботу — бледная, с лихорадочным блеском в глазах, сидящая в центре хаоса из собственных мыслей. Видеть её такой было… неприемлемо и даже неприятно. Провоцировать подобные ситуации Аластору не хотелось категорически. Это было отвратительно не только с точки зрения контроля, но и с новой, смутной точки зрения, влюблённого человека. Он хотел оградить её. Не как драгоценный актив Эдема, а как Шарлотту. Насколько это будет возможно в их мире, построенном на давлении, крови и постоянном риске. Она была ему важна. Она была ему дорога. Это слово, такое простое и такое чудовищно сложное, теперь имело вес, температуру, последствия. Её состояние могло навредить не только планам Люцифера или его собственным, замысловатым схемам. Оно могло навредить ей, ранить её. Сломать тот хрупкий, сияющий интеллект и ту стальную волю, которые он так ценил. А этого Аластор Синнер не желал. Никак. И эта мысль, тихая и окончательная, висела в его сознании, пока его голос, абсолютно безупречный, рассказывал в эфире о предстоящем джазовом фестивале. Она была тише эфира, но куда весомее. Это было решение. Не озвученное, не оформленное, но принятое. Он будет её щитом от её же собственных демонов насколько это будет в его власти. Просто потому, что теперь её падение было бы и его поражением — не в игре, а в чём-то гораздо более важном. Более того, на горизонте маячила не только тень Змея. С этим противником, старым и предсказуемым в своей холодной алчности, Аластор был уверен, они справятся. Это была игра шахматных фигур, сложная, но по своим правилам. Сдержанная угроза, не более. Гораздо острее, ядовитее и личнее в сознании Аластора вырисовывалась фигура Валентино Вальдеса. Сутенёр, наркоторговец, шпион Змея. И, как гласило досье, плолученное от Хаска, человек, давно и с нездоровым интересом положивший глаз на Шарлотту Магне. Этот факт прожигал сознание Синнера не как стратегическая угроза, а как глубоко личное, почти физическое оскорбление. Как план, так и инстинкт диктовали одно: с Вальдесом он разберётся сам. Лично. Руки буквально чесались от желания ощутить знакомый вес ножа, всадить лезвие в вульгарную глотку, а после совершить свой фирменный, молчаливый ритуал и зашить. Увековечить его последнюю, немую гримасу. Но сейчас этого желания было мало. Его перекрывало другое, куда более тёмное и сладкое: желание растянуть процесс. Не быструю, хирургическую ликвидацию грешника, а медленное, методичное действо. Насладиться каждой секундой его ужаса, каждым неудавшимся стоном, каждым осознанием неминуемого конца. Потому что этот ублюдок, это гниющее мясо в дешёвом шёлке, посмел смотреть на то, что принадлежало ему. Аластор никогда не считал себя собственником. Он презирал саму идею обладания людьми — они были слишком непостоянны, слишком ничтожны. Да и чувств тёплых, этой влюблённости, он в себе не предполагал и не желал. Но реальность, как всегда, оказалась сложнее и абсурднее любых теорий. Он открыл в себе и эту грань: не просто интерес, а жгучую, ревнивую потребность в исключительности. Шарлотта была его экспериментом, его открытием, его тишиной. И мысль, что на неё пал взгляд такого существа, как Вальдес, вызывала в нём не рациональное негодование, а чистую, первобытную ярость хищника, чуявшего покушение на свою добычу. Именно поэтому он не собирался посвящать Чарли в этот план. Даже если она — первопричина этой жажды крови. Она была… переменной. Непредсказуемой. Её состояние, эта самая наследственная хрупкость, могла отреагировать на информацию о связях Вальдеса с Севиафаном и о его интересе к ней непредсказуемо. Она могла впасть в манию, но направленную вовне — в ярость, слепую и разрушительную. Она могла броситься решать проблему сама, сломя голову, испортив все его тщательно выстраиваемые шаги. Она могла навлечь на себя внимание Змея раньше времени. О нет. Этот грешник будет молить о пощаде, глядя в его холодные, улыбающиеся глаза, чувствуя лезвие у горла. И это будет приватное представление. Для одного зрителя. Вот почему он скрыл самое сочное досье на Вальдеса. Сказал, что сведений мало, что «Ви» — просто подручные. Солгал. Прямо ей в лицо, пока она смотрела на него с тем доверием, которое стало для него и наградой, и бременем. На радио заиграла очередная мелодия — бодрый джаз, заполнивший паузу в эфире. Аластор щёлкнул тумблером, отключив микрофон, и откинулся на спинку кожаного кресла. Глубокий, неслышный вздох вырвался из его груди. Солгать. Скрыть. Он делал это всегда. Каждый день своей двойной жизни был построен на этом. Маски, умолчания, полуправды — это был воздух, которым он дышал. В этом не было проблемы. Это был инструмент. Но лгать Чарли… Он уставился в матовое стекло будки, за которым копошился Джоуи. В ушах стояли её слова, произнесённые с не терпящей возражений ясностью: «Я ненавижу ложь». Тогда это было абстрактно. Теперь это стало препятствием. Но разве эта ложь — не во благо? Разве он не ограждает её от лишних тревог, от опасных импульсов? Разве не берёт на себя её грязь, чтобы её руки оставались если не чистыми, то хотя бы не запачканными этой конкретной, омерзительной кровью? Только так он сможет сделать то, что хочет. То, что нужно. Если он расскажет — она вмешается. Она захочет участвовать. И он может её потерять — либо в водовороте её собственной ярости, либо потому, что она увидит в его плане не защиту, а посягательство на её автономию. Впервые за долгое время Аластор Синнер столкнулся с дилеммой, где цена правды и цена лжи были почти равны, и обе вели в тёмные, неизведанные воды. Однако решение было принято. Точнее, оно кристаллизовалось из самой сути их ситуации, из его натуры, из её уязвимости. Глупо было бы надеяться, что Чарли никогда не узнает. Её ум слишком остёр, интуиция слишком настроена на его полутона. Но Аластор обладал недюжинным, отточенным до совершенства талантом к вранью. Он вплетал ложь в правду, замещал факты намёками, а откровения поэтическими образами так, что даже самый подозрительный ум мог заблудиться в этих лабиринтах. Сокрытие плана по убийству Вальдеса было не просто решённым делом — оно стало новой частью его оперативного искусства. Отдельный, тщательно зашифрованный проект внутри большого плана по защите её интересов. А его труп… Что ж, когда его обнаружат — а обнаружат непременно, с его фирменным, зловещим почерком, — он придумает, что ответить. Вариантов было множество: от сухой констатации до намёка на их общую войну с Фон Элдричами. В конце концов, трио «Ви» они так или иначе собирались ликвидировать. Он просто… ускорит процесс для одного из них. И сделает это с особым тщанием. — Эй, Синнер, — голос Джоуи выдернул Аластора из когтистых лап раздумий. Звуковик смотрел на него с выражением человека, который уже третью минуту пытается докричаться до глухого. — У тебя перерыв помнишь? На обед пойдёшь? Аластор медленно поднялся с кресла, ощущая, как каждый позвонок встаёт на место с тихим, почти ритуальным удовлетворением. Он поправил очки, и его лицо, за секунду до бывшее маской холодной сосредоточенности, расплылось в привычной, широкой, ничего не значащей улыбке. — Обдумывал, стоит ли, друг мой, — отозвался он, голос снова обретая ту бархатную, непринуждённую текучесть. — Полагаю, обойдусь кофе. Завтрак, должен признать, был сегодня довольно плотным. Он вышел из будки, и плотный, насыщенный озоном и табаком воздух аппаратной обнял его. Пальцы сами нашли в кармане пиджака плоский серебряный портсигар. Лёгкий щелчок, и он был открыт. Аластор уже направлялся к служебному выходу, ведущему в узкий, пахнущий мокрым кирпичом переулок, где можно было в относительном уединении вдохнуть дым и сырость. — Постой! — хмыкнул Джоуи, сползая со своего стула. — Составлю тебе компанию, если не против? — Он кивнул в сторону коридора, откуда доносились раскаты голоса Тома Тренча. — Не хочу рисковать и попасться опять Тому на глаза. Надоел, лезет со своими байками, будто я его личный исповедник. Аластор замер на полпути к двери. Взгляд из-за стёкол очков скользнул по взъерошенному звукоинженеру, оценивая неудобство. Компания ему была не нужна. Ему нужна была тишина, чтобы мысленно прокрутить детали, свериться с мысленным списком, который он вёл по Вальдесу. Однако Джоуи был не самым неприятным вариантом сопровождающего, более того: он знал Аластора достаточно хорошо, чтобы не лезть к нему лишний раз. Его улыбка не дрогнула, лишь слегка изогнулась по краям, приобретя оттенок снисходительного понимания. — Пресловутый энтузиазм Тренча, безусловно, способен лишить аппетита кого угодно, — заметил он, делая паузу у двери и слегка приоткрывая её. Осенний холодок тут же впорхнул внутрь, смешиваясь с табачным застоем. — Что ж, если ты готов разделить компанию с человеком, чей единственный обеденный план — это кофе и никотин, то милости прошу.

***

Ресторан «La Couronne d’Argent» во Французском квартале Нового Орлеана дышал тихим, дорогим самодовольством. Его популярность среди сливок общества была бесспорна, но в этом и заключался его изысканный демократизм — двери были открыты и для тех, кто мог позволить себе счёт, даже если их имя не гремело в газетных колонках. Однако в этот серый понедельник жизнь здесь била еле слышным пульсом. Лишь несколько пар за столиками у окон, да пара деловых джентльменов в углу, чьи голоса тонули в мягком перезвоне хрусталя и скрипе паркета под ногами официантов. Воздух был густым от ароматов трюфельного масла и тимьяна. Шарлотта пересекла порог ровно в час дня, и её появление было подобно явлению на сцену. Не из-за вычурности наряда — на ней было строгое чёрное платье-футляр, подчёркивавшее хрупкость силуэта, — а из-за той абсолютной, безмолвной уверенности, с которой она двигалась. Звук её каблуков по мраморному полу был не просто стуком, а отмеренным, неспешным ритмом, который сам собой расчищал пространство. Она направилась к стойке администратора — высокому полированному деревянному островку, где молодой человек с безупречной причёской уже приготовил для неё вежливую, профессиональную улыбку. Но прежде чем она успела открыть рот, к стойке буквально подпорхнул другой человек. — Мисс Магне! — вырвалось у мужчины с хрипловатым, запыхавшимся от волнения голосом, в котором чистый британский акцент обретал почти музыкальную вибрацию. Он был высок, худощав и одет с той старой, несколько старомодной элегантностью, которую можно было принять за эксцентричность, если бы не безупречный крой его серого костюма. Его тёмные волосы были в разы длиннее, чем предписывала нынешняя мода, и обрамляли нервное, оживлённое лицо. — Рад вас видеть! Безумно рад! Шарлотта слегка удивлённо приподняла бровь, но губы сами растянулись в вежливую, тёплую улыбку. — Добрый день, сэр Пэнтиус, — поздоровалась она, и её голос прозвучал ровно и мягко. — Я тоже рада вас видеть. Не думала, что застану вас сегодня. У вас наверняка есть дела важнее, чем встречать гостей лично? Пендлтон Пэнтиус, владелец заведения, смущённо улыбнулся и неловко поправил свой жилет, словно школьник, пойманный на невинной шалости. — Как я мог иначе, мисс Магне! — воскликнул он, уже двигаясь, чтобы помочь ей снять пальто. Его движения были порывисты, но предельно почтительны. — В конце концов, вы и ваш отец так давно не посещали мое скромное заведение — я был просто обязан присутствовать и лично вас встретить. Шарлотта позволила ему помочь, и её улыбка стала чуть мягче, чуть менее формальной. — Отец уже здесь? — уточнила она, наблюдая, как сэр Пэнтиус, с почти религиозным трепетом передаёт её пальто администратору, который тут же скрывается с ним в глубине вешалок. — Господин Магне ожидает вас в зоне для особых гостей, — кивнул Пэнтиус, и его голос понизился до конфиденциального тона. — Позвольте проводить вас? Шарлотта ответила лёгким кивком и последовала за ним. «La Couronne d’Argent», несмотря на свой нейтральный статус, был островком лояльности в море переменчивых аллегансов. Сэр Пендлтон Пэнтиус, эксцентричный англичанин с безупречным вкусом и талантом к кулинарной алхимии, десятилетия назад поставил свой корабль под защиту флага «Эдема». Формально Люцифер лишь инвестировал в ресторан, получая скромный процент и обеспечивая его невидимым, но несокрушимым щитом от посягательств конкурентов и властей. Алкоголь поставлялся по тем же каналам, что и везде, но дела велись на дистанции взаимного уважения. Пэнтиус был не слугой, а вассалом — преданным, но сохраняющим достоинство своей «короны». Пока они шли через главный зал, владелец не прекращал тихого, восторженного потока слов, выказывая радость от её визита. Шарлотта отвечала кивками и лёгкими улыбками, её взгляд скользил по знакомым интерьерам, отмечая малейшие изменения. Наконец они подошли к тяжёлой бордовой портьере, отделявшей публичное пространство от святая святых — уединённой зоны, предназначенной для переговоров, которые не должны быть увидены или услышаны. — Прошу сюда, мисс Магне, — сказал Пэнтиус, с лёгким церемонным поклоном отодвигая портьеру и пропуская её вперёд. — Спасибо, Пендлтон, — раздался изнутри голос Люцифера — ровный, спокойный, без тени волнения. Когда портьера мягко прикрылась за спиной Пэнтиуса, поглотив последний луч света из зала, Шарлотта оказалась в небольшом, идеально обустроенном пространстве. Стены, обитые тёмным дубом, глушили любой звук. На столе из полированного ореха уже стояли два хрустальных бокала с водой и лежали свёрнутые салфетки. Люцифер сидел во главе, отложив в сторону меню, и его взгляд, тёплый и оценивающий одновременно, встретился с её. Он тут же поднялся, и за долю секунды Эдем исчез, растворившись в движении. Вместо него к дочери подошёл просто отец — невысокий, белокожий блондин в безупречном белом костюме, с лицом, на котором читалась смесь облегчения и остаточной тревоги. — Здравствуй, яблочко, — сказал он, и его голос приобрёл ту мягкую, чуть хрипловатую ноту, которая была предназначена только для неё. Он раскрыл объятия. Шарлотта шагнула вперёд и позволила ему заключить себя в крепкие, почти судорожные объятия. Его пальцы впились в ткань её платья на спине, прижимая её так крепко, как будто боялись, что она растворится. — Привет, пап, — тихо ответила она, её голос был слегка приглушён дорогой шерстью его пиджака. Люцифер оторвался от неё резче, чем следовало бы человеку его положения. Он отступил на шаг, но руки остались на её плечах, и его взгляд, острый и беспокойный, за секунду просканировал её с ног до головы. — Ты точно в порядке? — выпалил он, и маска невозмутимости треснула, обнажив голос, полный отцовской паники. — Всё хорошо? Ты спала? Ела? — Его глаза выискивали признаки усталости, тени под глазами, малейшую дрожь. Вчерашний разговор по телефону, полный его собственных извинений и её заверений, что всё хорошо, явно не давал ему покоя. — Всё отлично, пап, — с тихим, смущённо-ласковым смешком сказала Шарлотта, позволяя отцу крутить её вокруг себя, как манекен. Его пальцы поправляли складки на её платье, взгляд сканировал черты лица, выискивая малейшую бледность, следы напряжения. Это была его странная, эксцентричная форма заботы, смесь парикмахера, портного и обезумевшего терапевта. — Я в норме, правда. Мы же вчера говорили по телефону — я тебе уже сказала, что ничего серьёзного не случилось. — Ничего серьёзного… — передразнил её Люцифер, нахмурив брови так, что всё его на удивление молодое лицо приобрело ещё более детские, обиженные черты. Он отпустил её, отступив на шаг, и сложил руки на груди, глядя на неё с упрёком. — Чёрт знает, правду ты мне говорила или нет, милая! Ты мастерски умеешь делать вид, что всё в порядке, когда внутри всё летит в тартарары. Я просто… — он провёл рукой по волосам, слегка растрепав безупречную укладку, — я переживаю до ужаса! Шарлотта снова хихикнула, и этот звук, тёплый и настоящий, казалось, немного растопил лёд его тревоги. Она шагнула вперёд и обняла его снова, на этот раз инициативно, укладывая голову ему на плечо. — Ну, сейчас ты меня видишь. И как? Выгляжу нормально? — Выглядишь ты, как всегда, замечательно, яблочко, — ответил он, и его голос смягчился, растаяв окончательно. Он обнял её в ответ, гладя ладонью по спине широкими, успокаивающими кругами. — Главное, что ты в порядке. Он чуть отстранился, держа её теперь уже за руки, и опустил взгляд. Теперь великий Эдем, перед которым трепетал весь подпольный мир Луизианы, выглядел просто виноватым, смущённым человеком. — Милая, мне безумно жаль, что так вышло… — начал он, и слова давались ему с трудом, спотыкаясь об искренность. — Я перегнул палку и… Я был слишком жёсток. Я должен был поддержать тебя, а не… не ломать ещё сильнее. — Пап, не переживай, — успокоила его Шарлотта, и её голос приобрёл ту мягкую, но твёрдую интонацию, которую она иногда использовала с ним, когда он уходил в свои вихри гиперопеки или самобичевания. — Я всё понимаю. И не злюсь. Расслабься — не первый же раз приступ случается. Мы с тобой знаем, как это бывает. — Но здесь всё иначе, милая, — Люцифер поднял на неё взгляд, и в его глазах читалась подлинная боль. — Я сам спровоцировал его. Боже, — он закатил глаза, словно ругая самого себя, — столько лет старался уберечь тебя от этого, создавал все условия, а в итоге сам устроил такой кошмар! И в придачу даже не удосужился проверить сразу, всё ли в порядке. Отправил формальное письмо, как какому-то подчинённому… — Он замолчал, сжимая её руки чуть сильнее. — Пап… — снова остановила его дочь, и в её голосе прозвучала не только ласка, но и лёгкое, терпеливое повеление. Она высвободила одну руку и положила её ему на щёку, заставляя встретиться взглядом. — Хватит. Я здесь. Я жива, здорова и более-менее вменяема. А сейчас нам нужно поговорить о деле. О том самом провале. У меня… есть мысли. Люцифер глубоко вздохнул, и этот вдох был похож на то, как человек, сорвавшийся в пропасть, вдруг нащупывает под ногой узкий карниз. Он старался вернуть себе хоть толику деловой хватки, ту ледяную, неумолимую оболочку Эдема, которая так легко трескалась и осыпалась, стоило дочери посмотреть на него с укором или — что было ещё хуже — с пониманием. — Да, конечно, — сказал он, и его улыбка, появившись на лице, была уже не такой беззаботной, а скорее дежурной, слабой попыткой вернуться в роль. Он направился к столу, и его движения снова обрели привычную, почти церемониальную плавность. Отодвинув стул с тихим скрипом полированного паркета, он предложил Шарлотте сесть с тем старомодным галантным жестом, что был в его крови. — Только сначала реши, что будешь есть, — продолжил он, садясь напротив и раскрывая своё меню, но его взгляд не следил за строчками, а пристально изучал её лицо. — Что-то мне подсказывает, что за время своей работы ты не ела как следует. Лицо похудело за эти три дня! Совсем о себе забываешь, когда погружаешься в свои планы. Шарлотта улыбнулась шире, и в этой улыбке была тень усталого, но искреннего веселья. Она открыла своё меню, позволяя пальцам скользнуть по шёлковой отделке. — Вообще-то, только два дня не ела как следует, — поправила она мягко, но без извинений. — А потом… благодаря Аластору я пришла в себя. Так что с аппетитом сейчас всё в полном порядке. Имя, сорвавшееся с её губ, заставило Люцифера чуть скривиться. Это было почти незаметно — лишь лёгкое подёргивание уголка рта и мгновенное сужение глаз. Но для дочери, знавшей каждую его гримасу, это было как удар колокола. — Что-то не верится, что он смог тебя накормить, — проворчал Люцифер, отводя взгляд к своему меню, как будто внезапно заинтересовавшись описанием утиного паштета. — В прошлый раз, помнится, мы с Раззлом потратили целый день на уговоры, угрозы и шантаж, чтобы ты наконец оторвалась от своих чертежей и съела хоть ложку супа. А тут какой-то… радийный денди. — Он произнёс последние слова с такой ядовитой лёгкостью, что они повисли в воздухе, как запах испорченного вина. Чарли усмехнулась, но в её глазах вспыхнул тот самый стальной блеск, который Люцифер знал слишком хорошо — предвестник спора. — И всё же поверь на слово: Аластор смог. Причём без уговоров, угроз и шантажа. — Она отложила меню и посмотрела на отца прямо, выдерживая его взгляд. — Так что не драматизируй. Всё обошлось. — Аластор, — повторил Люцифер, и на этот раз его голос приобрёл тот самый саркастичный, передразнивающий оттенок, который он использовал, когда что-то его бесило, но он не хотел признавать это вслух. Однако он тут же заметил, как бровь дочери медленно и неодобрительно поползла вверх. Её молчание было красноречивее любой тирады. Люцифер замер, а затем поднял руки в жесте капитуляции, хотя на его лице всё ещё читалось упрямое недовольство. — Ладно, ладно. Не смотри на меня так. Вероятно, мистер Синнер… мастер убеждений. Или у него просто оказался нужный набор ключей к твоему упрямству. — Он бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, пытаясь разгадать эту загадку. — Что ж, по крайней мере, он оказался полезен в этом аспекте. Шарлотта снова улыбнулась, теперь теплее, и в этой улыбке была тень невысказанной благодарности — не столько за его капитуляцию, сколько за то, что он всё же попытался быть справедливым. Конечно, Аластор был полезен далеко не только в роли санитара, вытаскивающего её из эмоциональной трясины. Его хладнокровный, аналитический ум, его умение видеть слабые места и выстраивать изощрённые схемы были куда ценнее. Но об этом она упоминать не стала. Сейчас не время провоцировать очередную волну отцовского, едкого недовольства. И уж точно не время раскрывать карты, которые она так тщательно придерживала у груди: что он посвятил её в самую тёмную из своих тайн, и что она не просто знает — она приняла. Эта тема была миной замедленного действия, обещавшей долгие, мучительные и, скорее всего, громкие дебаты. Их она пока что оставила на будущее. Когда они определились с блюдами — Шарлотта выбрала лёгкий салат с креветками и авокадо, а Люцифер заказал стейк средней прожарки, словно намереваясь подкрепить свои силы, — и сообщили о своём выборе сэру Пэнтиусу, тот, сияя от счастья, исчез за портьерой с видом рыцаря, отправляющегося на важнейшее задание. В наступившей тишине Люцифер сделал неторопливый глоток ледяной воды из хрустального бокала, поставил его на скатерть с мягким звоном и вытер губы салфеткой. — Итак, — сказал он спокойно, и в его голосе теперь не было ни паники, ни сарказма. Он наконец смог расслабиться, позволив маске Эдема — той, что была холодна и непроницаема для внешнего мира, — смешаться с его привычной отцовской небрежностью. Границы размылись, создав то уникальное пространство, где он мог быть и стратегом, и доверенным лицом, не опасаясь показать ни усталость, ни сомнение. — Вернёмся к вопросу Билокси. Надо думать, ты уже изучила все документы и отчёты, которые я прислал через Раззла? Шарлотта кивнула, и её лицо мгновенно приобрело то сосредоточенное, чуть отстранённое выражение, которое появлялось, когда она погружалась в работу. Её пальцы выстроились вдоль края стола. — Да, я всё проверила, — ответила она, и её голос стал ровным, деловым. — Дважды. Отчёты патрульных, рапорты наших людей на месте, фотографии… Всё, что было. — И ты всё так же уверена в том, что во всём виноваты «Ви»? — спросил Люцифер, не сводя с неё глаз. Вопрос прозвучал не как вызов, а как необходимое уточнение, проверка гипотезы. — И Левиафан, — без паузы добавила Чарли, соединив пальцы в плотный замок перед собой. Её карие глаза, казалось, застыли, отражая холодный свет лампы над столом. — Да, я всё так же придерживаюсь этой точки зрения. И, более того, теперь я в ней уверена сильнее, чем раньше. Люцифер медленно кивнул, его взгляд стал пристальнее, аналитичнее. Отцовская мягкость отступила на второй план, уступив место любопытству стратега. — Что-то нашла? — спросил он, слегка наклонившись вперёд. Накрахмаленная салфетка упала с его колен, но он не обратил на это внимания. — Только косвенные улики. И пока их крайне мало, — призналась Шарлотта, но в её голосе не было разочарования, только холодная, несгибаемая уверенность. — Однако теперь я могу заявить точно: трио «Ви» уже давно работают на два фронта. Они сливают информацию «Эдема» куда попало. И речь не только о стандартных операциях. Они передавали внутренние процессы, детали, которые должны были быть недоступны даже для Левиафана. Они рылись в тех областях, куда у них не должно было быть доступа. Она сделала паузу, давая словам осесть, наблюдая, как лицо отца постепенно теряет последние следы расслабленности, застывая в маске сосредоточенного, ледяного внимания. Она сделала паузу, давая словам осесть, и наблюдала, как лицо отца постепенно теряет последние следы расслабленности. Легкая тень промелькнула в его голубых глазах, за ними встала тяжелая, свинцовая туча осознания предательства. Люцифер не был наивен; он ожидал крыс в своих стенах. Но всегда надеялся, что они будут дальше от самых уязвимых мест. — Недоступные детали, — повторил он медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус и находя его отвратительным. Его пальцы постукивали по ножке бокала. — Ты говоришь о системе распределения? О партнерах? О… семейных активах? Шарлотта слегка склонила голову, подтверждая. — Все перечисленное и больше. У них были сведения о графиках поставок, которые знали лишь четверо человек, включая меня и тебя. У них были копии черновиков соглашений с мэром Билокси — тех, что хранились в сейфе в Слайделле. — Голос её был тих, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь леденящими кольцами. — Они знали о тестовой отправке, пап. Не просто догадывались. Знали маршрут, состав груза, имена наших людей. Это не был выстрел в темноту. Это утечка из самого сердца. Люцифер откинулся на спинку стула. Он больше не смотрел на дочь; его взгляд устремился куда-то в пространство за её плечом, в точку на темном дубе панелей, но Шарлотта знала — он не видел дерева. Он видел схемы, связи, лица. Он перебирал в уме доверенных лиц, системы защиты, возможные бреши. Лицо его было непроницаемо, но в уголке рта дрогнула тонкая, почти невидимая мышца — признак глубокой, холодной ярости. — «Ви»… — прошептал он, и в этом слове не было уже ничего, кроме презрения. — Вельветт, Валентино, Винсент. Я дал им кров, влияние. Они были… эффективны. И удобны в своей отвратительности. Я считал, что достаточно держать их на коротком поводке и сытно кормить. Очевидно, — его голос стал тише, опаснее, — их аппетиты оказались больше, чем я предполагал. Он снова перевел взгляд на Шарлотту, и теперь в его глазах горел уже не отец, а Эдем, раненый, но оттого лишь более смертоносный. — Косвенные улики, — повторил он её слова. — Какие именно? — Финансовые аномалии, — Шарлотта вынула из небольшой сумочки сложенный листок бумаги и положила его перед отцом, но не раскрывала. — Небольшие, тщательно замаскированные переводы с их счетов на счета, которые через цепочку подставных лиц ведут к компаниям, аффилированным с Фон Элдричами. Суммы невелики, словно плата за разовую услугу или… ежемесячный бонус за информацию. Кроме того, в ночь перед нападением Винсент Уиттман отсутствовал на своем обычном месте — на той вечеринке у спонсора, куда он должен был явиться. Его автомобиль видели возле склада в промышленной зоне, неподалеку от того самого места, где позже нашли наш грузовик. Люцифер взял листок, развернул его. Его глаза быстро пробежали по колонкам цифр и схематичным диаграммам связей. Он ничего не сказал, но его челюсть напряглась. Он увидел не просто цифры — он увидел систему, продуманное, долгосрочное предательство. — И что ты предлагаешь? — спросил он, откладывая бумагу. Его голос был теперь абсолютно ровным, лишенным эмоций. Вопрос был деловым. Они перешли от констатации фактов к планированию возмездия. — Очевидно, мы не можем просто вызвать их на ковер и предъявить это. Они всё отрицают, Левиафан получит предупреждение, а мы останемся с тремя разъяренными и опасными крысами, знающими слишком много. Именно этого момента Шарлотта и ждала. Она медленно разжала сцепленные пальцы и положила ладони на стол по обе стороны от тарелки. Её поза была спокойной, но в ней чувствовалась собранная энергия, готовая к действию. — Я предлагаю не ловить крыс, пап, — сказала она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучали отзвуки той самой, выстраданной в тишине её гостиной, идеи. — Я предлагаем дать им сыр. Такой вкусный, такой жирный сыр, что они сами побегут в нашу ловушку, даже не подозревая, что это ловушка. Люцифер встретился с ней взглядом, и в эту секунду его сердце сжалось от странного, двойственного чувства. Шарлотта сейчас до жути напоминала ему Лилит — ту самую, что сидела за этим же столом десять лет назад, выстраивая хитроумные схемы благотворительных фондов, которые на деле отмывали деньги и создавали сети влияния. Та же хитрость в уголках губ, тот же блеск в глазах, что предвещал неожиданный и изящный разворот событий. Но блеск этот был иным. Не лихорадочным, не вдохновенным пламенем его покойной жены, готовой спасти весь мир в одиночку. Нет. В глазах дочери горел холодный, расчётливый огонь. Он был не безумным, а хирургически точным. Он был отточенным лезвием, а не пламенем факела. И в этом холодном блеске Люцифер с изумлением и глубочайшей, запретной гордостью узнавал собственное отражение. Это был блеск стратега, видящего на десять шагов вперёд, блеск человека, для которого мораль — лишь один из инструментов в арсенале. Его дочь не просто переняла его методы. Она преломила их через свою собственную призму, создав нечто новое, опасное и прекрасное. Он заинтересованно выгнул бровь, и на его лице появилось выражение, которое он обычно приберегал для редких, действительно стоящих деловых предложений. — Значит, приманка? — уточнил он, и в его голосе звучало не просто любопытство, а предвкушение. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на животе, всем видом показывая, что полностью в её распоряжении. Шарлотта пожала плечами, и её улыбка вдруг стала лёгкой, почти беспечной — такой, какой он не видел у неё в работе никогда. Это была улыбка человека, который делает рискованную, но совершенно очевидную ставку. В этой беспечности сквозила уверенность, граничащая с дерзостью. — Когда прямых улик нет, — сказала она просто, как будто констатируя погоду за окном, — всегда можно создать новые. Или, точнее, указать на уже существующие, но так, чтобы все увидели в них именно то, что нам нужно. Люцифер замер, перестав постукивать пальцами. Воздух между ними казался гуще, заряженным тихим электричеством предстоящего открытия. — И что же у тебя за план, яблочко? — спросил он наконец, и в его голосе не было уже ни отца, ни Эдема. Был голос равного партнёра, ожидающего доклада о гениальной авантюре. Она не стала торопиться. Взяла свой бокал с водой, сделала маленький, почти церемониальный глоток, поставила его обратно с мягким стуком. Этот жест был не для утоления жажды, а для того, чтобы выстроить паузу, дать отцу настроиться на её волну. — Техас, — произнесла Шарлотта наконец, и это одно слово повисло в тишине комнаты, как ключ, вставленный в замочную скважину. — А точнее, кооператив «Лилит». Тот, о котором ты рассказывал вчера по телефону. Тот, о существовании которого Левиафан не знает. Люцифер медленно кивнул, его глаза сузились, становясь щелочками холодного света. Он уже видел контуры, но позволил ей вести. — Этот кооператив — идеальная приманка, — продолжила она, её голос стал тише, но оттого каждое слово обретало ещё больший вес. — Это легальный, прибыльный, семейный актив, связанный с памятью мамы. Для нас он ценен. Для Левиафана, если он о нём узнает, он станет символом. Символом слабости, сентиментальности, уязвимости «Эдема». Он увидит в нём не винодельню, а наше спрятанное сердце. И захочет вырвать его. Она сделала паузу, наблюдая, как в глазах отца вспыхивает понимание, смешанное с ледяной яростью при мысли, что кто-то посмеет коснуться памяти Лилит. — Мы не станем его защищать, пап, — сказала Шарлотта, и её слова прозвучали почти кощунственно. — Мы его… подставим. Через тех же «Ви». Мы аккуратно, через проверенные, но уязвимые каналы, запустим информацию о кооперативе. О его истинной прибыльности, о его значении для семьи. Сделаем так, чтобы эта информация сама собой «уплыла» к ним в руки. Мы дадим им повод думать, что нашли наше тайное сокровище. Люцифер сидел неподвижно, но его ум уже работал, прорабатывая варианты, просчитывая риски. Он видел красоту замысла: использовать предателей, чтобы заманить в ловушку их же хозяина. — И когда Левиафан, уверенный в своей осведомлённости, кинет силы на то, чтобы захватить или уничтожить кооператив, — голос Шарлотты стал твёрже, металлически-звонким, — он попадёт не на беззащитную винодельню, а на подготовленную позицию. Наши люди будут ждать. Не для обороны. Для контратаки. Мы не просто отобьём нападение. Мы возьмём его людей. Получим неопровержимые доказательства его агрессии. И, что самое главное, — она слегка наклонилась вперёд, — мы поймаем «Ви» с поличным. В момент передачи информации или во время самой атаки. Они будут зажаты между нами и людьми Змея, и им некуда будет деться. Их предательство станет очевидным даже для самого слепого. Она замолчала, дав отцу вдохнуть весь масштаб замысла. Это был не просто план мести за Билокси. Это была стратегическая операция по выманиванию врага из тени, по расколу его рядов и нанесению сокрушительного удара с последующими политическими дивидендами. И всё это — с использованием памяти его жены как стратегического актива. Люцифер долго молчал. Его взгляд блуждал по лицу дочери, выискивая следы сомнения, неуверенности. Он не нашёл их. Нашёл только ту же холодную, ясную решимость, что была и у него в молодости, когда он выстраивал свою империю. — Это рискованно, — сказал он наконец, но не как возражение, а как констатацию. — Рискованно для кооператива. Для памяти Лилит. — Кооператив будет эвакуирован, — немедленно парировала Шарлотта. — Ценное оборудование, документация, ключевой персонал. На месте останется лишь оболочка, наполненная нашими людьми. Мы не позволим ничего уничтожить по-настоящему. Это будет спектакль, пап. Но спектакль, где пули будут настоящими, а трупы — нет. — В её голосе прозвучала та сама, леденящая прагматичность, которая так восхищала и пугала его одновременно. Люцифер закрыл глаза на мгновение, представляя себе эту картину: тихие виноградники Техаса, превращённые в поле засады, память жены, ставшую ловушкой для врага. Это было чудовищно. Это было гениально. Он открыл глаза и медленно кивнул. — Тебе понадобятся люди. Ресурсы. Полная координация. — Он уже говорил как командир, отдающий распоряжения. — И абсолютная секретность. Если «Ви» заподозрят подвох хоть на секунду, всё рухнет. — Я понимаю, — Шарлотта кивнула, и в её глазах вспыхнуло торжество, быстро сменённое сосредоточенностью. — Я уже наметила круг доверенных лиц. И… — она сделала крошечную паузу, — мне понадобится помощь в анализе и планировании. Она не назвала имени, но в комнате между ними явственно прозвучало неозвученное: Аластор. Люцифер замер, и его лицо снова на мгновение исказила гримаса раздражения. Но он сглотнул его. Потому что дочь была права. Радийный денди, каким бы неприятным он ни был, оказался мастером именно такого — тёмного, точного, безжалостного — планирования. Его помощь могла быть бесценной. И Люцифер, как прагматик, ненавидевший этот факт, был вынужден с ним считаться. — Обсудим детали, — сказал он сухо, отводя взгляд. Это было не согласие, но и не отказ. Это было признание необходимости. — После обеда. Сейчас же, — он снова посмотрел на неё, и в его взгляде снова мелькнула тень отца, — расскажи мне, как ты видишь безопасность. Я не хочу, чтобы кто-то погиб из-за этой… театральной постановки. Шарлотта взяла в руки нож, повертела его, глядя на отражение в стали. — Людей Левиафана, если он решится, будет немного. Десять, от силы пятнадцать. Не армия. Обычные головорезы, — её голос был спокоен. — Наши люди в кооперативе — не виноделы. Это будут бойцы Раззла, переодетые в рабочих. Их задача — не ввязываться в прямую перестрелку, если не придётся. Дождаться, когда атакующие войдут внутрь, отрезать пути отхода и взять живыми. Главное — контроль и захват, а не бойня. Мы обеспечим численное превосходство и эффект неожиданности. Всё должно быть чисто, быстро и без лишнего шума. Она положила нож. — А эвакуация настоящего персонала и ценностей — это отдельная, тихая операция. Её можно провести за сутки до возможного инцидента, под предлогом планового техосмотра или праздника. Никто ничего не заподозрит. Люцифер кивнул, но кивок этот был тяжёлым, обдуманным. Он отложил нож и вилку, сложив руки перед собой на скатерти. — В общих чертах звучит прилично, но тебе нужно будет всё продумать до мелочей, милая, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали отзвуки того самого Эдема, который не прощал промахов. — И подготовить план Б. Без обид, но после Билокси… стоит всегда иметь отходные пути. Надёжные. Шарлотта кивнула, принимая это не как упрёк, а как необходимый деловой совет. Его прагматизм в такие моменты был ей опорой. — Я понимаю, — согласилась она. — Без плана Б мы даже не начнём. — Она помолчала, изучая его лицо. — Но в целом… как тебе идея? Люцифер не ответил сразу. Он взял свой бокал, покрутил его в пальцах, наблюдая, как свет играет в кристаллах. Молчание затянулось, наполняясь густым ароматом жареного мяса и тлеющим напряжением. — План хорош, — признал он наконец, поставив бокал с тихим стуком. — Не могу не согласиться. Логичный, дерзкий, наносит удар сразу по нескольким целям. — Он перевёл взгляд на дочь, и в его голубых глазах читалось не только одобрение, но и тщательно скрываемое изумление. — Но рискованный, как я уже и сказал. И… ты раньше никогда так не работала. Его взгляд, изучающий и проницательный, скользнул по её лицу, будто пытаясь прочитать между строк. Он знал её ум, её аналитические способности, её хладнокровие. Но эта идея — использовать семейную святыню как приманку, играть на жадности и амбициях врага, подставлять под удар предателей, — в ней чувствовался другой масштаб. Другая… жестокость, обёрнутая в изящную стратегию. Откуда это? Он знал, что она работала с Синнером. Но в его понимании помощь того радийного фата ограничивалась, в лучшем случае, советами по безопасности или анализом информации, поскольку вряд ли, на взгляд Люцифера, Синнер успел сообщить Чарли о своём хобби в тёмных переулках. Мысли о том, что этот человек мог быть архитектором столь изощрённой и морально двусмысленной схемы, даже не приходили ему в голову. Аластор в его глазах был просто опасной игрушкой, отвлекающей дочь. Шарлотта чувствовала этот немой вопрос, этот пробел в его понимании. И, как и советовал Аластор, не стала его заполнять. Она позволила лёгкой улыбке тронуть губы, приняв комплимент и игнорируя подтекст. — Ты сам сказал, что тебе нужны железные доказательства, пап, — мягко, но напористо напомнила она. — Без них мы не сможем двинуться против Левиафана, не подставив под удар собственную репутацию и не развязав открытую войну, которая никому не выгодна. Но все улики против него и «Ви» — косвенные. Пыль. — Она отодвинула тарелку, освобождая пространство для жеста. — Если мы хотим получить карт-бланш, у нас два варианта: ждать неизвестно сколько, пока Змей сам не совершит явную ошибку, или… идти на контролируемую авантюру. Создать ему эту ошибку самим. Она сделала глоток воды, и когда поставила бокал, её взгляд, встретившийся с отцовским, полыхнул тем самым холодным, стальным огнём решимости, который так напоминал ему его самого в молодости. — Конечно, этот план отличается от того, как я работала раньше. — Её голос прозвучал твёрдо, без извинений. — Иначе Змей и его крысы сразу почуют подвох. Они знают мой почерк. Знают твой. Им нужно показать что-то новое. Неожиданное. — Она слегка наклонила голову, и в уголке её рта сыграла та самая, чуть дерзкая усмешка, которая появлялась, когда она знала, что права. — Но как говорится, пап… кто не рискует, тот не пьёт шампанское, верно? Особенно то, что разлито в наших собственных погребах. Люцифер ещё несколько томительных мгновений испытующе смотрел на дочь. Шарлотта чувствовала, как этот взгляд, острый и тяжёлый, словно скальпель, пытается вскрыть её, добраться до самой сути. Он искал трещину, тень сомнения, ту самую неуверенность, которая всегда выдавала её, когда она пыталась солгать в детстве. Его взгляд прожигал её врождённое чувство справедливости, её ненависть ко лжи, ту самую, о которой она говорила Аластору с такой ледяной ясностью. Но она выстояла. Мысленно она сжалась в комок, отгородившись от этого чувства стальной стеной прагматизма. Да, она презирала ложь. Но сейчас от этой конкретной, направленной лжи зависело гораздо больше, чем её моральный комфорт. От неё зависел план мести. Возможность наказать тех, кто посмел ударить по ней, по её делу, по её людям в Билокси. Возможность заманить в ловушку Змея и вырвать с корнем гнилую заразу предательства из тела «Эдема». Для этого она должна была сохранить причастность Синнера в секрете. Хотя бы на время. Это была не ложь ради выгоды. Это была… стратегическая дезинформация. Так она пыталась убедить себя, пока отец смотрел на неё. Мысленно она уже просила у него прощения. И в этот момент Люцифер наконец улыбнулся. Не той широкой, эксцентричной улыбкой, что появлялась на светских приёмах, а медленной, одобрительной, с лёгкой усталой мудростью в уголках глаз. — Ладно, — сказал он, и это одно слово прозвучало как отпирание тяжёлого замка. — Я согласен на план. Но прежде чем облегчение успело разлиться по её жилам теплом, он поднял нож, который только что резал стейк, и указал им в воздух, словно ставя жирную, неоспоримую точку. — Но! — его голос приобрёл твёрдость. — Ты разработаешь план Б. Детальный, с отходами на каждый этап. И я буду не только следить за планированием всей операции, но и участвовать в ней. Лично. Он отрезал ещё кусок мяса и отправил его в рот, говоря уже более спокойно, словно констатируя факт. — Я совершил ошибку, дав тебе первый серьёзный проект и не проконтролировав процесс должным образом. Ты умна, Шарлотта, чертовски умна. Но опыт — важная вещь. А когда его нет, нужен кто-то, у кого он есть, чтобы подстраховать. — Он бросил на неё взгляд, в котором смешались гордость и глубокая, неприкрытая вина. — А меня в прошлый раз не было рядом, когда тебя засосало. В этот раз я хочу помочь. Не только как партнёр, но и как отец. И в этот момент, помимо волны радости и облегчения, в сознании Шарлотты что-то щелкнуло. Тихо, но отчётливо, как ломающаяся тонкая ветвь. Треснула скорлупа. Он поверил. Мысль была тихой, почти заглушённой громким стуком её собственного сердца. Но она была там. Ясная и неопровержимая. Он поверил в её ложь. В её неполную правду. Он проглотил историю о её самостоятельном озарении, не заподозрив чужого, холодного ума, стоявшего за этим планом. Ох, чёрт… И тут же, следом, пришло другое чувство — не раскаяние, а странная, остроконечная, почти головокружительная радость. Не от того, что обманула, а от того, что это сработало. План получил высочайшее одобрение. Отец не просто согласился — он вложил в это дело свой авторитет и готов был лично рисковать. Это был колоссальный успех. Прости, пап. Чарли радостно улыбнулась ему в ответ, и улыбка эта была искренней. Искренней в своей благодарности, в своём торжестве. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где раньше жила девочка, для которой ложь отцу была немыслимым предательством, теперь зияла маленькая, аккуратная трещина. Да, она солгала отцу. Всего лишь умолчанием, всего лишь смещением акцентов. Но это была сознательная, расчётливая ложь. Для достижения цели. Во благо, как она себе твердила. Но факт оставался фактом: та самая черта, которую она считала неприкосновенной, была только что пересечена. И мир по ту сторону этой черты оказался не таким уж и страшным. Он был… эффективным.

***

К вечеру дождь наконец сошёл на нет, оставив после себя лишь блестящие, как шкура угря, мостовые и тяжёлый, влажный воздух, в котором уже витало предчувствие ночной прохлады. Последний из посторонних клиентов — какая-то дама в лиловом, пахнущая духами с нотой увядающих роз, — покинул бутик Рози, и дверь за ней прикрылась с тихим, мелодичным звоном колокольчиков, возвещавшим об окончании рабочего дня. В бутике теперь воцарилась особая, приватная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине да негромким шуршанием ткани. Если не считать двух голосов, ведущих беседу вполголоса, словно в исповедальне. Рози, стоя за прилавком, аккуратным, чётким почерком выводила что-то в толстом гросбухе. Ручка скрипела по бумаге, оставляя ровные строчки цифр. Она закончила запись, поставила точку, отложила ручку и оторвалась от книги, с лёгким стоном потянувшись. Пальцы потянулись к тонкой цепочке очков на шее. — Значит, в итоге проблема решена? — уточнила она, снимая очки и подходя к стеклянной двери. Её пальцы нашли маленькую, резную деревянную табличку и перевернули её. «Закрыто» легло ровно, скрывая уютный мир бутика от взглядов с улицы. — Частично, — раздался из-за высокой, обитой дамасским шёлком ширмы голос Аластора. Он вышел, застёгивая манжет на безупречно белой рубашке. Его движения были размеренны, точны, как всегда. — Если многоуважаемый Эдем соизволил выслушать предложение, то в скором времени я верну тебе время Хаскера в полное распоряжение. Впрочем, — он поправил отворот пиджака, висевшего на спинке стула, — пока что ему придётся потрудиться немного больше обычного. Он будет занят сбором информации и, скорее всего, чисткой. Его место может занять Ниффти. Рози повернулась, скрестив руки на груди, и её опытный, цепкий взгляд портнихи мгновенно оценил, как сидит на нём свежая рубашка. Критически. Затем этот же взгляд переместился на его лицо, когда она услышала его слова. Она чуть покривила губы, не в силах скрыть лёгкое недоумение. — Не думала, что ты станешь влезать в дела Эдема настолько… глубоко, дорогой, — заметила она, и в её голосе звучала не тревога, а скорее любопытство. — Разведка, планирование для кого-то кроме себя… Это не в твоём стиле. Ты всегда предпочитал работать в одиночку. Чисто, на расстоянии. Аластор не отреагировал на её тон. Он спокойно подошёл к большому овальному зеркалу в позолоченной раме, поправляя галстук. Его отражение смотрело на него с той же неизменной, широкой улыбкой. — Поверь, Рози, — сказал он, и его голос приобрёл тот задумчивый, немного отстранённый оттенок, который бывал, когда он говорил о чём-то по-настоящему его увлекшем, — в этой истории есть кое-что… что способно заинтересовать даже такого законченного индивидуалиста, как я. Новые грани. Интересные задачи. — Помимо Шарлотты? — не удержалась Рози, выгнув изящную бровь. Старый, проверенный укол. До этого подобные намёки заставляли Аластора моментально уходить в глухую защиту, прятаться за стену сарказма, отрицаний или переводить тему с мастерством фокусника. Но к её тихому, но безмерному удивлению, на этот раз… ничего не произошло. Аластор не смутился, не рассердился, не стал оправдываться. Он просто продолжил смотреть на своё отражение, поправляя идеально лежащую прядь волн у виска. Его улыбка не дрогнула, но в глазах, пойманных Рози в зеркале, промелькнуло что-то новое — не раздражение, а тихое, глубинное признание. Молчание, длившееся несколько секунд, было красноречивее любых слов. Рози пристально посмотрела на его профиль, на непривычную мягкость в уголках рта, обычно застывшего в жесткой маске. Её глаза расширились на мгновение, уловив эту крошечную, но революционную перемену. Молчание, повисшее вместо привычной отповеди в стиле «не лезь в мои дела», было громче любого крика. — Что? — вырвалось у неё, и голос сорвался на пол-тона выше от чистого изумления. Она отставила манекен в сторону. — Даже слова иронии не будет? Ни единой колкости? — Она сделала шаг к нему, изучая его лицо, как загадочную карту. — Что случилось, мистер Синнер, сам себе рот зашил? Или кто-то другой сумел это сделать? Аластор вздохнул — не раздражённо, а с той глубокой, уставшей терпимостью, которую он изредка позволял себе с подругой. Он оторвал взгляд от зеркала и повернулся к ней, опершись ладонями о спинку бархатного пуфика. — Дорогая Розалинд, — начал он, и в его бархатном голосе прозвучала редкая серьёзность, — если тебе безумно хочется вновь вступить со мной в словесный поединок или просто поострить за счёт моих… вновь обретённых слабостей, то будь добра, отложи это занятие на более подходящее время. Или, — он слегка наклонил голову, — выбери иную тему. Погода, к примеру, обещает быть отвратительной и завтра. Но Рози не отступала. Напротив, её удивление сменилось азартом охотника, наконец учуявшего долгожданный след. Она подошла ближе, нарушая его привычную дистанцию, и заглянула ему в глаза, пытаясь найти в них привычный стальной блеск насмешки. Не нашла. — Ну уж нет, — сказала она твёрдо, и её голос приобрёл ту мягкую, но неумолимую настойчивость, с которой она когда-то вытаскивала из него правду о его ночных «прогулках». — Удивительно! Молчишь, как рыба, когда я касаюсь этой струны. Раньше ты минимум отпускал какую-нибудь витиеватую чушь про «эфемерность человеческих привязанностей». — Она скрестила руки, и на её лице появилось выражение торжествующего понимания. — Так она таки добралась до тебя, да? По-настоящему. Не как жертва сделки. Шарлотта сумела просочиться сквозь все твои бронированные люки и засоры. И теперь ты не просто заинтересован. Ты… привязан. Она выждала паузу, давая словам достичь цели. Аластор не отрицал. Он просто стоял, смотря куда-то мимо неё, в тени бутика, и его лицо в полумраке казалось странно беззащитным без своей обычной, яркой, ничего не значащей улыбки. Это молчание было для Рози полным, исчерпывающим ответом. — Чёрт побери, Ал, — прошептала она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала настоящая, неподдельная радость, смешанная, тем не менее, с тревогой. — Ты же понимаешь, во что это может вылиться? Эдем, Змеи… Ты впускаешь в свою игру не пешку, а целую королеву. И королева эта играет по своим правилам, на своей доске. Ты уверен, что готов к таким последствиям? Или тебя это уже не волнует? Синнер перевёл взгляд на подругу. В её глазах, обычно полных язвительной снисходительности или материнской заботы, он теперь видел беспокойство. И это касалось его. Он довольно часто делился с ней многим — больше, чем с кем-либо ещё в этом городе, больше, чем считал возможным для себя в принципе. Она знала о первом убийстве, о происхождении его «кодекса», о тех тёмных уголках его прошлого, куда не заглядывал никто, кроме, пожалуй, Чарли. Он доверял ей. Но всегда были границы. Чётко очерченные им самим в их прошлых беседах. И самая неприкосновенная из них касалась его внутреннего мира — тех хаотичных чувств, что начали шевелиться в нём с появлением Шарлотты. Раньше любое касание этой темы вызывало мгновенную, жёсткую оборону. Теперь же, стоя на том берегу, где он уже признал свою привязанность самому себе, разговор казался не просто возможным, а необходимым. Логичным. Хоть и открывать все карты, все глубины своего нового, пугающего одержимого спокойствия, он всё равно не собирался. Обдумав это за долю секунды, он закатил глаза с преувеличенным, театральным видом, как будто уступая её назойливости. — За время моего относительного отсутствия в твоём царстве бархата и сплетен, произошло довольно много событий, дорогая, — пояснил он, и его голос приобрёл тот оттенок лёгкого, почти шутливого повествования, за которым он часто прятал что-то серьёзное. — К примеру, ваш маленький эксклюзивный клуб, осведомлённый о моих… ночных занятиях, недавно пополнился на одно весьма значимое лицо. Рози замерла. Её рука непроизвольно поднялась и прикрыла рот, сглаживая жест леди, но не в силах скрыть шок. Глаза расширились. — Так значит она знает? — выдохнула Ашер, и в её голосе не было осуждения, только потрясение. — Ты… рассказал ей? Сам? — И да, и нет, — Аластор снял очки, и без них его лицо казалось странно обнажённым, моложе. Он протёр стёкла о рукав рубашки неторопливым, ритмичным движением, глядя на свет лампы сквозь хрусталь. — Чарли сама догадывалась. Я… подкидывал ей намёки, играл с этой мыслью довольно продолжительное время. А после, — он надел очки обратно, и мир снова обрёл чёткие, безопасные грани, — она всё же задала прямой вопрос, когда подозрения перешли в уверенность. Я не стал отрицать. Было бы глупо и… несправедливо по отношению к её проницательности. Он подошёл к стулу, где висел его пиджак, и снял его с медленной, почти церемониальной плавностью. — Так что в эту игру, — продолжил он, надевая пиджак и поправляя плечи, — мы играем уже вдвоём. И не думаю, что по этому поводу стоит испытывать беспокойство. Более того, у меня теперь есть некоторые… договорённости о границах и правилах с… — Эдемом, — закончила за него Розалинд, не дожидаясь окончания. Её голос был ровным, но в нём читалось знание. Аластор замер на полпути, застёгивая пуговицу. Он медленно поднял взгляд, и на его лице появилось редкое, подлинное недоумение. А затем, как по мановению волшебной палочки, его фирменная улыбка вернулась — но на этот раз она была вдвое острее, тоньше и холоднее обычного. В уголках его глаз собрались лучики морщинок, но в них не было веселья. — Кажется, — проговорил он с лёгкой, ледяной задумчивостью, — у нашего многоуважаемого бармена язык отрос до совершенно непозволительной длины. Интересно, он ему не мешает? Особенно в его столь важной работе? Рози махнула рукой, отмахиваясь от его тона, но в её жесте читалась и доля защитительного раздражения за Хаска. — Успокой свой сарказм, дорогой. Хаскёр не болтливый сплетник. Он лишь вскользь обронил, что ты заключил с Люцифером Магне какую-то сделку — суть её или предмет обсуждения мне неизвестны. — Она прищурилась. — И судя по твоей реакции, это не просто формальность. Это что-то серьёзное. Что-то, что заставило тебя… легализоваться при Эдеме. Аластор раздражённо скривился, но улыбка его чуть смягчилась, приняв свой привычный, широкий и ничего не значащий вид. Ярость в сторону Хаска, как раскалённый уголёк, была отложена в сторону для последующего «обсуждения». — Выяснилось, что проницательный Эдем всё же в курсе относительно моей… второй профессии, — продолжил он, поправляя манжеты. — Хотя я, признаться, был склонен полагать, что столь специфическое досье он не удосужился завести или, по крайней мере, не хранит в активной памяти. Рози усмехнулась, и в её глазах вспыхнуло знакомое Аластору выражение «я же тебе говорила». — Крайне наивно с твоей стороны, даже трогательно, — заметила она с лёгкой, но едкой иронией. — В конце концов, ты действуешь под его крышей, в паре миль от его особняка. И даже выполнил для него тот деликатный заказ. Забыл? Синнер на язвительный комментарий лишь пожал плечами, делая вид, что это незначительная деталь. — Touche, дорогая. Однако, учитывая количество подчинённых, активов и проблем, которые вертятся вокруг его империи, я полагал разумным усомниться, что он помнит личность каждого, кто марает руки в его интересах. Особенно такого… свободного агента, как я. — Ты особый случай, Аластор, — напомнила Розалинд, и её голос приобрёл оттенок серьёзности. — Не у каждого криминального лорда Луизианы в арсенале числится персональный, неподконтрольный маньяк, о котором шепчется весь город. Ты не просто наёмник. Ты… феномен. И феномены имеют привычку привлекать внимание тех, кто сидит на вершине. Она скрестила руки на груди и облокотилась боком о резную дубовую панель стены, всем видом показывая, что не отпустит его без ответов. — Значит, границы и обязательства, да? — напомнила она, возвращаясь к сути. — Могу понять Люцифера. Единственная дочь, наследница всего, начинает близко общаться с радийной знаменитостью, которая по совместительству является тем самым Карателем. Любой отец, даже Эдем, запаниковал бы и потребовал гарантий. Но вот что удивительно, — она прищурилась, — так это то, что ты согласился пойти на сделку. На какие-то правила. На обязательства. Какая выгода могла перевесить твоё патологическое отвращение к ошейникам, даже символическим? Аластор смотрел на неё, и его улыбка стала чуть более настоящей, чуть менее защитной. — Или… — медленно протянула Рози, ловя изменение в его выражении. — Или. — кивнул Синнер, подтверждая её невысказанную догадку. Розалинд мягко улыбнулась, и в этой улыбке было столько материнской нежности, что Аластору на мгновение стало не по себе. — И давно ты такой? — спросила она. — О чём это ты? — Аластор выгнул бровь, делая вид, что не понимает. Но притворство было слабым, почти прозрачным. — О том, что ты явно наконец понял, что именно тобой движет в этой истории, — прошептала Рози. Она не стала называть слово. Она уважала эту границу, но дала понять, что видит всё. — Давно? Аластор усмехнулся, и этот звук был сдавленным, почти смущённым. — Пара дней, — признался он, отводя взгляд к тлеющим углям в камине. — Не больше. — Поразительно, — выдохнула Рози, качая головой. — Я думала, ты будешь отрицать это до последнего. До скончания веков. Могла предположить что угодно — новую манию, особо изощрённую игру, — но чтобы ты так… смирился. Признал. Это… Радиоведущий закатил глаза с преувеличенным раздражением, чтобы скрыть ту странную смесь облегчения и уязвимости, что кольнула его в груди. — Пожалуйста, не начинай, Рози. Не превращай это в сентиментальную мелодраму. Это просто… новый набор переменных в уравнении. Сложный, но интересный. Всё. Ашер кивнула, и в этом кивке была целая вселенная понимания. Она подняла руки в небольшом, умиротворяющем жесте, давая знать, что с этим конкретным, болезненным вопросом покончено. Она не станет давить. Не сейчас. — Полагаю, Шарлотта не в курсе… твоего нового, столь ясного для тебя самого… понимания, — предположила она, уже отворачиваясь и возвращаясь к стойке. Её пальцы потянулись к гросбуху, чтобы аккуратно внести новую рубашку, которую он только что надел, в его вечный, нескончаемый счёт. Аластор не ответил, занятый тем, что будто бы с величайшим вниманием разглядывал узор на портьере. Его молчание было громким и красноречивым. Рози подняла глаза от книги, взгляд её стал острым, как булавка. — И ты говорить явно не станешь, — констатировала она уже не вопросом, а усталым утверждением. — Есть дела поважнее подобных… сентиментальных излияний, дорогая, — отмахнулся Синнер, и его голос приобрёл тот самый, лёгкий, пренебрежительный оттенок, который он использовал, чтобы отгородиться от всего, что считал слабостью. — Планы, враги, заговоры. Весь этот увлекательный хаос, который ты так любишь наблюдать со стороны. Но на этот раз его бархатная отговорка не сработала. Рози недовольно хмыкнула, и ручка в её руке на мгновение замерла, оставляя точку на безупречной странице. — Ох, брось, Аластор, — сказала она, и в её голосе не было привычной снисходительности, а было почти материнское раздражение. — Я на эту дешёвую позёрскую чушь не куплюсь. Не после того, что я только что видела и слышала. — Она ткнула ручкой в сторону его лица, хотя он и не смотрел на неё. — Я прекрасно понимаю, где здесь собака зарыта. Понимаю, почему ты, человек, который ненавидит даже намёк на контроль, пошёл на сделку с Эдемом. И понимаю, что именно за чувство теперь живёт в тебе на законных правах. Так что не корми меня этой чепухой про «дела поважнее». Важнее этого у тебя сейчас ничего нет. Аластор улыбнулся шире, и эта улыбка была уже не смущённой, а классической, отполированной до блеска — щитом и оружием одновременно. — Если ты действительно всё понимаешь, дорогая Рози, то будь добра прекратить задавать вопросы, на которые и так прекрасно знаешь ответ, — ответил он весело, и в его голосе зазвучали знакомые ноты упрёка. — Твои попытки сделать из меня домашнего питомца, нуждающегося в исповеди, крайне трогательны, однако, увы, бесполезны. — Он заложил руки за спину, приняв позу лектора. — В конце концов, как ты сама постоянно любишь мне напоминать, ты знаешь меня многие годы. Пора бы уже запомнить раз и навсегда: лезть ко мне в душу я не позволяюдаже тебе. Рози вздохнула — долгим, глубоким вздохом человека, который смиряется с неизбежным. Она закрыла гросбух с тихим стуком. — Ладно, сдаюсь. Молчи сколько душе угодно. Прячься за свои стены, — недовольно бросила она, но в её тоне не было обиды, лишь усталая констатация. — Раз не хочешь говорить об этом, тогда расскажи о другом. Как Шарлотта? — Её голос стал мягче, заинтересованнее. — В последний раз я её видела здесь в четверг, прямо перед тем, как всё пошло наперекосяк. Она выглядела… — Рози на секунду задумалась, подбирая слово, — …крайне угрожающе. Холодной. Острее бритвы. Почти как сам Эдем в его худшие моменты, если не жутче. Она в порядке сейчас? Или эта вся история с Билокси и отцом её окончательно доконала? Аластор при упоминании четверга ощутил лёгкий, холодный укол где-то под рёбрами. Перед глазами мгновенно всплыл не только его собственный, полный тревоги телефонный разговор с Хаском в ту ночь, но и куда более яркая, неприятная картина: он, входящий в её гостиную двое суток спустя, и она — бледная, с лихорадочным блеском в глазах, стоящая в центре хаоса из собственных мыслей, на грани полного истощения. Он быстро отогнал это изображение, но осадок остался. — Полагаю, что сейчас да, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намёка на ту бурю заботы и ярости, что клокотала в нём тогда. — Однако почему именно такой вопрос, Рози? Тебя что-то беспокоит? — Все в «Эдеме», кто имеет к нему хоть какое-то отношение, в курсе о её… особенностях, дорогой, — вздохнула Ашер, сложив руки на стойке. Её взгляд стал отстранённым, погружённым в воспоминания. — О её наследственности. О Лилит. О том, что бывает, когда давление становится непосильным, и эта хрупкая внутренняя плотина даёт трещину. — Она перевела взгляд на Аластора, и в её глазах читалась не праздная любопытность, а практическая, тяжёлая забота. — Полагаю, такая эмоциональная встряска, публичный провал её первого крупного дела, да ещё и столь жёсткий, публичный разнос от самого Люцифера… Всё это должно было повлиять на неё куда сильнее, чем на кого-либо другого на её месте. Радиоведущий кивнул, и кивок этот был не резким, а обдуманным, согласным. Он подошёл к лампе, провёл рукой по абажуру, едва касаясь ткани. — Сейчас всё в порядке, — подтвердил он спокойно, и в его голосе не было привычной бравады или отстранённости. Была простая, плоская констатация факта, которая, исходя от него, звучала как самое серьёзное заверение. — Неделя началась для неё с работы. Она встречалась с отцом, чтобы обсуждать дальнейшие шаги. — Он слегка повернул голову, чтобы поймать её взгляд краем глаза. — Приступ прошёл. Она вернулась в себя. И, судя по всему, нашла в себе силы не просто оправиться, а… извлечь из ситуации определённые выводы. Стратегического характера. Он не стал вдаваться в детали. Не рассказал о двух днях молчания, о своём вторжении в её дом, о том, как он участвовал в её своеобразном выздоровлении. Но в его немногословии, в этой скупой фразе «вернулась в себя», для Рози, знавшей его почти десятилетие, стояли целые тома. Она увидела, как его плечи, обычно натянутые, как тетива, слегка расслабились. Уловила ту тень облегчения, которая лежала под слоем его обычной невозмутимости. — Стратегического характера, — повторила Рози, и её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. — Ну что ж… значит, удар не сломал её. А закалил. Или дал новый материал для обработки. — Она помолчала, глядя на его спину. — И ты в этом помог. Не притворяйся, что это не так. Вижу по тебе. Аластор не стал ни подтверждать, ни отрицать. Он просто стоял, глядя на лампу, позволяя тишине говорить за него. И в этой тишине, в этом молчаливом признании своей роли, Рози нашла ответ, который искала. И, возможно, это немного успокоило её тревожное сердце. За окном, нарушая вечернюю тишину переулка, послышался низкий, уверенный гул мотора и мягкий скрип тормозов замедляющегося автомобиля. Аластор не обернулся, не придав этому значения. Но Рози, стоящая лицом к витрине, сделала это за него. — Помяни черта, — усмехнулась она, узнав за стеклом длинный, чёрный, как смоль, силуэт Cadillac DeVille. Машина была не просто дорогой; она была заявлением. И заявлением очень конкретного человека. — В нашем случае почти буквально. На этот раз Синнер обернулся. Он медленно, почти лениво развернулся на каблуках и устремил свой взгляд за окно витрины, заставленное манекенами в элегантных шляпках. Из-за руля вышел сам Люцифер Магне. Он обошёл машину с той же небрежной, но абсолютно уверенной весёлостью, когда думал, что рядом нет посторонних, и открыл пассажирскую дверь. Из салона, словно тень, выскользнула Шарлотта. Уличный фонарь выхватил из темноты её фигуру в тёмном пальто и на мгновение осветил её лицо. И Аластор увидел то, как она сияла от радости. Не искусственной светской улыбкой, а тем мягким, внутренним светом облегчения и тихого торжества, который бывает после трудной, но успешно завершённой битвы. Но что удивило его ещё больше — так это выражение лица самого Люцифера. Великий Эдем, обычно носивший маску либо ледяного безразличия, либо эксцентричной веселости, сейчас выглядел… просто счастливым. Умиротворённым. Он что-то сказал дочери, и та, кивнув, улыбнулась в ответ. Затем он обнял её — не коротким, формальным объятием, а крепким, отеческим, задержавшись на секунду, — и оставил короткий, нежный поцелуй ей на лбу. После этого он сел обратно за руль, и тяжёлый автомобиль плавно тронулся с места. Чарли, однако, в бутик заходить не спешила. Она осталась стоять на тротуаре, закутавшись в пальто, и смотрела, как красные задние огни Кадиллака растворяются в темноте переулка. Аластор наблюдал за ней, и его собственная улыбка, до этого игриво-язвительная, стала теплее, почти нежной. Он понял, к чему всё идёт. — Чего она ждёт? — уточнила Рози, которая, прикрывшись полупрозрачной шторой, тоже с интересом наблюдала за сценой. — Отец уехал, холодно. Почему не заходит? — Ждёт, когда отец окончательно скроется из виду, чтобы спокойно покурить, — с лёгким, понимающим смешком сказал Синнер. Его взгляд не отрывался от её одинокой фигуры. — Люцифер, при всей своей осведомлённости, не знает об этой мелкой, дурной привычке своей безупречной дочери. Предпочитает считать её невинной от всех пороков. — Его пальцы нашли в кармане брюк плоский серебряный портсигар. Лёгкий щелчок в тишине бутика прозвучал как вызов. Он повернулся к Рози, уже направляясь к двери. — Если позволишь, дорогая, то я пойду встречу нашу очаровательную наследницу, — объявил он, и в его голосе зазвучали отчётливые ноты предвкушения. — И будь любезна… избавь меня от твоей пытливой слежки через окно. У нас, полагаю, есть что обсудить без лишних глаз. Рози довольно усмехнулась, скрестив руки. Её взгляд скользнул от него к одинокой фигуре за окном и обратно. — Постараюсь, — пообещала она с преувеличенной серьёзностью. — Но ничего не обещаю. Старая привычка — наблюдать за интересными спектаклями. А этот, — она кивнула в сторону окна, — обещает быть явно не худшим. Она встретилась взглядом с Аластором, и в его глазах она прочла не шутливое предупреждение, а что-то более твёрдое, почти просьбу о приватности. Она вздохнула, смягчаясь. — Ой, ладно, ладно! — махнула она рукой, отворачиваясь и делая вид, что снова погружается в свои учётные книги. — Иди уже. Только не простудитесь оба на этом проклятом ветру. И скажи ей, что у меня для неё есть новое платье на примерку. Когда ей будет удобно. Аластор кивнул, уже отворяя дверь. Колокольчики звякнули пронзительно и весело, разрезая густую тишину бутика и выпуская его в объятия прохладной, влажной ночи. Воздух пахнет выстиранным дождём асфальтом, далёким угольным дымом и сладковатой гнилью опавших листьев. Шарлотта чуть вздрогнула от внезапного звука и обернулась, её плечи напряглись на мгновение, прежде чем она узнала силуэт в дверном проёме. Заметив Синнера, её лицо, уже смягчённое улыбкой после разговора с отцом, озарилось снова — теперь свет стал другим, более тёплым, более личным. Уличный фонарь ловил золотые искорки в её карих глазах. — Господин Магне благополучно удалился? — шутливо осведомился радиоведущий, плотно прикрывая за собой дверь. Лёгкий скрип петель и окончательный щелчок замка отсекли уютный свет бутика, оставив их вдвоём в синеватом сумраке переулка. Сам вопрос был формой признания, что он видел её прибытие. — Только что свернул за угол, — ответила девушка, бросив последний, чисто автоматический взгляд в темноту в конце улицы, как бы убеждаясь, что хвостовых огней действительно не видно. Затем она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то озорное, почти вызывающее. — Что, следил за мной? Сидел у окна, как кот, выслеживающий воробья? — Ни в коем случае, — отозвался Аластор, делая к ней пару неторопливых шагов. Расстояние между ними сократилось до интимного. Он чуть склонился, и его губы, холодные от вечернего воздуха, мягко коснулись её щеки, оставив мимолётное, но безошибочно тёплое пятно. Запах его одеколона, кожи и свежего табака смешался с её вишнёвыми духами. — Просто вышел подышать. А твоё сияющее лицо, дорогая, само по себе является красноречивым отчётом. Полагаю, встреча прошла… плодотворно? Чарли, слегка дезориентированная внезапной нежностью в таком публичном, хоть и пустынном месте, на мгновение замерла. Лёгкий румянец, невидимый в полумраке, но ощутимый как прилив тепла, пробежал по её коже. Однако она не отстранилась. Наоборот, её улыбка стала ещё шире, увереннее. — Да, — выдохнула она, и в её голосе звенело давно забытое облегчение и торжество. — Всё прошло… замечательно. Даже лучше, чем я надеялась. Отец не просто выслушал. Он одобрил основную идею. И дал мне карт-бланш на разработку, со всеми необходимыми ресурсами. Синнер удовлетворённо кивнул, как мастер, чей ученик блестяще сдал экзамен. Он извлёк одну сигарету, ловко закурил. Оранжевый огонёк от зажигалки осветил его хищные скулы и непроницаемые стёкла очков на долю секунды. Затем он прикурил и ей, прикрывая пламя ладонью от ветра. Их взгляды встретились в этом маленьком, ритуальном круге света. — Есть, однако, пара аспектов, — сказала Шарлотта, сделав первую, глубокую затяжку и выпустив струйку дыма в холодный воздух. Её голос приобрёл деловой, слегка озабоченный оттенок. — Он согласился только на жёстких условиях. Во-первых, он будет лично контролировать весь процесс. Вносить правки. Фактически, будет со-руководителем операции. — Она посмотрела на Аластора, пытаясь уловить его реакцию. — А во-вторых, мне нужен не просто план. Мне нужен безупречный план Б. На каждый возможный сбой. «После Билокси», — процитировала она слова отца, — «стоит всегда иметь отходные пути». — Резонно, — согласился Аластор после короткой паузы, сделав затяжку. Дым вырвался из его губ в виде ровного, пепельного кольца, которое тут же разорвал ночной ветерок. — Что касается запасного плана — это азбука любой сложной операции. Рад, что Люцифер настаивает на этом. Доказательство того, что он мыслит как стратег, а не просто как разгневанный папаша. — Он повернул к ней голову, и свет фонаря упал на его очки, скрывая глаза. — Однако, контролю со стороны самого Эдема… признаюсь, я не испытываю безмерной радости. Его присутствие в деталях — это дополнительные переменные. Дополнительный источник… возможного трения. Шарлотта понимающе кивнула, придерживая сигарету двумя пальцами. Она знала, что он имел в виду под «трением». Не просто разногласия в тактике, а ту самую, едкую личную неприязнь, что висела в воздухе между её отцом и Синнером. — Не беспокойся на этот счёт, — сказала она, и в её голосе зазвучала та твёрдая, уверенная нота, которую она использовала в деловых переговорах. — Я не планирую устраивать совместные советы с вами двумя в одном помещении. Это было бы контрпродуктивно для всех, включая мои нервы. Работать с отцом я буду отдельно. Консультироваться с тобой — отдельно. Я буду… связующим звеном и фильтром. — Жаль, — с искренним, почти обидным разочарованием в голосе проговорил Аластор, и его улыбка растянулась, приняв тот самый, хищно-весёлый оскал, который обычно предвещал чьи-то неприятности. — Я тайно надеялся понаблюдать за тем, как на лице многоуважаемого Эдема каждые пять минут сменяются оттенки недовольства. Особенно когда он будет видеть мою улыбку. Это могло бы стать моим новым любимым развлечением. Шарлотта фыркнула, выпуская дым, и этот звук был полон смеси exasperation и невольной нежности. — Именно поэтому, пожалуй, я и воздержусь от подобных гениальных идей о совместном планировании, — заявила она, делая ещё одну затяжку. — Мне и так хватает стресса. Не хватало ещё, чтобы вы оба, как два кота на заборе, начали друг другу глотки перегрызать прямо при мне. Или, что ещё хуже, пытаться переиграть друг друга в тонкостях диверсии, превратив операцию в поле для выяснения, чей план хитрее. — Она бросила на него взгляд, полный предупреждения и скрытого веселья. — Я хочу поймать «Ви» и наказать Змея, а не стать судьёй на вашем личном турнире по чванству. Аластор засмеялся — тихим, бархатным, довольным смехом, который редко можно было услышать от него на улице. — О, дорогая, ты так прекрасно нас понимаешь, — прошептал он, наклоняясь чуть ближе, так что их плечи почти соприкоснулись. — Но, будь уверена, если я и буду с кем-то соревноваться в хитрости, то это будет не Люцифер Магне. — Его взгляд скользнул по её лицу, и в нём промелькнуло что-то тёплое и опасное одновременно. — И, говоря о деталях… о чём именно ты договорилась? Какие у нас временные рамки? Шарлотта сделала последнюю затяжку, затем раздавила окурок каблуком. — Временные рамки пока что условные, — ответила она, поворачиваясь к нему. — Отец дал доступ ко всем архивам по кооперативу. Моя задача — изучить их досконально и разработать саму «утечку» для «Ви». Это должна быть идеальная имитация небрежности, случайной находки. На это уйдёт неделя, может, больше. — Она посмотрела на него, её взгляд был твёрдым, уверенным. — Одновременно мы с отцом займёмся подготовкой кооператива: эвакуацией ценностей, заменой персонала на наших людей, расстановкой сил. Это наша с ним часть работы. Она сделала павзу, чтобы её следующий вопрос прозвучал чётко. — Но план Б… — она слегка нахмурилась. — Отец потребовал безупречный запасной вариант на любой сбой. Эвакуацию всех наших людей при любом раскладе, кроме идеального. Сохранение кооператива как актива. Это та часть, где мой аналитический ум упирается в стену возможных катастроф. Мне нужен кто-то, кто мыслит… всеми возможными вариантами краха. Кто способен продумать не только успех, но и десятки путей к провалу, чтобы их избежать. — Она смотрела на него прямо. — Мне нужна твоя помощь, Аластор. Только с планом Б. Со всеми остальными компонентами — утечкой, логистикой, силами на месте — разберёмся мы с отцом. Аластор слушал, его лицо оставалось невозмутимым, но в уголках рта дрогнула тень уважительной улыбки. Её чёткое разделение обязанностей, её понимание его специфических талантов и, одновременно, её решимость держать бразды основной операции в своих руках вместе с Люцифером — всё это говорило о том, что она не просила его взять на себя всё. Она просила его быть специалистом. Экспертом по катастрофам. Это была роль, которая ему не просто подходила — она льстила его самолюбию. Он медленно докурил свою сигарету и отбросил окурок. — План Б, — произнёс он, и в его голосе зазвучала та самая, холодная, методичная нота, что бывала, когда он разбирал досье на будущую жертву. — Хорошо. При одном условии: ты предоставишь мне все вводные. Не только схемы местности и списки людей. Мне нужно будет понимать каждый шаг вашего основного плана. Каждую деталь утечки, каждый час графика, каждую задействованную единицу. Потому что план Б — это не отдельная история. Это зеркало, искажённое кошмаром. Чтобы его создать, мне нужно видеть оригинал целиком. Он наклонился чуть ближе, и его взгляд стал пронзительным даже сквозь стёкла очков. — Я не буду вмешиваться в ваши решения с Эдемом. Но я должен их знать. Все. Без исключений. Только тогда я смогу построить для вас аварийный люк, который действительно сработает, когда всё полетит в тартарары. Согласна? — Согласна, — кивнула она твёрдо. — Завтра утром у меня будут все документы по кооперативу. Как только мы набросаем план действий, я передам тебе всю информацию. — Идеально, — Аластор улыбнулся шире, и эта улыбка была лишена обычного сарказма, она была деловой, почти партнёрской. Внутренне он одобрил её распределение ролей. Это было не только разумно, но и стратегически удобно для него. Пока Шарлотта будет погружена в архивы и координацию с Люцифером, у него освободится время. Время, которое он намеревался потратить на более личный проект: выслеживание и подготовку к визиту к Валентино Вальдесу. Мысль об этом вызвала в нём знакомое, сладкое предвкушение. Он бросил короткий, оценивающий взгляд в сторону тёмного окна бутика, за которым, он не сомневался, Рози если и не прилипла ухом к стеклу, то уж точно наблюдала за их силуэтами в сумраке. Мысль о её всевидящем оке вызывала в нём смесь раздражения и привычной снисходительности. — Время ещё не слишком позднее, — сказала Магне, взглянув на тонкие стрелки своих наручных часов. Она слегка наклонила голову, и её взгляд, полный внезапной, чуть наигранной усталости, скользнул по тёмному, усыпанному редкими звёздами небу. — Как ты смотришь на предложение спуститься в бар? — Она повернулась к нему, и в её глазах, несмотря на усталость, играл живой, приглашающий огонёк. — Мне определённо нужен хотя бы один бокал вина после сегодняшнего. После бесконечных вариаций на тему «ты точно в порядке?» и тирады извинений от отца, которые длились добрых полчаса. Мой запас терпения нуждается в дозаправке. Аластор задержал взгляд на её лице, читая подлинную потребность в короткой передышке, в моменте нормальности перед предстоящей бурей планирования и мести. Идея спуститься в «Riddles» была не лишена привлекательности. Там будет тихо в понедельник вечером. Там будет Хаск, чей многословный промах ещё предстояло обсудить. И там будет уединённый уголок, где он сможет наблюдать за ней, за тем, как напряжение постепенно покидает её плечи. — Бокал вина в компании, которая не станет спрашивать о твоём самочувствии, звучит как единственно разумное завершение дня, — согласился он, делая элегантный жест рукой в сторону переулка, где располагался черный ход, ведущей в подвал. — После тебя, дорогая. Только давай поспешим, пока наша заботливая хозяйка не решила присоединиться с очередной порцией непрошеных жизненных советов для меня. Его тон был лёгким, но в нём сквозила та самая, едва уловимая готовность разделить с ней этот маленький, сиюминутный побег от реальности. Они прошли в переулок и Синнер отодвинул тяжёлую дверь, откуда потянуло знакомым запахом полированного дерева, старого виски и тайны. В баре царила особая, почти музейная тишина, что бывает в понедельник вечером, когда основная жизнь ещё не успела перетечь из рабочих кабинетов в места отдыха. Воздух, густой от запахов вчерашнего табака, воска и выдержанного алкоголя, казалось, замер в ожидании. За стойкой никого не было — лишь стройные ряды бокалов, отсвечивавших в свете бра, и полки с бутылками, стоящие как немые стражи. Хаска нигде не было видно. Вероятно, бармен предпочёл сделать тактический отход в подсобку или на кухню пока в зале не было ни души. Аластор помог Шарлотте снять пальто с той автоматической, почти рефлекторной галантностью, которая стала для него естественной в её присутствии. Тяжёлая ткань мягко соскользнула с её плеч, и он аккуратно повесил его на стойку рядом с собственным пиджаком. — Я так понимаю, ты всё же последовала моему совету и представила идею как собственную, дорогая? — уточнил он, когда они подошли к стойке. Его голос звучал тихо, но в нём не было проверки — только подтверждение. Шарлотта кивнула, и её взгляд на мгновение стал отсутствующим, уйдя куда-то внутрь себя. В её глазах, в лёгком напряжении вокруг рта, Аластор уловил тень какой-то внутренней, быстротечной борьбы. Что-то вроде внезапного осознания, открытия, которое коснулось её и так же быстро было спрятано под привычным слоем самообладания. Это мелькнуло и исчезло, словно рыба, мелькнувшая в тёмной воде. Любопытство кольнуло его, острое и цепкое, но он подавил его. Сейчас не время. Вместо этого он огляделся, его хищный слух уловил лишь тихий скрип где-то в глубине заведения — вероятно, дверь подсобки. — Судя по всему, наш многоуважаемый Хаскер почуял угрозу на горизонте и предпочёл совершить стратегическое отступление в свои владения, — заметил Аластор вслух, и в его бархатном голосе зазвучала знакомая, ядовитая веселость. Он постучал костяшками пальцев по полированной стойке, словно вызывая дух отсутствующего бармена. Шарлотта непонимающе выгнула бровь, опершись локтем о стойку. — У тебя к нему дело? — спросила она. — Он тебе что-то должен? — Нечто более ценное, чем деньги, — ответил Аластор. — Воспитательная беседа. В духе нашего светского круга, разумеется. — Он повернулся к ней, и его улыбка стала острее. — Как ты сама метко заметила не так давно, наш бармен обладает поразительным талантом плохо скрывать любую информацию. Видимо, за время моего относительного отсутствия, он совсем забыл все мои рекомендации о том, как следует держать рот на надёжном замке. Особенно когда речь заходит о делах, которые его напрямую не касаются. Он произнёс это легко, но в его глазах, пойманных Шарлоттой, промелькнула холодная искорка настоящего недовольства. Это было не просто раздражение из-за сплетен — это было нарушение его правил, его безопасности. И безопасности её, что было теперь для него важнее. — Он рассказал Рози о моей беседе с Эдемом, — добавил Аластор, уже не скрывая причины своего раздражения. Его пальцы провели по гладкому дереву стойки. — Не вдаваясь в детали, к счастью, но сам факт… показателен. Напоминание о дисциплине, полагаю, не повредит. Чарли чуть помолчала, наблюдая, как под гладкой маской сарказма в глазах Аластора тлеют угли подлинного, холодного недовольства. Это был редкий проблеск — видеть, как его профессиональная, почти параноидальная осторожность задевается таким бытовым, человеческим промахом, как болтливость подчинённого. И в этом контрасте между масштабом его тайной жизни и этой мелкой досадой было что-то… забавное. Она усмехнулась, лёгкий, почти неслышный звук, и, не говоря ни слова, обошла стойку барной стойки. Её движения были уверенными, будто она делала это каждый день. Она оглядела полки, нашла высокий бокал для вина и короткий стакан для виски, поставила их на полированную столешницу с тихим стуком. Синнер, наблюдая за её самоуверенными действиями, выгнул бровь. Вид её, хозяйничающей за его стойкой в его баре, был одновременно вызывающим и невероятно привлекательным. — Что тебя развеселило, дорогая? — спросил он, скрестив руки на груди и прислонившись к стойке с другой стороны. — Вид моего праведного гнева? — Забавно, — сказала она, не глядя на него, наклоняясь и извлекая из потаённого ящика под стойкой ту самую бутылку выдержанного виски, что хранилась там исключительно для Аластора. — До того как я узнала о твоём… хобби, ты никогда не говорил о таких вещах так открыто. О «воспитательных беседах», о необходимости «держать рот на замке». — Она налила золотистую жидкость в стакан, добавила пару кубиков льда щипцами и с лёгким стуком поставила его перед ним. — А теперь… — она подняла на него взгляд, и в её карих глазах искрилась смесь нежности и иронии, — теперь это звучит так просто, так буднично. Как обсуждение погоды или расписания поездов. Это веселит. И, признаюсь, это немного непривычно. Она повернулась к нему спиной, обратив внимание на полки с винами, её пальцы скользнули по этикеткам в поисках подходящего бордо. Аластор сделал глоток виски, позволив огненной теплоте распространиться по груди, смывая остатки раздражения. Его взгляд приковался к её спине, к изящной линии плеч под тёмной тканью платья, к тому, как она тянется на носках к высокой бутылке на верхней полке. Её пальцы не доставали несколько сантиметров. Беззвучно, подобно коту, он обошёл стойку и оказался прямо за ней в тот момент, когда она, собравшись с силами, сделала ещё одно усилие. Его рука протянулась поверх её головы, пальцы обхватили горлышко нужной бутылки раньше, чем её собственные. Чарли замерла, почувствовав тепло его тела за своей спиной, его руку, проскользнувшую так близко к её лицу. Она медленно обернулась, и её нос почти столкнулся с его грудью. Она подняла голову. Перед ней было его лицо — но не то, которое она видела минуту назад. Его улыбка теперь была не саркастичной, не деловой. Она была широкой, открытой, невероятно довольной и живой. Глаза за стёклами очков сияли чистым, ничем не омрачённым весельем, тем редким, что бывало у него, когда он находил что-то по-настоящему забавное или… когда его ловкость и своевременность приводили его именно туда, куда он хотел. Он держал бутылку вина, как трофей, глядя на неё сверху вниз, и всё его существо излучало торжествующую, почти мальчишескую радость от того, что он её опередил. Они стояли так близко в тишине пустого бара, что она чувствовала тепло его дыхания, смешанное с запахом виски и его одеколона. И всё, что она могла сделать, — это смотреть на это сияющее самодовольством лицо и чувствовать, как её собственное сердце делает нелепый, захлёбывающийся прыжок где-то в горле. Синнер чуть опустил руку с бутылкой, и Шарлотта, поддавшись естественному импульсу, протянула свою, ожидая, что он просто передаст ей добычу. Но Аластор не упустил возможности превратить простой жест в маленькую, изящную игру. В тот момент, когда её пальцы были в сантиметре от стекла, его рука с лёгкостью фокусника взмыла вверх, снова подняв бутылку в воздух, туда, где она уже никак не могла её достать, даже встав на цыпочки. Он смотрел на неё сверху вниз, и его сияющее, довольное лицо теперь было окрашено откровенной, озорной насмешкой. Игра была для него так же естественна, как дыхание. — Да, — протянул он, делая вид, будто только что вёл глубокомысленную беседу, а не просто дразнил её, как кошка мышку. — Пожалуй, такие… открытые, будничные беседы с тобой о моей работе в качестве Карателя — это нечто новое. Для меня тоже, если уж на то пошло. Он сделал крошечный шаг вперёд, сокращая и без того минимальное расстояние между ними. Бутылка всё ещё была высоко в его руке, а его свободная ладонь легла на стойку по обе стороны от неё, мягко заключая её в пространстве между своим телом и полированным деревом. — Но разве это плохо, дорогая? — спросил он, и его голос опустился до интимного, заговорщицкого шёпота, который, казалось, вибрировал в тихом воздухе бара. — Разве не удобнее? Не… честнее? Раньше это была тайна, стена, театр. А теперь… — он слегка наклонил голову, и его губы почти касались её уха, — теперь это просто ещё один факт обо мне. Как цвет моих глаз или моя неприязнь к сладкому. Ты знаешь. Ты приняла. И это знание позволяет нам говорить о «воспитательных беседах» и «замках на ртах» так же просто, как о погоде. Разве это не освобождает? В его словах не было ни тени сожаления об утраченной тайне. Было лишь странное, почти торжествующее принятие этой новой реальности, где его самая тёмная часть была не скрыта, а просто… известна ей. И в этом знании он находил не уязвимость, а новую форму силы и близости, которая была теперь дороже любой тайны. Шарлотта на его двойную игру отреагировала лишь лёгким, чуть недовольным сужением глаз — молчаливым упрёком, который он, разумеется, с удовольствием проигнорировал. Зажатая в тесном пространстве между его телом и твёрдой кромкой барной стойки, она была лишена возможности для драматичного жеста или отступления. Её протест был вынужденно минималистичным. — Допустим, освобождает, — согласилась она, её голос прозвучал ровно, но в нём читалась тень упрямства. Она снова бросила взгляд на бутылку, а затем вернула его к его улыбающемуся лицу, пойманному в ловушку его собственного веселья. — Я ведь и не спорю. Я лишь констатировала факт: это забавно. И непривычно. — Не в силах устоять, она снова потянулась к бутылке, её пальцы скользнули по гладкому стеклу, но Аластор с лёгкостью отодвинул её ещё дальше по стойке, за пределы её досягаемости. Этот неудавшийся захват вызвал на его лице ещё более широкую, торжествующе-озорную улыбку. — Ал! — воскликнула она со смешком, в котором смешались раздражение и невольная потеха. — Брось играться! Если Хаск вдруг выйдет и увидит… — То будет молчать, как рыба, и крепко держать рот на замке, — закончил за неё Синнер, его бархатный голос звучал убедительно и немного зловеще. — Он, кажется, почувствовал перспективу нашей предстоящей… беседы и добровольно лезть на рожон не станет. Более того… — он медленно, почти невесомо провёл ладонью по её талии, ощущая изгиб тела под тонкой тканью платья. Его прикосновение было тёплым, властным и бесконечно отвлекающим. — Что, собственно, он здесь увидит, Чарли? Аластор наклонился ещё ближе, и его губы почти коснулись её виска. Его шёпот был горячим и игриво-опасным. — Будущую хозяйку «Эдема»? Или просто девушку, которая пытается — и пока что безуспешно — отобрать у своего кавалера бутылку вина? — Он позволил своему дыханию коснуться её кожи. — В любом из этих сценариев, дорогая, ему будет разумнее сделать вид, что он слеп, глух и вообще отсутствует на рабочем месте. Что, — он отстранился на сантиметр, чтобы поймать её взгляд, полный вызова, — по-моему, он уже и сделал. Мы здесь одни. И бутылка, — он наконец взял её в руку и с лёгким звоном поставил прямо перед ней, — как и всё остальное, в конечном счёте, всё равно окажется твоей. Просто иногда путь к цели… стоит немного продлить. Чтобы лучше оценить сам процесс. Шарлотта сдалась под его непрекращающимся, игриво-властным напором, и Аластор услышал довольно шумный, полный капитуляции вздох, что вырвался из её груди. Это был не вздох раздражения, а скорее признание поражения в этой маленькой, абсурдной битве. Он тихо, сдержанно рассмеялся — низкий, довольный звук, который вибрировал у неё в ухе, — а его руки, лежавшие на её талии, стали более уверенными, более властными в своём прикосновении. Они не просто касались — они утверждали. — Что? Слова кончились, мисс Магне? — уточнил он, и в его шёпоте звенела откровенная издевка. Он отклонился назад, ровно настолько, чтобы видеть её лицо. — А как же драгоценное вино? Оно стоит прямо перед тобой, в зоне досягаемости. — Он кивнул в сторону бутылки, которая теперь мирно стояла на стойке в сантиметре от её руки. — Бери. Клянусь, я не стану больше мешать. Разве что… немного. Но Чарли не потянулась за бутылкой. Её рука оставалась неподвижной на полированной поверхности стойки. Всё её внимание, кажется, было поглощено не вином, а тем, что происходило внутри неё. Она чувствовала нарастающий, почти физический жар, подступающий к щекам, окрашивающий её кожу в тот предательский румянец, который она ненавидела. И ощущала это странное, головокружительное чувство провала — будто почва под ногами превращалась в зыбкий песок, и она медленно, но неотвратимо погружалась в пропасть его чар, его присутствия, его абсолютной, гипнотической уверенности. Аластор взглянул в её глаза, поймав этот момент полной, смущённой утраты контроля. И в ответ его лицо озарилось той самой, широкой, хищно-довольной улыбкой, которая означала одно: он знал. Он видел. И это доставляло ему невыразимое наслаждение. — Тебе нравится издеваться, не так ли? — уточнила Шарлотта, стараясь вновь облечь свой голос в сталь, вкрапить в него ноты ледяного недовольства. Но сейчас это получалось с трудом. Слова звучали чуть хрипло, чуть прерывисто, лишённые своей обычной убедительной силы. Они больше походили на слабый, почти беспомощный протест, который лишь подчёркивал её положение. Он наклонился снова, и его губы оказались в опасной близости от её уха, его дыхание обжигало кожу. — Издеваться? — прошептал он, и в его голосе звучала фальшивая, театральная обида. — О, дорогая, какое грубое слово. Я не издеваюсь. Я… изучаю. Наслаждаюсь. Ценю. — Каждое слово было отдельным, тёплым касанием к её сознанию. — Мне нравится наблюдать, как твой безупречный контроль даёт трещины. Как сталь в твоих глазах плавится, превращаясь в… нечто более интересное. Мне нравится, что это я вызываю эту реакцию. И я прекрасно знаю, — он сделал паузу, давая словам достичь самой глубины, — что тебе, в какой-то тёмной, запретной части души, это тоже нравится. Признайся. Хотя бы себе. Его рука скользнула с её талии на спину, прижимая её чуть ближе, стирая последние миллиметры дистанции. Он просто держал, утверждая своё присутствие, своё право быть причиной этого сбоя в её системе. И в тишине бара, под его пристальным, всезнающим взглядом, Шарлотте было почти невозможно отрицать ту опасную, сладкую правду, что таилась в его словах. Она осторожно, почти с робостью, которая так контрастировала с её обычной уверенностью, протянула руку к его лицу. Её пальцы замерли в воздухе в сантиметре от дужек его очков, в немом вопросе. — Можно? — прошептала она тихо, её голос был чуть глуше обычного, почти хриплым. Она игнорировала его требование о признании, но сам этот жест, это желание снять последний физический барьер между ними, было красноречивее любых слов. Это было подтверждением его власти, его права видеть её уязвимой — и её права видеть его без защиты. Синнер усмехнулся медленно, глубоко, и это было не просто движение губ. Это было движение всей его сущности, удовлетворённой и торжествующей. Его глаза, скрытые за стёклами, чуть прикрылись, веки опустились на долю секунды, словно у хищника, получающего наслаждение от покорности своей добычи. Ему нравилось, что она просила разрешения. Что даже в этом моменте сдачи она соблюдала его границы, признавая его контроль. Это было слаще любого поцелуя. — Можно. — позволил он, и его голос прозвучал низко, бархатно, как обещание чего-то большего. Её пальцы, наконец коснувшись холодного металла, сняли очки с предельной осторожностью, будто имели дело с хрустальной вазой. Она сложила дужки и положила их на барную стойку рядом с бутылкой вина. Звон стекла о дерево прозвучал невероятно громко в тишине. И вот он стоял перед ней без своей привычной защиты. Его глаза, теперь полностью открытые, были поразительными — тёмно-карими, почти чёрными, с редкими янтарными искорками вокруг зрачков. Они были не просто глазами. Они были ловушками, бездонными и всё видящими. И сейчас в них не было насмешки. Была только тягучая, гипнотическая интенсивность, всё внимание сосредоточенное на ней. Он не моргнул. Он просто смотрел, позволяя ей видеть всё: и холодный расчёт, и жгучую заинтересованность, и то странное, тёплое одобрение, которое он испытывал к её смелости. Его улыбка смягчилась, потеряв часть своей хищной остроты, но от этого стала лишь опаснее. Теперь она была не маской, а открытой книгой его удовольствия от её капитуляции и своего собственного доминирования. Одна его рука, всё ещё лежавшая у неё на спине, медленно, целенаправленно провела по позвоночнику вверх, к тому самому, чувствительному месту между лопатками, которое, как он уже эмпирически выяснил, вызывало у Шарлотты лёгкую, почти неконтролируемую дрожь. В то же время его другая рука поднялась к её лицу. Большой палец, тёплый и чуть шершавый, медленно, с преувеличенной заботой провёл по её раскалённой щеке, от скулы до линии челюсти, ловя на себе всё её внимание. — У тебя температура, дорогая? — спросил он с тем же довольным, тихим смешком, что звучал как мурлыканье большого кота. Его палец задержался на её горячей коже, подчёркивая его слова. — Каждый раз краснеешь, словно в первый. Будто я какой-нибудь неопытный паж, а не… — он наклонился чуть ближе, и его губы почти коснулись её уха, — …не тот, кто знает каждую твою реакцию наизусть. Это очаровательно. И очень показательно. Его прикосновение было одновременно и лаской, и допросом, и демонстрацией власти. Он не просто констатировал факт её смущения — он наслаждался им, растягивал этот момент, превращал её физиологическую реакцию в очередное доказательство своего влияния на неё. И в то же время в его голосе, в его взгляде без очков, читалась неподдельная, почти болезненная увлечённость этим самым смущением. Это была его самая изощрённая и самая личная игра. — Просто ты умудряешься каждый раз выбивать меня из колеи, — ответила Магне, тяжело вздохнув. Её взгляд, пойманный в ловушку его пристального внимания, пытался отыскать тень его очков на стойке, но находил только его обнажённые, пронзительные глаза. — Ты сводишь всё к… опасной игре, даже когда мы просто стоим в баре. А сейчас это всё ещё и приправлено тем, что в любую секунду из-за этой двери, — она кивнула в сторону подсобки, — может появиться Хаск. Или Рози спустится, чтобы «случайно» что-то проверить. Это добавляет… нервозности. Её признание было вымученным, но честным. Она не пыталась отрицать эффект, который он на неё производил, лишь объясняла его сложностью обстоятельств. Но Аластор видел глубже. Он видел, как её грудь поднимается и опускается чуть быстрее обычного, как пульс бьётся у неё на шее, там, где кожа была особенно тонкой и уязвимой. — Ох, — прошептал он, и его палец снова медленно провёл по линии её челюсти, заставив её сглотнуть. — А тебе не хочется прерываться? — уточнил он, и в его голосе зазвучала откровенная, почти неприличная веселость от того, что он затронул самую суть. — Ты говоришь о нервозности, о возможности быть застигнутой врасплох… Но, моя дорогая Чарли, — он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись, и его шёпот стал горячим и влажным, — скажи честно. Тебе не хочется, чтобы я останавливался. Не так ли? Всё это напряжение, эта «нервозность»… разве она не является частью нашей игры? Ты боишься быть пойманной… или боишься, что этот момент закончится, и я отступлю, оставив тебя наедине с этим неутолённым… любопытством? Он не ждал словесного ответа. Его рука на её спине опустилась ниже, к основанию позвоночника, прижимая её к стойке, но не слишком сильно — ровно настолько, чтобы она чувствовала его силу и своё собственное положение. Это был и вопрос, и утверждение одновременно. Он знал её достаточно, чтобы понимать: опасность, риск, игра на грани — всё это было для неё не чуждо. Это было в её крови, в её наследственности. И он, мастер опасных игр, предлагал ей самую интригующую из всех — игру с ним, где ставкой была не только страсть, но и контроль, и та самая, хрупкая грань между публичным и приватным. Он замер, давая своим словам повиснуть в густом, табачном воздухе бара, впитывая каждую микроскопическую реакцию на её лице. Её губы слегка приоткрылись, будто для ответа, но звук так и не сорвался. Это молчание было для него громче любого «да». Её глаза, широко раскрытые, отражали его собственное отражение — и в них читалась не паника, а смешанный коктейль из возмущения, смущения и той самой, запретной, лихорадочной азартности, которую он в ней подозревал. — Видишь? — прошептал он, и его голос стал ещё тише, ещё интимнее, превратившись в голое лезвие, скользящее по её нервам. — Ты даже не можешь это отрицать. Потому что это было бы ложью. А ты, — он коснулся кончиком пальца её нижней губы, — так ненавидишь ложь. Особенно когда она адресована самой себе. Его палец задержался там на мгновение, ощущая лёгкую дрожь, а затем медленно опустился, скользнул по её шее, остановившись у ключицы, где под кожей отчаянно стучал пульс. — Этот бар, эта возможность быть застигнутыми… это не помеха, Чарли. Это приправа. Острая, пикантная. Она заставляет каждое прикосновение быть в тысячу раз острее, каждый взгляд — значительнее. Мы оба это знаем. И оба наслаждаемся этим тонким, дрожащим балансом на краю. — Его рука на её спине снова задвигалась, медленно, гипнотически, выписывая невидимые узоры на ткани её платья. — Так что давай не будем притворяться, что мы ждём, пока Хаск наконец обретёт храбрость выглянуть. Давай признаем… что мы ждём, пока у нас кончится терпение ждать его. Аластор не делал резких движений. Он просто держал её в этом напряжённом, заряженном статикой пространстве, где каждый вдох был слышен, где тепло их тел смешивалось в невидимое облако, а возможность чужого взгляда висела над ними, как дамоклов меч, лишь усиливая остроту каждого момента. Он дразнил её не действием, а самой этой паузой, этой невыносимой, сладкой неопределённостью, в которой единственной определённой вещью было его властное присутствие и её собственная, предательская реакция на него. — Так что же, дорогая? — выдохнул он ей прямо в губы, его дыхание смешалось с её. — Ты хочешь, чтобы я остановился? Или ты хочешь, чтобы я… продолжил доказывать свою точку зрения? Его палец на её ключице всё ещё чувствовал бешеный ритм её сердца, будто пытаясь усмирить его одним лишь прикосновением. — Молчание — это тоже ответ, — прошептал он, и в уголках его рта сыграла знакомая ей по прежним играм усмешка. — Но такой… двусмысленный. Позволь мне его интерпретировать. Он медленно, невероятно медленно, наклонил голову, сокращая и без того ничтожное расстояние между их лицами. Его губы прошли в миллиметре от её щеки, ощущая исходящее от неё тепло, затем скользнули к уголку её рта. Он целовал не её губы, а пространство рядом с ними, дразнящее, обжигающее призрачным касанием. — Я считаю, что твоё молчание говорит: «Продолжай». Оно говорит: «Докажи, что ты прав». Оно говорит, что эта «нервозность»… — он снова коснулся губами её кожи, чуть ниже уха, заставив её содрогнуться, — …это не страх быть пойманной. Это азарт от того, что мы можем быть пойманными, но выбираем игнорировать эту возможность. Ради этого. Его рука на её спине притянула её ещё на сантиметр ближе, пока их тела не соприкоснулись по всей длине. Он чувствовал каждую линию её фигуры через тонкие слои ткани. Его другая рука поднялась и погрузилась в её короткие волосы у затылка, мягко, но неумолимо направляя её лицо к своему. — Ты любишь контроль, Чарли, — прошептал он, и теперь его губы вибрировали прямо над её. — Но в такие моменты… тебе нравится, когда его у тебя отбирают. Понемногу. Изящно. И оставляют тебе ровно столько, чтобы ты могла притворяться, что всё ещё держишь нити. Это наша игра, и мы оба так хорошо в неё играем. И наконец, после этой бесконечной, мучительной прелюдии из слов и намёков, он позволил своим губам коснуться её. Это не был стремительный, страстный поцелуй. Это было медленное, властное, исследующее соприкосновение. Он как бы пробовал её на вкус, наслаждаясь каждой секундой, каждым мелким вздрагиванием её губ в ответ. Он не торопился, растягивая момент, зная, что каждое мгновение ожидания, каждый миг, когда она не знала, коснётся ли он её снова или отступит, лишь усиливает эффект. Он оторвался на волосок, оставив её губы слегка приоткрытыми, её дыхание сбившимся. — Видишь? — выдохнул он, его собственное дыхание тоже было неровным, что выдавало его, несмотря на весь контроль. — Никто не пришёл. Мир предоставил нас самим себе. Потому что мир понимает… что некоторые игры слишком важны, чтобы их прерывать. И прежде чем она успела что-либо сказать, сделать или даже полностью осознать его слова, он снова захватил её губы своими, на этот раз с чуть большей настойчивостью, чуть большей уверенностью, но всё ещё сохраняя ту же сладкую, дразнящую медлительность, что сводила её с ума. Он целовал её, как человек, который знает, что имеет на это право. И в этом поцелуе не было ничего случайного — только чистое, сконцентрированное наслаждение властью, близостью и той опасной игрой, что они вели на краю чужого внимания. Руки Чарли, до этого лежавшие безвольно на стойке, наконец сдались. Они поднялись и скользнули на его шею, пальцы запутались в вьющихся каштановых прядях у его затылка. Это был не просто жест — это была капитуляция, принятие, разрешение. И в ответ на это Аластор позволил себе едва уловимый, победный вздох прямо ей в губы, прежде чем углубить поцелуй. Он мягко, но уверенно обхватил её талию обеими руками, и одним плавным, сильным движением приподнял её, усадив на высокую, полированную поверхность барной стойки. Теперь она оказалась на одном уровне с ним, их глаза встретились. Её взгляд был затуманенным, губы слегка распухшими от его поцелуев, но в глубине всё ещё тлела искра осознания ситуации. — Ал, — тихо, почти стыдливо вздохнула Магне, когда ладонь мужчины, тёплая и твёрдая, мягко, но настойчиво отодвинула её колено в сторону, расчищая ему пространство, чтобы встать вплотную между её ног. Она почувствовала холодный край стойки через тонкую ткань платья и тепло его тела, заполнившее всё освободившееся пространство. — Нас… нас действительно могут увидеть… — прошептала она, но в её голосе не было силы протеста. — Я не собираюсь переходить ту грань, за которой нам понадобится действительно беспокоиться о свидетелях, дорогая, — успокоил он её, его губы оторвались от её рта и опустились на линию её челюсти, а затем на чувствительную кожу шеи. Каждый поцелуй был медленным, влажным, оставляющим после себя горячий след. — Я просто… пользуюсь моментом уединения в полной мере. Наслаждаюсь тем, что ты здесь. И что ты отвечаешь. — Его голос, звучавший у неё на шее, был низким, бархатным, полным самодовольства. Он сделал паузу, его губы замерли у её ключицы. — Однако… если тебя действительно так беспокоит призрачная возможность быть прерванной, — продолжил он, и в его тоне появилась лёгкая, насмешливая серьёзность, — я, конечно, могу прекратить. Ради твоего душевного спокойствия. И он сделал вид, что отстраняется. Не резко, а всего на сантиметр, ослабив хватку на её талии и начав отводить голову. Это была чистой воды провокация, тест, игра. Но он не успел отдалиться и на полшага. Пальцы Шарлотты, всё ещё запутанные в его волосах, не отпустили его. Напротив, они вцепились крепче, слегка потянув его голову назад к себе, к своей шее. Это был ясный, невербальный, абсолютно откровенный ответ. Аластор замер на мгновение, ощущая это дерзкое движение. И тогда из его груди вырвался низкий, глубокий, довольный смех. Вибрация этого звука прошла через всё его тело и передалась ей. — Так я и думал, — прошептал он, и в его голосе не было удивления, только торжествующее, ласковое признание её лицемерия. — Все твои протесты, дорогая… они просто для галочки. Чтобы потом можно было сказать себе, что ты «пыталась» быть благоразумной. И больше не церемонясь, он снова притянул её к себе, теперь уже полностью игнорируя её половинчатые возражения. Его поцелуи на её шее стали настойчивее, а рука, лежавшая на её талии, скользнула выше, к её спине, прижимая её к себе так, чтобы между ними не осталось и намёка на воздух. Он наслаждался каждым её вздохом, каждым содроганием, каждой уступкой, зная, что в этой игре на грани приличия и приватности он снова одержал верх. И что она, в глубине души, рада этому. Он вернулся к её лицу, его губы снова нашли её, но на этот раз поцелуй был не исследовательским, а победным, властным, полным осознания своей власти. Его пальцы крепче вцепились в её волосы, направляя её голову под нужным ему углом. И в этот момент он с удовлетворением отметил лёгкое, почти неконтролируемое подрагивание её ног, обёрнутых вокруг его бедер. Это было физическое доказательство её возбуждения, столь же откровенное, как и учащённое дыхание. Правды ради, он и сам слегка забылся в своей же собственной игре. Резкий, знакомый вкус её губ, смешавшийся со слабым привкусом её помады и дыма, её мягкий стон, заглушённый его поцелуем, её тело, податливо отзывающееся на каждое его прикосновение — всё это заводило его ничуть не меньше. В нём самом пробуждался тот самый, долго дремавший голод, который он игнорировал, погружаясь в дела и планы. Острая, почти физическая потребность, пульсирующая где-то внизу живота, напоминала, что он не просто манипулятор или стратег. Он был мужчиной, а она — женщиной, чьё присутствие сводило его с ума. Последней каплей стали тёплые пальцы Чарли, которые коснулись ворота его рубашки и отстегнули верхнюю пуговицу. Однако, двигаться дальше действительно не стоило. Как бы ни чесались руки сорвать с неё это чёртово платье прямо здесь, на холодной стойке, разум, вечно бдительный и холодный, напоминал о реалиях. Бар, пусть и находящийся под его негласной протекцией и её будущим влиянием, всё же не был спальней. Здесь были запахи, звуки, и потенциальные глаза. Риск был мал, но он существовал. И позволить себе потерять голову настолько… было слабостью. Недопустимой слабостью. Синнер тяжело, с явным усилием вздохнул, разрывая поцелуй. Хотелось растянуть этот момент, выжать из него каждую каплю, каждую секунду близости. Потому что с момента того проклятого провала в Билокси, с её срывом, с днями напряжённого планирования… ему чертовски не хватало контакта. Не просто её присутствия, а именно этого — физического, животного подтверждения их связи, её отдачи, её уязвимости перед ним. Он не задумывался об этом ранее, его внимание было поглощено заботой, стратегией, защитой. Но сейчас, когда опасность пусть и не полностью миновала, и они оказались в этом пузыре тишины, голод стал ощутим, почти болезненный по своей интенсивности. Он осторожно оторвался от её раскрасневшегося, запрокинутого лица, и его взгляд столкнулся с её глазами. Они были не просто замутнёнными — они были тёмными, глубокими, полными вожделения, которое он знал и в себе. Её зрачки расширились, почти съев радужку, а веки тяжело опускались. Она смотрела на него не как наследница Эдема, а как женщина, которая была на волосок от того, чтобы полностью забыть обо всём на свете. Видимо, не я один желаю продолжения, — промелькнула у него мысль, и в ней не было удивления, только новое, обострившееся чувство ответственности и нежности. Он видел её потребность, зеркальную его собственной, и это делало его голод ещё более острым, но и более управляемым. Он не мог позволить себе сорваться. И не мог позволить сорваться ей — не здесь, не так. — Тише, дорогая, — сказал он шёпотом, его голос был низким, успокаивающим, но в нём всё ещё дрожали отзвуки недавней страсти. Его большой палец медленно, почти с нежностью, провёл по её раскалённой щеке, а затем скользнул к её губам, стирая следы своего поцелуя и её помады. — Ты же сама говорила, что нас могут увидеть. — Он тихо, сдавленно посмеялся, и этот смешок был полон самоиронии и странной, разделённой вины. Он наклонился и оставил короткий, почти невинный поцелуй у неё на виске, глубоко вдохнув знакомый, вишнёвый аромат её духов, смешавшийся теперь с запахом их обоих — кожи, возбуждения, табака. — А ты вместо того чтобы меня послушать, только раздразнил, — хрипло парировала Чарли, но в её голосе не было настоящего упрёка. Она понимала игру. И, как он, понимала, что переступать черту здесь и сейчас было бы ошибкой. Её руки всё ещё лежали на его шее, но хватка ослабла. Аластор прикрыл глаза на мгновение, наслаждаясь близостью, ароматом, ощущением её тела в своих руках. Когда он снова открыл глаза, в его взгляде читалась та самая, знакомая ей смесь расчёта и искреннего удовольствия. — Должен ли я был тебя послушать? — протянул он, растягивая слова, будто обдумывая философскую дилемму. — Возможно. — Он слегка отклонился, чтобы лучше видеть её лицо. — Послушал ли я? — Он снова помолчал. Его губы растянулись в беззастенчиво-провокационную улыбку, которая не оставляла сомнений. — Нет. Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнули искорки чистого, ничем не разбавленного веселья от собственного непослушания. — Нравится ли мне быть трудным? — Он расплылся в ещё более широкой, ни о чём не жалеющей улыбке, которая обнажала его ровные зубы и делала его лицо на удивление молодым и живым. — Определённо. Шарлотта, наблюдая за этим маленьким спектаклем самодовольства, чуть пришла в себя. Напряжение постепенно спадало, замещаясь теплой, усталой нежностью. Она рассмеялась — тихим, смущённо-счастливым смешком — и уткнулась лицом в его плечо, в дорогую шерсть его пиджака, чувствуя, как смех сотрясает её тело, а вместе с ним уходит и последняя дрожь возбуждения. Синнер в ответ лишь крепче обнял её, позволив этому смеху раствориться в ткани его одежды. Затем, мягко, но уверенно, он подхватил её под коленями и спиной, аккуратно опустил с барной стойки, поставив на ноги. Но не отпустил. Вместо этого он снова заключил её в объятия, уже более спокойные, но не менее властные, прижимая к себе так, чтобы она чувствовала его сердцебиение, всё ещё учащённое, но теперь более ровное. — И кто в итоге проиграл в этой игре? — подала голос Шарлотта, уже из-под его подбородка. Она подняла на него взгляд, и её карие глаза прищурились с лёгким, озорным вызовом. — Ты явно тоже не в выигрышной позиции. Взгляни на себя. Она имела в виду его растрёпанные волосы, которые она сама и взъерошила, его распахнутый воротник рубашки, его собственное дыхание, ещё не пришедшее в норму. Он был так же «разобран», как и она. Аластор закатил глаза с преувеличенным презрением к такому примитивному аргументу, но не стал отрицать. Он лишь фыркнул. В этот момент Шарлотта довольно потянулась, как кошка на солнце, и поднявшись на цыпочки, оставила короткий, нежный поцелуй у него на щеке, прямо под скулой. Это было простым, тёплым, почти бытовым жестом, который почему-то заставил его сердце сделать острый, неуклюжий перекат в груди. — Что ж, — прошептала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Похоже оба проиграли. Или оба выиграли. Зависит от точки зрения. Он смотрел на неё, на это сияющее, слегка помятое лицо, на её улыбку, в которой не было ни капли сожаления. Пока он стоял, погружённый в странное, тёплое оцепенение, Шарлотта уже вернулась к первоначальной цели. Она взяла в руки ту самую, долгожданную бутылку вина и с деловым видом принялась обшаривать пространство за стойкой, наклоняясь, чтобы заглянуть за ряды бутылок, в поисках штопора. — Ничья, — наконец согласился он, и в его голосе прозвучала редкая, неприкрытая уступка. Он ловко выудил из-под стойки, из потаённого ящика, серебряный штопор и протянул его ей, но не отдал, задержав в воздухе. — Позволишь открыть бутылку, дорогая? Или ты намерена довести свой рейд самостоятельностью до конца? Шарлотта передала ему вино с лёгким, почти благодарственным кивком. Аластор принял бутылку, и его движения снова обрели ту изящную, ритуальную точность, что была ему свойственна. Штопор вонзился в пробку с тихим хрустом, и через мгновение он с мягким, удовлетворяющим хлопком извлёк её. Он налил тёмно-рубиновое вино в её бокал ровно до нужного уровня, затем поставил бутылку на стойку. Взяв свой стакан с виски, лёд в котором уже успел подтаять, превратив золотистую жидкость в бледно-янтарную, он сделал глубокий, обжигающий глоток. Пока тепло разливалось по желудку, его взгляд машинально скользнул к своему отражению в тёмном, зеркальном стекле полок за стойкой. Он увидел человека с растрёпанными, вьющимися волосами, с расстёгнутым воротником рубашки, с губ, с которых была стёрта помада. Его обычная, безупречная маска была скомкана и отброшена. Он выглядел… расслабленным, уязвимым, настоящим. Критическая часть его ума тут же включилась, оценивая, насколько заметна эта расслабленность для постороннего глаза. Но, к его собственному удивлению, беспокойства это не вызвало. Лишь лёгкое, отстранённое любопытство. — Правды ради, — сказала Чарли, сделав свой первый глоток вина и наблюдая за тем, как он изучает своё отражение, — так ты выглядишь ещё более привлекательно. Знаешь ли. Аластор медленно повернул к ней голову, оторвав взгляд от зеркала. Его глаза встретились с её, и в них появился не аналитический блеск, а тот самый, чистый, весёлый отблеск, который бывал, когда он находил что-то по-настоящему забавное. Её комплимент не смутил его — он его развлёк. — Аккуратнее с комплиментами такого рода, мисс Магне, — заметил он, поднимая свой стакан в лёгком, предостерегающем жесте. — Иначе ты рискуешь подогреть моё самодовольство до температур, опасных для окружающих. А уж его-то и без того сложно держать в приемлемых рамках. Шарлотта усмехнулась, её губы растянулись в той самой, озорной улыбке, которую он так любил провоцировать. Она сделала ещё один глоток вина, не спуская с него глаз. — А его можно подогревать? — подколола она, слегка наклонив голову. — Мне казалось, размеры твоего эго, мистер Синнер, — она передразнила его торжественный, радийный тон, — и так уже достигли космических масштабов. Есть ли там вообще место для дополнительного подогрева, или оно просто взорвётся от переизбытка самомнения? Аластор замер на секунду, его брови поползли вверх с преувеличенным изумлением, а затем он рассмеялся — коротким, бархатным, искренним смехом, который заставил его глаза сощуриться. — Каюсь, грешен, — ответил он с преувеличенно смиренным поклоном, но сарказм так и сочился из каждого слова. — Но, должен заметить, в твоём диагнозе есть один фатальный изъян, дорогая. — Он сделал шаг ближе, его взгляд стал игриво-пристальным. — Ты забываешь учесть, что наша гордыня, похоже, существует на одном и том же, весьма внушительном, уровне. Мы оба страдаем хронической, неизлечимой верой в собственную исключительность. Разница лишь в способах её проявления. Ты прячешь её под холодным анализом и стальной волей. Я… — он развёл руками, демонстрируя свой растрёпанный вид и широкую улыбку, — предпочитаю выставлять напоказ. Но суть, полагаю, одна. Так что обвинять меня в непомерных размерах эго, не учитывая собственных, — он прищёлкнул языком с фальшивым осуждением, — это, милая Чарли, признак самого что ни на есть чистого лицемерия. Или… очень избирательной памяти. — Et encore une fois tout enveloppé en sa faveur, — сказала Шарлотта, и её голос, произносящий чистый, безупречный французский, прозвучал с тем самым наигранным, театральным раздражением, которое выдавало её истинное настроение — скорее восхищённое, чем сердитое. Фраза висела в воздухе, изящная и колкая, как булавка. Аластор замер на миг, переваривая не только смысл, но и саму подачу — этот внезапный, безупречный переход на другой язык, этот лёгкий, аристократичный выверт её интонации. Это было ново. Это было восхитительно. И это было обращено прямо к его самолюбию. Затем из его груди вырвался новый смех — уже не короткий, а низкий, продолжительный, полный чистого, ничем не омрачённого удовольствия. Он звучал как признание поражения в этой словесной дуэли и одновременно как высшая форма победы — потому что её ответ был столь же виртуозен, сколь и его собственная выходка. Не говоря ни слова, он потянул её к себе, обвивая рукой её талию и прижимая к своему боку в нежном объятии. Это был жест глубочайшего, безмолвного одобрения. В этом прикосновении было: «Браво, дорогая.» — Touché, cher, — прошептал он ей в волосы, перейдя на французский и сам. — Mais avouez-le, vous adorez ce jeu. Tout autant que moi. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо, сияющее от смеха и этого маленького триумфа. И в его собственном взгляде не было ни тени досады — только искреннее, почти благоговейное наслаждение от того, что его партнёр по танцу так мастерски следует за каждым его пируэтом. Послышалась знакомая, тяжёлая, немного шаркающая поступь из глубины коридора, ведущего к подсобке. Звук был негромкий, но в гробовой тишине опустевшего бара он прозвучал как удар гонга. — Кажется, Хаск всё же освободился от своих «важных» дел, — сказал Аластор, его голос был тихим, почти невесомым, как будто он комментировал погоду. Прежде чем отпустить её из объятий, он наклонился и оставил короткий поцелуй у неё на виске — жест одновременно нежный и церемонный, ставящий точку в их приватном моменте. — Или, что более вероятно, пересилил животный страх перед предстоящей экзекуцией в пользу профессионального долга. Как трогательно. — Брось, — фыркнула Магне, мягко, но решительно отстраняясь от него и поправляя складки на своём платье. Её лицо быстро приобрело привычное, слегка отстранённое выражение, хотя лёгкий румянец всё ещё не сошёл со щёк. — Неужели ты и вправду собираешься устроить ему воспитательную беседу прямо сейчас? После всего… этого? Аластор сделал вид, что глубоко задумался, постукивая пальцем по своему стакану. На самом деле, сейчас он и вправду уже не был настроен на серьёзные выговоры или леденящие душу угрозы. Не после того, как она рассмеялась у него на плече, не после её французской колкости, не после всего этого странного, тёплого умиротворения, что осело у него в груди. Гнев рассеялся, как дым, уступая место чему-то более сложному и… снисходительному. Эта чертова женщина… — промелькнула у него мысль, и в ней была лишь нежность. Он понимал, с абсолютной, кристальной ясностью, что именно Шарлотта была причиной этого снисхождения. Её присутствие, её смех, сама её суть каким-то образом нейтрализовали его обычную, хищную потребность вводить дисциплину и держать всех на почтительном расстоянии. — Быть может… позже, — протянул он наконец, откидывая со лба непослушную прядь и начиная искать свои очки на стойке. Он нашёл их, аккуратно сложенные там, где она их положила. Надевая их, он почувствовал, как привычный, защитный барьер снова опускается на место, но теперь он казался тоньше, почти прозрачным. — Однако, — продолжил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые, язвительные нотки, хотя и приглушённые, — я не откажу себе в удовольствии сделать ему пару… замечаний. И, возможно, парочку изящных уколов для поддержания здорового тонуса наших рабочих отношений. Профилактика, так сказать. Чтобы в будущем его язык не отрос до совершенно неприличных размеров. Он бросил на неё быстрый, понимающий взгляд, в котором читалось: «Не беспокойся, я буду вести себя прилично. Ну, почти». И затем повернулся к появившемуся в дверном проёме мрачному силуэту Хаска, уже готовя на лице ту самую, невыносимо вежливую и смертоносную улыбку, которая была его визитной карточкой в таких ситуациях. Бармен вышел из подсобки, протирая руки тряпкой, и на мгновение замер в дверном проёме, словно олень, попавший в свет фар. Его хмурый, всегда недовольный взгляд столкнулся с двумя парами глаз: одной — с холодным, отполированным блеском за стёклами очков, другой — с тёплым, слегка смущённым сиянием. Шарлотта всё так же стояла за стойкой, на его привычном, священном месте, облокотившись на полированное дерево, а Аластор уже вернулся на своё место по ту сторону барной стойки, приняв позу непринуждённого гостя. — Хаскер, друг мой! — привычно раздражающе, с сахарной ядовитостью, поздоровался Синнер. Его улыбка была отполирована до зеркального блеска, но в ней не было прежней ледяной угрозы, только знакомая, язвительная весёлость. — Наконец-то ты озарил нас своим присутствием и гостеприимной аурой. Я уже начал подумывать, что мисс Магне сегодня полноценно займёт твоё рабочее место. И, должен признать, с неплохими перспективами. Чарли лишь закатила глаза, но улыбка не сходила с её губ. Она сделала глоток вина, давая Аластору насладиться его представлением. — Привет, Хаск, — сказала она просто, её голос был тёплым и обыденным, как будто они встретились в обычный день. Она плавно вышла из-за барной стойки, возвращая территорию её законному, хотя и мрачному, владельцу. Хаск промолчал первые несколько секунд, его взгляд быстро, как радар, просканировал ситуацию: её слегка помятый вид, его растрёпанные волосы, два почти допитых бокала на стойке, общую атмосферу, которая висела в воздухе гуще, чем запах старого виски. Его лицо не дрогнуло, но в глубине чёрных, уставших глаз что-то мелькнуло — не удивление, а скорее усталое, циничное понимание. Наконец он фыркнул, низкий, хриплый звук, похожий на запуск старого двигателя. — Вижу, — произнёс он одним словом, опуская тряпку на стойку. Его голос был как всегда — низким, лишённым эмоций, будто перетёртым гравием. — Развлекались. Это было не вопросом. Это было констатацией очевидного, высказанной с той прямотой, что граничила с грубостью. Он посмотрел на Шарлотту, и в его взгляде на мгновение проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее заботу, замаскированную под раздражение. — Устроились тут, пока меня не было. Как в своём доме. Затем он перевёл этот тяжёлый, оценивающий взгляд на Аластора. — А ты как обычно. Со своей лыбой довольной, — произнёс Хаск, и его голос был плоским, как поверхность могильной плиты. — Дела в гору пошли, видимо. Или просто ветер в голову надул. Синнер лишь шире, ещё довольнее улыбнулся, принимая этот «комплимент» как должное. Он наслаждался этой грубой прямотой — в ней была своя, особая честность. — Что поделать, друг мой, — парировал он с лёгким вздохом, будто взваливая на себя непосильную ношу. — Бармен отсутствует на рабочем месте в час пик. Приходится самостоятельно себя обслуживать, пока наш единственный и неповторимый профессионал тратит свои неоценимые навыки на… более важные занятия в подсобке. Более того, — он сделал театральную паузу, поправляя очки, — стоит заметить, что бар этот, как и всё наше скромное подпольное общество, в конечном итоге принадлежит мисс Магне. И что уж греха таить, как ты помнишь, дружище, я здесь не просто гость. Я… скромный инвестор. Так что моё право на самообслуживание в отсутствие персонала, полагаю, неоспоримо. Хаск ничего не ответил на этот поток бархатного сарказма. Он просто, с привычной, почти звериной молчаливостью, прошёл за барную стойку, оттеснив Аластора в сторону одним лишь движением плеча. Его руки, крупные и шершавые, привычно нашли бутылки. Без лишних слов он долил виски в стакан Аластора и вина в бокал Шарлотты, делая это с той же безразличной эффективностью, с какой зашивал раны или заметал следы. Затем он уставился на Шарлотту, и в его взгляде не было уже насмешки, только плоская, безэмоциональная проверка. — Последний раз, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень, — ты была готова разнести здесь всё в щепки. В порыве. — Он сделал небольшую паузу, давая ей вспомнить: тот вечер, когда она, бледная и дрожащая от ярости и страха, получила от него то самое письмо от Люцифера. — Как дела сейчас? Шарлотта чуть прикусила губу, чувствуя, как по щекам разливается знакомый, стыдливый жар. Она вспомнила себя той — почти невменяемой, на грани срыва, униженной провалом и отцовским гневом. Взгляд её на мгновение опустился на бокал с вином, а затем снова встретился с упрямым, тёмным взглядом бармена. — Сейчас… — начала она, и её голос был чуть тише обычного, но твёрд. — Сейчас всё в порядке, Хаск. Спасибо. — Она сделала глоток вина, как будто смывая остаточный привкус того унижения. — Мы… с отцом всё обсудили. Есть план действий. Хаск кивнул один раз, коротко, как солдат, принимающий донесение. Его взгляд скользнул к Аластору, стоявшему рядом, с его сияющей, всё понимающей улыбкой, а затем вернулся к Шарлотте. — План, — повторил он, и в этом одном слове прозвучало целое море скептицизма, тревоги и той самой, грубой заботы, которую он никогда не выражал иначе. — Ладно. Главное, чтоб не было, как в прошлый. И чтоб тебя снова в это дерьмо не затянули. Он проверил, все ли бутылки стоят на своих местах, беглым, выверенным взглядом, поправил несколько бокалов. Затем взял ту же самую тряпку и начал методично протирать уже и без того сияющую стойку, совершая привычные, успокаивающие ритуальные движения. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользнул в сторону Аластора, задержавшись на его самодовольной позе. — Значит, — сказал Хаск, не отрываясь от протирания одного и того же пятна, словно вспоминая что-то давно забытое. Его голос был таким же плоским, но в нём прозвучала новая, циничная нота. — Теперь я могу перестать ломать комедию с тем, что этот псих, — он кивнул в сторону Синнера едва заметным движением подбородка, — обычный постоянник? Вопрос был обращён в пространство, но адресован явно Шарлотте. Он вспоминал их последние, скупые разговоры с Аластором по телефону, ту необходимость скрывать от неё суть их «рабочих отношений» и истинную природу угроз. Шарлотта улыбнулась, и в этой улыбке было понимание и лёгкая, смущённая благодарность. Ей было ясно, что Хаск имел в виду — её осведомлённость о второй жизни Аластора и о его, Хаска, роли в этом. Весь этот нелепый спектакль с притворным раздражением и взаимными колкостями теперь терял смысл. — Да, — сказала Магне, её голос звучал тёпло и почти облегчённо. — Было бы неплохо прекратить этот… театр абсурда. Хотя, — она бросила быстрый, насмешливый взгляд на Аластора, который лишь сиял в ответ, — я сомневаюсь, что этот спектакль хоть чем-то отличается от реальности. В конце концов, без обид, Хаск, но скрываешь ты свою причастность крайне… — Посредственно, — закончил за неё Синнер, и его бархатный голос прозвучал с торжествующей, почти отеческой снисходительностью. Он отпил из своего стакана, глядя на бармена поверх стойки. — Твоё лицо, твоя привычка смотреть на меня так, будто я не радиоведущий, а проказа на твоём любимом бархате… Всё это, дорогой Хаскер, было кричаще очевидно для любого, у кого есть глаза и хотя бы зачатки аналитического мышления. А у нашей Шарлотты, — он сделал ей лёгкий, почтительный поклон, — его предостаточно. Хаск ничего не сказал на это. Он лишь остановился с тряпкой в руке и уставился на Аластора тем взглядом, который обычно предшествовал тираде из отборного мата. Но вместо этого он просто фыркнул — короткий, хриплый, полный глубочайшего презрения звук. — Посредственно, — повторил он наконец, произнося это слово так, будто это было самое оскорбительное ругательство в его лексиконе. — Ладно. Значит, можно не притворяться. — Он бросил тряпку в раковину с таким звоном, будто швырнул туда гранату. — Только это не значит, что он стал меньше меня бесить. Просто теперь я могу не пиздеть, что причина только в его роже. В тишине, последовавшей за этим заявлением, звук капающей из крана воды казался оглушительным. Хаск повернулся к ним, скрестив мощные, покрытые татуировками предплечья на груди. Его взгляд был прямым, честным и полным той самой, не поддельной, годами копившейся досады, что теперь не требовала маскировки. — Упоминая, — добавил Аластор, не теряя своего сияющего, абсолютно невозмутимого вида, — все живописные детали твоего недовольства, связанные с моими… вылазками. А также с теми неизбежными последствиями, которые тебе с таким изяществом приходится устранять. — Он сложил руки в изящный замок перед собой на стойке, как оратор, готовящийся к речи. — Дорогая, — обратился он к Шарлотте с фальшивым, преувеличенным сожалением, — боюсь, ты невольно обрекла и себя, и меня на непрекращающийся, нефильтрованный поток самых что ни на есть… колоритных грубостей в мой адрес. Теперь у нашего многоуважаемого бармена развязаны руки, а главное — язык. Шарлотта тихо засмеялась, и этот звук был тёплым, расслабленным, в нём не было ни капли напряжения. Она сделала ещё один глоток вина, наблюдая за их привычным, но теперь уже открытым противостоянием. — Как будто этого не было и раньше, — сказала она, улыбаясь. Её взгляд скользнул между ними. — Весь ваш диалог всегда строился на взаимных колкостях и угрозах. Просто раньше я не понимала всей… глубины подтекста. Хаск хмыкнул, коротко и хрипло. — При тебе, — выговорил он, глядя на неё, и в его голосе впервые за вечер прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего уважение или… благодарность за принудительное сдерживание, — я хотя бы держал себя в руках, да и Синнер тоже. Притворялся, что он просто засранец, а не повёрнутый с иглой и нитками в качестве оружия, который… — Он замолчал, не находя нужного слова, которое не было бы матом, и махнул рукой, будто отмахиваясь от целого роя неприятных мыслей. — Короче. Теперь ты знаешь. Значит, теперь он может не сдерживаться. И я тоже. Что, по-моему, ничем хорошим не кончится. Для моего спокойствия, в первую очередь. — Твоё спокойствие, друг мой, — вставил Синнер, подперев подбородок сложенными ладонями. Он медленно повернул к Хаску голову, и это движение было подобно повороту башни орудия. Его взгляд из-под стёкол очков внезапно утратил всю игривость, всю бархатную игру. Он превратился в ледяной, пронзительный луч, который, казалось, не просто смотрел, а сканировал бармена насквозь, выискивая малейшую трещину, малейший сбой. — В последнее время, что-то мне подсказывает, оно негативно сказывается на твоей… дисциплине. И, как следствие, на качестве работы. Воздух в баре, только что наполненный лёгким флиртом и циничным балагурством, мгновенно сгустился, стал тяжелее. Бармен моментально уловил смену атмосферы. Лёгкость и сарказм испарились, уступив место холодной, неумолимой оценке начальника, видящего промах. Хаск замер, его тяжёлые веки на мгновение прикрылись, когда он провёл крупной, шершавой ладонью по лицу, медленно потирая переносицу. Это был жест не стыда, а глубокой усталости и раздражения — на себя, на ситуацию, на этого чертового радиоведущего, который мог одним тоном превратить бар в зал суда. — Ты о Рози? — уточнил он, опуская руку. Его голос был ровным, без тени оправданий, но в нём прозвучало ясное понимание и готовая, солдатская покорность перед неизбежным разбором полётов. — Крайне проницательно, Хаскер, — саркастично похвалил его Аластор, не меняя своей расслабленной, но теперь смертельно опасной позы. Он наблюдал за барменом, как хирург наблюдает за показаниями приборов перед сложной, рискованной операцией. — Твоя способность связывать причину и следствие, пусть и с мучительным, минутным запозданием, всё же иногда проскальзывает. Радует. Шарлотта, наблюдающая за диалогом, перестала пить вино. Бокал замер у её губ. Она рассматривала Аластора с новым, пристальным, почти аналитическим вниманием. Сарказм его она слышала и раньше — направленный на неё, на отца, на врагов. Но эта конкретная интонация — плоская, ядовитая, лишённая даже намёка на игру или удовольствие от словесной дуэли, была для неё новой. В ней не было ни капли привычного наслаждения от остроумия. Это был чистый, концентрированный, леденящий упрёк, облечённый в бархатную, но оттого лишь более смертоносную упаковку. Она впервые видела их вдвоём не как бармена и завсегдатая, а как подчинённого и босса. И вид Аластора в этой роли — абсолютно спокойного, почти статичного, но излучающего безраздельную, тихую власть — завораживал и немного пугал. Это была другая грань его. Та, что отвечала за порядок в его тёмном мире. Синнер наконец оторвал взгляд от Хаска и коротко, почти машинально, взглянул на Чарли. При ней он действительно не собирался устраивать полноценную, унизительную экзекуцию. Уловив её пристальный, изучающий взгляд, он лишь бесшумно, почти незаметно вздохнул и вернулся к подчинённому, решив ограничиться ясным предупреждением. — Полагаю, мне нет нужды детально расписывать, насколько я не поощряю подобную… болтливость среди ограниченного круга доверенных лиц? — сказал он холодно. Его улыбка сейчас была лишь выцветшей маской, натянутой на каменное лицо, а глаза за стёклами обжигали чистым, безэмоциональным льдом. Бармен кивнул один раз, резко. Никаких «да, босс», никаких оправданий. Просто признание правила и принятие выговора. — Славно, — сказал Аластор, и в его голосе снова появилась тень того бархатного удовлетворения, но на этот раз оно было связано с восстановлением контроля, а не с игрой. Он допил остатки виски из своего стакана, поставил его на стойку с тихим, но весомым стуком. — В таком случае, думаю, нам в ближайшем будущем потребуется чётко обговорить… протоколы. Кому, какую информацию и в каком объёме ты можешь сообщать внутри нашего маленького, осведомлённого кружка. Чтобы впредь твоё желание поделиться новостями не пересекалось с моим желанием сохранить конфиденциальность. Напряжение, висевшее в воздухе тяжёлой, свинцовой завесой, моментально спало. Оно не рассеялось, а скорее отступило, уступив место привычной, хоть и натянутой, тишине бара. Хаск поднял взгляд с полированной стойки и перевёл его на Шарлотту, словно ожидая увидеть в её глазах осуждение, неловкость или, что хуже, жалость. Но Магне была спокойна. Её лицо было ясным, без тени замешательства. Она лишь улыбнулась, заметив, что к изучающему взгляду бармена добавился и взгляд Аластора — теперь уже снова завуалированный, но всё ещё внимательный. — Как я и говорила, — сказала она, делая последний глоток вина и ставя пустой бокал рядом с его стаканом. Звон хрусталя прозвучал мягко, почти примирительно. — Ваш спектакль мало чем отличается от реальности. Просто декорации стали прозрачнее. — Она посмотрела на Хаска, и в её взгляде не было упрёка, только понимание. — Хотя, надо признать, возьму на заметку: в будущем не стану пытаться выпытывать у тебя что-либо, Хаск. Ради твоего же здоровья и спокойствия. И… — её взгляд скользнул к Аластору, и в уголке её рта сыграла лёгкая, почти дерзкая усмешка, — во избежание непредвиденных вспышек гнева со стороны Ала. Синнер улыбнулся на этот раз мягче, почти по-домашнему. Лёд в его глазах растаял, сменившись тёплым, одобрительным блеском. Он оценил её такт, её способность принять эту мрачную сторону его мира без дрожи и в то же время мягко обозначить свои границы. — Думаю, у тебя, дорогая, в будущем не возникнет надобности выяснять что-либо через Хаскера, — сказал он, его голос снова приобрёл ту бархатную, уверенную текучесть. — В конце концов, ты можешь спросить всё у меня лично. И я возможно даже отвечу. Он поднялся со своего места, движение его было плавным, полным той самой, небрежной грации, что скрывала стальную волю. Он протянул Шарлотте руку, предлагая опору, чтобы спуститься со стула. Она тут же ухватилась за неё, её пальцы сомкнулись вокруг его ладони с той же уверенностью, с какой она держала бокал. — Нам пора, полагаю, — сообщил он, глядя на Магне тепло, но в его взгляде читалось и понимание усталости, которая начала проявляться в лёгкой тени под её глазами. — Не возражаешь, если я воспользуюсь привилегией и провожу тебя до дома? Уверен, ночной воздух пойдёт на пользу. Чарли не возражала. Она лишь мягко улыбнулась в ответ и кивнула. — Спасибо, Ал. — Повернувшись к барной стойке, она бросила короткий взгляд на Хаска. — Спокойной ночи, Хаск. И извини, что я здесь хозяйничала. Бармен ответил ей почти незаметным кивком, его каменное лицо смягчилось на долю секунды. Затем она взяла своё пальто, и Аластор помог ей надеть его, его пальцы на мгновение задержались на её плечах, прежде чем он отошёл к стойке за своим пиджаком и пальто. Пока Шарлотта, застёгиваясь, делала первые шаги к чёрному ходу, Аластор задержался на секунду. Он натянул пиджак, поправил воротник рубашки, провёл рукой по растрёпанным волосам, пытаясь вернуть им подобие порядка. Его движения были быстрыми, эффективными. — Я договорился с Рози о том, чтобы твои ближайшие смены взяла на себя Ниффти, друг мой, — сказал он, его голос был обращён к Хаску, который стоял, опершись о стойку, и наблюдал за ним. — Так что посвяти свободное время более насущным задачам. Сбору дополнительной информации по Билокси, если таковая вдруг всплывёт… — Радиоведущий бросил короткий, выразительный взгляд в сторону двери, за которой уже скрылась Шарлотта, и понизил голос до почти неслышного шёпота, который, однако, резал тишину, как лезвие. — …и готовься к уборке. Вероятно, смерть одного конкретного сутенёра будет крайне грязной и потребует тщательной зачистки. Бармен тоже взглянул в сторону двери, за которой растворилась тёмная фигура Шарлотты. Он прекрасно понял, о ком идёт речь. И так же ясно понял, что Шарлотта о планах Аластора на Валентино Вальдеса не в курсе. В его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Оно и к лучшему, — подумал он, вспоминая свой собственный совет держать её подальше от этой конкретной грязи. — Подготовился, значит, уже? — уточнил он, его голос был таким же тихим, плоским, лишённым эмоций. Это был чисто рабочий вопрос. — Не совсем, — ответил Синнер, застёгивая пуговицы на своём пальто. — Однако у меня есть около недели на завершение подготовки и… личный визит. Пока остальные будут заняты более глобальными проблемами. Хаскер кивнул один раз, коротко. Сроки были приняты к сведению. — Звони, как будешь готов. Всё будет чисто. — Как и всегда, дружище, — сказал Синнер, и на его губах снова появилась тень той самой, хищной, довольной улыбки, но на этот раз она была направлена на предвкушение работы. Он сделал лёгкий, почти шутливый салют двумя пальцами у виска. — Только будь добр, — добавил он, и его голос снова приобрёл тот ледяной, предостерегающий оттенок, хоть и приглушённый, — держи впредь язык за зубами. Особенно когда речь заходит о том, что знает лишь наш узкий круг. Иначе, все мои милые угрозы насчёт зашивания твоего многословного рта… станут не просто метафорой. Счастливо. И не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез в чёрном прямоугольнике двери, ведущей в переулок, где его уже ждала Шарлотта и холодная, пахнущая рекой и обещаниями ночь Нового Орлеана.