Глава 19 - Кровь

Солнце, выскользнувшее ненадолго из-за плотного вала октябрьских туч, светило холодным, выхолощенным светом — как старинная монета, отполированная до ослепительного, но абсолютно безжизненного блеска. Воздух в Слайделле был свеж, резок и звонок; он пах опавшей листвой, сырой землёй и далёким, едва уловимым дымком — предвестником каминов, которые только-только начинали растапливать в особняках по соседству. Особняк Магне в это будничное утро гудел непривычной, сдержанной активностью. Тишина библиотек и коридоров была нарушена размеренным шагом слуг, приглушённым звоном фарфора и низким гулким гомоном из-за закрытых дверей кабинета хозяина. Сегодня Люцифер вызвал к себе трёх человек — не просто партнёров, а столпов, на которых держалась логистика, безопасность и финансы «Эдема». Именно их люди, их каналы и их абсолютная лояльность были нужны для хрупкой, опасной авантюры в Техасе. В кабинете, пропитанном ароматом старой кожи, воска и дорогого табака, царила напряжённая атмосфера. Майкл Доусон, Лестер Рено и Лоуренс Кроуфорд сидели в глубоких кожаных креслах, образуя полукруг. Кроуфорд, человек с лицом бухгалтерской книги — непроницаемым и точным, — внимательно разглядывал схемы, разложенные на низком столике. Рено, седой, с бычьей шеей и крупными руками, сложенными на животе, слушал, уставившись в одну точку на персидском ковре, его мысли были нечитаемы. А вот Доусон… Майкл Доусон, чья репутация строилась на безупречных поставках и умении «решать проблемы», позволял себе крошечные, едва уловимые вольности. Его палец лениво водил по бортику блюдца с недопитым кофе, а в уголках губ, под аккуратно подстриженными седыми усами, то и дело играла призрачная усмешка — гримаса снисходительности, которую он считал достаточно тонкой, чтобы её можно было отрицать. Люцифер Магне сегодня намеренно не занимал тронного кресла за массивным письменным столом из тёмного дуба. Он стоял в стороне, прислонившись к резному косяку окна, спиной к холодному солнечному свету. Из этой позиции он был не центром, а наблюдателем. И наблюдал он не столько за картами и схемами, сколько за лицами. Он отмечал каждый микрожест, каждый взгляд, обменянный между Рено и Доусоном. Всё это было предсказуемо, почти по учебнику, и от этой предсказуемости в его горле поднимался горький комок раздражения. Желание шагнуть вперёд, одним ледяным взглядом заставить эти усмешки исчезнуть, а вопросы — умолкнуть, было почти физическим. Но он сжал руки за спиной. Чарли настояла: она хотела вести этот разговор сама. — Возвращаясь к теме распределения ресурсов на втором этапе, — голос Шарлотты разрезал тишину, чёткий и ровный, как лезвие гильотины. — Мы рассматриваем два сценария реакции Левиафана. Первый, наиболее вероятный, — точечный саботаж. Для этого нам потребуется контролируемая утечка через канал «Альфа»… Люцифер перевёл взгляд на дочь. Она стояла у большой карты, закреплённой на мольберте, её фигура в строгом тёмно-сером костюме казалась почти хрупкой на фоне массивности дуба и кожи. Но осанка была безупречна: стальной стержень, вросший в пол. Он вспомнил вчерашний телефонный разговор: «Позволь мне это сделать, пап. Если я должна вести, они должны видеть, как я это делаю. Даже если споткнусь». Он согласился. И теперь наблюдал, как она балансирует на канате, натянутом над пропастью мужского сомнения. — Прошу прощения, мисс Магне, — голос Рено прозвучал густо, словно из бочки. Он не повышал тона, но его перебивание повисло в воздухе тяжёлым, намеренным аккордом. — Можем ли мы… высказать своё мнение? До того, как углубимся в детали саботажа? Люцифер бесшумно вдохнул, чувствуя, как холодное раздражение превращается в нечто более острое. Он предвидел это. Чарли ещё не обросла броней непререкаемого авторитета, её власть здесь была хрупкой — власть ума и воли против власти привычки и предубеждения. Шарлотта медленно опустила указку, которую держала в руках. Она не повернулась к Рено сразу, а закончила мысленный оборот, будто её нельзя было прервать даже на полуслове. Затем её взгляд, холодный и абсолютно прозрачный, как горный лёд, накрыл Лестера Рено. — Разумеется, мистер Рено. Ваше мнение — часть процесса. — Её голос не потерял ровности, но в нём появилась металлическая твердость, знакомая Люциферу по разговорам с провинившимися контрагентами. — Я слушаю. У вас есть конкретные возражения против логистической цепочки или вы сомневаетесь в исходных данных? Рено откашлялся, слегка подавшись вперёд. — Полагаю, что ваш план… детален. И продуман, — начал он, подбирая слова, будто ступая по тонкому льду над пропастью «оскорбления чувств наследницы». — Однако он шаток. Одно неверное предположение, один непредвиденный ход со стороны Змея… и вся конструкция рухнет. Мы привыкли опираться на силу, на чёткие гарантии. А здесь… — он развёл руками, — манипуляции. Игра в намёки. Это не наш стиль. Риск, мисс Магне, представляется мне колоссальным. Несоразмерным потенциальной выгоде. В воздухе повисла пауза, которую тут же поспешил заполнить Доусон. Его голос прозвучал слаще, почти отечески-снисходительно. — Лестер, как всегда, слишком мягок, боясь задеть чувства. Позвольте мне быть откровеннее, дорогая мисс Магне. — Он позволил себе лёгкую, одобряющую улыбку, будто глядя на ребёнка, показавшего забавный рисунок. — Ваш план — блестящее упражнение для ума. Воображение, стратегическое мышление… на высоте. Но это теория. Прекрасная, изящная теория. Практика же, увы, требует иного. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием. — При всём моём глубочайшем уважении к вам и вашему отцу… как показал недавний инцидент в Билокси, вам может не хватать… как бы это сказать… необходимой жёсткости. Опыта, который приходит только со временем и… — он замер, изображая поиск самого деликатного слова, — булатности. Да. Вам, как и любой молодой леди, пусть и исключительной, не хватает булатности. Та самая операция была, простите, наивной. А мы имеем дело не с наивными людьми. Слово «леди» повисло в воздухе не комплиментом, а лёгким, ядовитым шипом, «булатность» прозвучало как приговор. Люцифер почувствовал, как пальцы за спиной сжались в кулаки. Его взгляд метнулся к Шарлотте, ожидая вспышки, ледяного отпора. Но вспышки не последовало. Шарлотта медленно, с мерной грацией, отложила указку на мольберт. Звук дерева о дерево прозвучал неожиданно громко в натянутой тишине. Затем она сделала два неспешных шага вперёд, к центру полукруга, и её тень легла на карту Техаса. Она не смотрела на Доусона. Она смотрела куда-то в пространство между ним и Рено, её лицо было бесстрастной маской из фарфора и стали. — «Булатность», — повторила она тихо, и это слово в её устах зазвучало как термин из учебника, лишённый всякого намёка на личное. — Интересный выбор слова, мистер Доусон. Булат — сталь, ценящаяся за гибкость и остроту, способную рассечь более грубый металл. — Наконец её взгляд, холодный и сфокусированный, как прицел, остановился на его лице. — Вы правы в одном. В Билокси я допустила ошибку. Я полагалась на секретность как на броню, недооценив аппетиты и наглость противника. Это был урок. Дорогой. Но усвоенный. Она сделала паузу, дав этим словам осесть. — План, который вы называете «теорией», построен не на наивности. Он построен на понимании психологии нашего противника. Левиафан Фон Элдрич презирает сложность, которую не может контролировать кулаком. Он полагает, что «Эдем» будет действовать так же как и всегда — прямолинейно. Сила — его язык. Поэтому мы и предлагаем говорить с ним на другом языке. Не грубой силой удара, а силой правильно подставленной под уязвимое место мишени. — Её голос оставался ровным, но в нём зазвучала неумолимая логика, против которой трудно было возражать. — Вы говорите о риске. Любая операция против Змея — риск. Вопрос в управлении. Мой план минимизирует прямые потери наших людей и активов, максимизируя потери его репутации и ресурсов. Вам не нравится «манипуляция»? Назовём это контролируемой эскалацией. Стратегической провокацией, если угодно. Она повернулась к Рено, и её взгляд смягчился на градус, но не стал теплее. — Мистер Рено, ваши опасения по поводу прочности плана обоснованы. Поэтому каждая его фаза имеет точку невозврата и план «Б». Детали плана «Б» будут представлены вам отдельно, и его разработкой я занимаюсь вместе с внешним консультантом, чья… «булатность», — она чуть выделила слово, — не вызывает сомнений даже у самых скептично настроенных профессионалов. Люцифер, всё ещё стоявший у окна, почувствовал, как уголки его губ против воли дрогнули. «Внешний консультант». Синнер. Она вплела его в разговор, даже не назвав имени, превратив в загадочный козырь. — Но фундамент, — Шарлотта вернула взгляд к Доусону, и теперь в её глазах, наконец, вспыхнул холодный огонь, — должен быть заложен здесь и сейчас. И он закладывается не сомнениями в моём поле или возрасте, а анализом цифр, карт и паттернов поведения противника. — Она слегка наклонила голову. — Или вы полагаете, что мистер Фон Элдрич, выбирая жертву, будет спрашивать у неё удостоверение личности? Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Даже Доусон потерял свою снисходительную улыбку. Шарлотта не кричала, не угрожала. Она просто предъявила им железную логику, обёрнутую в ледяную вежливость, и без единого прямого оскорбления поставила их сомнения на место — в разряд эмоций, нерелевантных для дела. Люцифер оторвался от косяка и сделал один, единственный шаг вперёд. Этого было достаточно, чтобы все четыре пары глаз мгновенно переключились на него. — Кажется, моя дочь изложила позицию с достаточной ясностью, — произнёс он мягко, но так, что даже воздух в комнате, казалось, застыл. — Мы ценим вашу осторожность, джентльмены. Она делает нас сильнее. Но сомнения должны быть конкретны. Как и предложения. — Его взгляд скользнул по лицам. — Итак. У кого есть конкретные, предметные предложения по изменению первой фазы оперативного плана, представленного мисс Магне? Вопрос повис в воздухе, обращённый уже не к Шарлотте, а к ним. И в этой новой тишине, лишённой прежних снисходительных ноток, чувствовалось лишь лёгкое потрескивание дров в камине да отдалённый крик пролетающей над поместьем вороны. Солнце окончательно ушло за тучи, и кабинет погрузился в ровное, приглушенное освещение от настольных ламп и камина. Тень, отброшенная Шарлоттой, казалось, навсегда впиталась в контуры кресла за дубовым столом. Шарлотта медленно обвела взглядом присутствующих. Майкл Доусон изучал узор на персидском ковре, его снисходительность наконец растворилась, сменившись напряженной сосредоточенностью. Лоуренс Кроуфорд методично делал пометки в блокноте, полностью уйдя в цифры, как в спасительную крепость от неудобной реальности. Лестер Рено же смотрел прямо перед собой, его массивная челюсть была сжата так, что жевательные мышцы ходуном ходили под кожей. Воздух был густ от пристыженного молчания. В этом молчании Шарлотта проделала короткий путь до массивного дубового стола. Ее движения были неспешными, полными абсолютной уверенности. Она плавно опустилась, откинулась на спинку, и кресло, казалось, с облегчением приняло ее форму, признав единственную законную хозяйку в этот момент. Пальцы ее легли на резные дубовые подлокотники, где еще хранилось тепло от рук ее отца. — Позвольте заметить, господа, — ее голос прозвучал тише, но от этого лишь обрел новую, кинжальную четкость. — что я позволяю вам подобные замечания в мою сторону лишь из соображений качественной работы. Исключительно чтобы избежать скрытого саботажа и конфликтов на берегу. Она сделала паузу, дав каждому услышать невысказанное: «Потому что я могла бы и не позволять». — Безусловно, прокол в деле Билокси однозначен. И вину я взяла полностью на себя. Но не из благородства, — она слегка наклонила голову, и холодный свет из окна упал на ее высокие скулы, — а из прагматизма. Потому что только я представляю хоть какую-то пользу в решении возникшей проблемы. В отличие от тех, кто предпочитает в критический момент бежать к партнерам не с отчетом, а за протекцией. Ее взгляд, тяжелый и неумолимый, как гиря, снова опустился на Лестера Рено. Она резала без ножа. И по тому, как Рено чуть отстранился, как его пальцы вцепились в колени, было ясно — лезвие достигло цели. — Однако, — Шарлотта подняла руку в воздухе легким, почти беспечным жестом, который был такой же фальшью, как и улыбка на лице манекена. — мое терпение, как и терпение моего отца, не безгранично. А женский разум, воспаленный бурным воображением… — она позволила себе тонкую, ледяную усмешку, — кто знает, на что он способен в отместку за нанесенные обиды, не так ли, господа? Лишит милости? Стерпит вновь? Я, пожалуй, не советовала бы вам проверять. Она не угрожала открыто. Она просто напомнила о тени, которая всегда стоит за спиной Эдема. О тех «санитарных мерах», о которых не пишут в отчетах, но которые все в этом кабинете прекрасно понимали. Ее слова повисли в воздухе, холодные и острые, как осколки стекла. Шарлотта перевела взгляд на отца. Люцифер, все еще стоявший у окна, смотрел на нее. И на его лице, обычно непроницаемом, играла едва уловимая, но безошибочно читаемая улыбка одобрения, смешанного с гордостью. Он видел, как дочь, отступив на шаг от сухой формальности, без единого крика напомнила этим закаленным волкам стаи, кто держит в руках поводок и ошейник. Лицо Шарлотты чуть смягчилось, когда ее взгляд скользнул по лицу Лестера Рено. В его глазах она прочла не только стыд, но и тревогу — нервный, лихорадочный блеск человека, понявшего, что баланс сил изменился безвозвратно и его будущее теперь зависит от ее милости. От того, захочет ли она помнить его сегодняшние сомнения. — Итак, — Шарлотта снова заговорила, ее голос вернулся к ровному, деловому тембру, словно предыдущие минуты были лишь небольшим, но необходимым отклонением от повестки. — Если сомнений в схеме, основанных исключительно на моей личности или поле, не осталось, предлагаю вернуться к обсуждению. Мистер Кроуфорд, вы изучали бюджетные расчеты для второй фазы. Есть ли вопросы по статье транспортных расходов? Она снова стала инженером, архитектором операции. Но теперь каждый в комнате, опуская взгляд на карты или поднимая чашку с остывшим кофе, понимал — они имеют дело не просто с наследницей. Они имеют дело с властью. Холодной, расчетливой и абсолютно бескомпромиссной. И кресло за дубовым столом, на котором она сидела, больше не выглядело слишком большим для нее.

***

Спустя несколько часов плотных обсуждений, поправок к схемам и уточнений цифр, воздух в кабинете наконец начал двигаться. Тяжёлые портьеры у окон казались выцветшими от долгого напряжения. Первым поднялся Кроуфорд, собрав свои аккуратные папки с выверенной, как нотная запись, бухгалтерией. Его прощание было сухим и профессиональным — кивок Люциферу, короткое «Мисс Магне» в сторону Шарлотты. Он был человеком цифр, а цифры, в конце концов, сошлись. У него не осталось вопросов. Майкл Доусон отбыл с чуть большими церемониями. Его первоначальная снисходительность растворилась, уступив место настороженному уважению, граничащему с желанием поскорее оказаться за дверью. Он пожал руку Люциферу, а затем, после едва заметной паузы, протянул руку Шарлотте. Рукопожатие было крепким, деловым, но в его глазах читалась переоценка. Он больше не видел «девчонку». Он видел фактор риска и потенциальную силу. Более опасную, потому что непредсказуемую. — До встречи на следующем брифинге, мисс Магне. Ваши… расчёты впечатляют, — бросил он на прощание, и в его голосе не было ни капли прежней слащавости. Шарлотта ответила кивком, холодным и точным, как отсечение. Лестер Рено ковылял к выходу последним, его массивная фигура казалась внезапно постаревшей, ссутулившейся под грузом невысказанных оправданий. Его пальцы уже обхватили холодную латунную ручку двери, когда за его спиной прозвучал голос. Негромкий, но разрезающий тишину подобно лезвию, проведённому по шёлку. — Господин Рено. Он замер, будто получив удар током. Плечи напряглись. — Задержитесь на минуту. Будьте любезны. Рено медленно обернулся. Его лицо было землистым. Он толкнул тяжелую дубовую дверь, и та закрылась с глухим, окончательным щелчком. В кабинете остались только трое. Тишина стала иной — плотной, наполненной невысказанным приговором. Люцифер не изменил позы. Он стоял у камина, спиной к потрескивающим поленьям, его профиль был резок и непроницаем, как у монеты. Он был не участником, а верховным судьёй, молчаливо доверившим ведение процесса своей наследнице. Шарлотта не встала с кресла. Она откинулась на спинку, сцепив пальцы перед собой на полированной столешнице. Её взгляд, лишённый теперь даже намёка на деловую нейтральность, был чистым, неразбавленным льдом. Она изучала Рено так, как патологоанатом изучает препарат — с холодным, беспристрастным интересом к природе обнаруженного изъяна. Сам Рено стоял посреди ковра, в нескольких шагах от стола. Воздух в его лёгких будто сгустился, превратившись в тяжёлую, липкую массу. Он пытался дышать равномерно, но каждый вдох давался с усилием, со свистом застревая где-то в горле. — Да, мисс Магне? — его голос прозвучал хрипло, выдав внутреннюю дрожь, которую он отчаянно пытался скрыть. Шарлотта не ответила сразу. Она дала тишине поработать за себя, позволив страху в его глазах созреть и набухнуть. Потом она заговорила, и каждый звук падал, как отточенная капля воды на камень. — Я прекрасно понимаю, Лестер, что не я одна лишилась уважения определённых лиц, финансов и двух отличных водителей в ту ночь в Билокси. — Однако, — она слегка наклонилась вперёд, и свет упал ей в глаза, заставив их вспыхнуть холодным янтарным огнём, — давайте не будем забывать. Провал случился не только из-за моей… недальновидности в вопросах секретности. Но и из-за халтурности. Халтурности в подборе связующих. В проверке тех, кто должен был обеспечивать безопасность на земле. Рено попытался вдохнуть полной грудью, чтобы выдать оправдание. — Я… «Ви»… они же… Они же числились за нами! Я думал… — Бесспорно, — Шарлотта перебила его, и её голос, оставаясь тихим, приобрёл режущую сталь. — Мы все считали трио частью нашего аппарата. Надёжным, хоть и неприятным, инструментом. Она сделала паузу, дав ему осознать разницу между «считали» и «были». — Однако именно вам, Лестер, как главе службы безопасности этого направления, было поручено проверить их. Лично. Не просто принять на веру списки и отчёты. Я доверилась вам. Как опытному партнёру. Послушала ваши настоятельные рекомендации по их задействованию в логистике. Она оторвала взгляд от его побледневшего лица и посмотрела в окно, где уже сгущались ранние октябрьские сумерки. Жест был красноречивее слов: он даже не заслуживал того, чтобы на него смотрели, пока она произносит приговор. — И теперь, — голос Шарлотты стал ещё тише, почти задумчивым, но от этого лишь более опасным, — мне кажется, что это мне впору сомневаться в вас, Лестер. А не вам в моих планах. Она не повышала тон. Не угрожала расправой. Она просто констатировала факт, перевернув всю иерархию вины с ног на голову. Он был не сомневающимся старейшиной, а потенциальным виновником. Рено стоял, словно парализованный. Воздух в кабинете, пропахший деревом, кожей и страхом, ждал его ответа. А Люцифер у камина лишь наблюдал, и тень от его неподвижной фигуры легла на половину комнаты, напоминая, чья воля стоит за каждым тихим словом его дочери. Шарлотта вернула взгляд на Рено. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки у швов дорогих брюк, и в его глазах плескалась настоящая животная паника. Он был загнан в угол, и они оба это понимали. — Полагаю, вы всё ещё дорожите вашим нынешним положением. И всем, что с ним связано. Не так ли? — уточнила она, и в её голосе не было вопроса, лишь констатация отправной точки для размышлений. Лестер бросил быстрый, отчаянный взгляд на Люцифера. Это был взгляд утопающего, ищущего хоть соломинку. Намёк на его смещение был слишком откровенен, и в глубине души он всё ещё цеплялся за старый порядок: отец должен одёрнуть дочь, напомнить о ценности старых, проверенных кадров. Но Люцифер Магне лишь смотрел на него. И этот взгляд не нёс ни капли сочувствия. Он был плоским, пустым и оттого бесконечно страшным, словно Рено уже рассматривали через прицел и лишь решали, стоит ли сейчас нажимать на спуск. — Если ты ждёшь помощи, Лестер, — сказал Люцифер, и его тихий, ровный голос прозвучал громче любого крика, — то не стоит. Шарлотта была крайне… любезна. Умолчав о масштабе твоего провала, когда отчитывалась передо мной о Билокси. Он сделал паузу, дав этим словам, как раскалённым гвоздям, вонзиться в сознание Рено. — Однако мне тоже вполне известно, что личная, тотальная проверка связующих на маршруте лежала на тебе. И что ты ею пренебрёг, предпочтя полагаться на старые отчёты и… что там у тебя было? — Люцифер слегка склонил голову, изображая поиск в памяти. — Ах, да. «Сложившуюся репутацию». Слова «репутация» в его устах прозвучало как смертный приговор той самой репутации. Шарлотта наблюдала, как последние краски сходят с лица Лестера. Теперь он был абсолютно один. Старый мир рухнул. Она мягко, почти милостиво подхватила нить, возвращая его в настоящее, где у него ещё был шанс. — И я бы молчала и дальше, господин Рено, — добавила она, и в её тоне появилась почти что снисходительность учителя к отстающему ученику. — Если бы видела, что вы осознаёте свою ошибку. Не на словах. А в деле. И что вы уже работаете над тем, чтобы в будущем подобных… проблем не происходило. Вообще. Она подалась чуть вперёд, и свет выхватил из полумрака её лицо — бледное, безупречное, с глазами, в которых теперь горел не просто лёд, а холодное, рациональное пламя переплава. Она не просто угрожала. Она предлагала путь. Узкий, опасный, но путь. — Ваша нынешняя и единственная задача, — каждое слово было отчеканено, как пункт нового контракта, — заниматься безопасностью. Каждой мелочью. Каждым новым лицом. Детально. Без права на ошибку. Без намёка на ту самую… халтурность. Она улыбнулась. Улыбка была красивой, элегантной и абсолютно пустой, как витрина дорогого, но закрытого магазина. — А я, будьте уверены, буду проверять всё. Дважды. Чтобы лично убедиться в том, что вы действительно исправились. — Она откинулась на спинку кресла, её голос стал чуть тише, но оттого не менее весомым. — В ином случае… нам придётся с вами попрощаться. Навсегда. «Эдем», как вы знаете, не терпит крыс на собственном корабле, Лестер. Особенно тех, кто прогрызает дыры ниже ватерлинии. Полагаю, это вам ясно? Вопрос был риторическим. Ответ читался в его глазах — в том, как паника сменилась тупой, безоговорочной покорностью. Он проиграл. И теперь его жизнь, его статус, его благополучие висели на тончайшей нити её доверия, которое ему ещё предстояло заслужить каторжным, безупречным трудом. — Ясно, госпожа Магне, — выдавил он из себя. Голос был хриплым, лишённым всякой интонации. Голос побеждённого. Шарлотта кивнула, удовлетворённая. Она не просто выиграла стычку. Она переформатировала отношения. Устранила угрозу в лице сомневающегося партнёра, превратив его в предупреждённого, запуганного и абсолютно зависимого исполнителя. Она продемонстрировала отцу не только жёсткость, но и стратегический ум — умение не просто сломать, а поставить сломанное на службу. — Славно, — произнесла она легко, будто только что закончила обсуждение погоды. — Вы свободны, Лестер. Не забудьте согласовать со мной новый протокол проверок до конца недели. Она больше не смотрела на него. Её взгляд уже скользнул к бумагам на столе, отмечая следующий пункт повестки дня. Рено, получив отставку, медленно, почти машинально развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В кабинете снова остались только двое. Тишина наполнилась иным содержанием — не напряжением противостояния, а тяжёлым, насыщенным смыслом спокойствием после принятого решения. Люцифер наконец оторвался от камина. Он не сказал ни слова. Просто подошёл к столу, взял графин с водой и налил два бокала. Один поставил перед Шарлоттой. Потом поднял свой. Не для тоста, а просто как акт признания. Молчаливый, но красноречивее любых похвал. Шарлотта взяла свой бокал, пальцы её были холодными от напряжения, которое только теперь начало отпускать. Она встретилась с отцом взглядом. В его глазах она прочла то, что и хотела: не просто одобрение. Уважение. Как только звук шагов за дверью — сперва чётких и быстрых, потом одиноких, тяжёлых и волочащихся — окончательно стих, съеденный гулкой тишиной коридоров особняка, девушка переключилась. Она сделала последний, глубокий глоток воды, будто смывая с себя привкус этой беседы, и поставила стакан на стол с чуть более сильным, чем нужно, стуком. Затем она просто сползла по креслу, её осанка, мгновение назад бывшая образцом стальной выдержки, рассыпалась, словно подкошенная. Тяжёлый, глубокий вздох вырвался из её груди, и она прикрыла глаза ладонью, страдальчески наморщив лоб. Маска наследницы «Эдема» упала и разбилась вдребезги, обнажив просто вымотанную до предела девушку. — Я всё понимаю, — протянула она, и её голос теперь был хрипловатым от усталости, лишённым всякой ледяной полировки. — Они самые доверенные лица. Отличные, чертовы, безотказные исполнители в своей узкой области. Но боже… — она провела свободной рукой по лицу, смахивая невидимую пыль напряжения. — Доусон и Рено. Они вызывают во мне лишь одно стойкое желание. Запустить в них пепельницей. Или чем-то потяжелее. Глобусом, например. Особенно по самодовольной ухмылке Доусона. Люцифер, наблюдавший за этим мгновенным превращением из неприступной правительницы в измождённую дочь, тоже изменился в лице. Маска Эдема — та самая, что только что леденила воздух и заставляла трепетать опытных волков, — спала с него моментально, словно её и не было. Его строгие черты смягчились, в уголках глаз собрались лучики морщин, и он рассмеялся. Не деловым, сдержанным смешком, а искренним, тёплым и чуть усталым смехом отца. — Увы, яблочко, — сказал он, подходя к столу и снимая с себя пиджак, который вдруг стал казаться просто куском ткани, а не доспехами. — Но так дела не построишь. Хотя, — он сел на угол стола, глядя на неё с понимающей усмешкой, — честно тебе признаюсь, я так же, примерно в половину всех наших «верных подданных», в определённые моменты готов запустить чем-нибудь увесистым и острым. Из этой троицы, как ты сама видела, только Кроуфорд ведёт себя прилично. Он и вправду просто калькулятор на двух ногах. С ним просто. Чарли простонала, сбросив наконец-то туфли и встав с кресла босиком. Прохлада полированного паркета под ногами была блаженством. Она начала собирать разбросанные по столу карты и бумаги, её движения теперь были не отточенными, а слегка раздражённо-небрежными. — Напомни мне, почему мы, опять же, не работаем с Асмодеем и Би? — она бросила папку на стопку других, и та шлёпнулась с довольным звуком. — У них хоть лица нормальные. И чувство юмора, кажется, есть. Асмодей, по крайней мере, тот ещё остряк. Люцифер покачал головой, наблюдая, как она «прибирает». — Би сейчас, насколько мне известно, наслаждается жизнью в Париже. Покупает какую-то галерею или спасает от вымирания породу карликовых пуделей — не помню точно. А Асмодей… — он вздохнул, но в его голосе звучала скорее привычная досада, чем раздражение. — Асмодей, пусть и куда более приятная в общении личность, с понятием «безопасность» и «операционная конспирация» не дружит абсолютно. Для него каждый контракт — это громкое шоу с фейерверками и размахиванием клинками на виду у всей полиции Луизианы. Эффектно. Непрактично. Чарли задумалась на секунду, прижимая к груди стопку бумаг. — Мы могли бы… нанять «ИМП» через него. В качестве силового блока. У них репутация, — сказала она, но тут же передумала, сморщив нос. — Хотя… нет. Ты прав. Я не выдержала бы Блитца дольше пяти минут. Его энергия заряжает батарейки, но разряжает мозг. И за каждую минутную задержку он потребовал бы бонус в виде годового запаса конфет или нового взрывного устройства. Люцифер ухмыльнулся, представляя себе эту картину: яростную, неутомимую энергию Блитца, взрывающую тишину их совещаний. — Именно. Мы строим империю, дорогая, а не цирк-шапито. Хотя иногда, — он посмотрел на её уставшее лицо, на тёмные круги под глазами, которые не мог скрыть даже безупречный макияж, — кажется, что разницы никакой. Ладно. Хватит на сегодня подвигов. Иди отдохни. Или, — он поднял бровь, и в его глазах мелькнул знакомый, немного озорной огонёк, — позвони своему радийному денди. Пусть развлечёт. Тебе явно нужно переключиться с формата «угроза» на что-то более… приятное. Шарлотта фыркнула, но уголки её губ дрогнули, и в усталых карих глазах мелькнула та самая искорка, которую он так любил видеть. — Он не «денди». Он… сложный. И сегодня, скорее всего, занят спасением мира от идиотизма. Своими методами. — Ну тогда хотя бы езжай домой? — сменил тактику Люцифер, его голос стал мягче, почти заботливым. — У тебя ещё уйма времени, чтобы прийти в себя, принять ванну и закончить черновики по тому самому плану «Б». Шарлотта кивнула, с облегчением принимая это разрешение. Она почувствовала, как тяжесть с плеч немного спадает. — Думаю, что зайду к Вэгги. Она сегодня на работе, так что, может быть, мне повезёт, и я смогу провести минут десять с человеком, который не связан с нашим миром… ну, вообще никаким боком. Никаких схем, никаких угроз. Просто кофе и болтовня. Люцифер улыбнулся, и в этой улыбке была целая вселенная понимания и тихой грусти. Он подошёл и обнял её, коротко, но крепко, чувствуя, как она на мгновение вся отдаётся этому объятию, скидывая груз ответственности. — Иди. Даззл тебя отвезёт в город. — Он с дурашливым, почти мальчишеским смешком подхватил её туфли, которые она сбросила под столом, и стал аккуратно выталкивать её из кабинета, словно непослушного котёнка. — Давай, давай! Марш из кабинета правителя. Я тоже хочу пять минут просто посидеть в тишине и увидеть мир за пределами карт Техаса и цифр убытков. Они вышли из кабинета, и их смех, лёгкий и снявший напряжение, поплыл за ними по тёмному дубовому коридору, где портреты предков смотрели на них со строгой, но, кажется, одобрительной усталостью. — Синнер, значит, тебе помогает с планом «Б»? — негромко уточнил Люцифер, когда они начали спускаться по широкой лестнице, ковёр под ногами глушил их шаги. Шарлотта почувствовала лёгкий укол в груди. Вопрос был задан слишком небрежно, чтобы быть просто вопросом. Это был зонд. Отец прощупывал почву, пытался понять глубину их с Аластором связей, догадывается ли она о второй, тёмной ипостаси радиоведущего. Но её карта — знание, которое она скрывала, — была её главным козырем в этой сложной партии. И раскрывать его рано она не собиралась. — Лишь советами, — солгала она снова, и голос её звучал ровно, естественно, будто она и правда говорила о случайных консультациях. — Со свежим взглядом со стороны гораздо быстрее двигается дело. Особенно когда этот взгляд… нестандартный. Думаю, что через неделю всё уже будет отполировано до блеска, и мы сможем перейти к инструктированию всех остальных. Люцифер просто кивнул, глядя вперёд на ступени. Он не заметил лжи. Они дошли до просторного, залитого холодным октябрьским светом холла. У массивной дубовой двери, как две тени, вырезанные из полумрака, уже ждали Раззл и Даззл. Раззл, более подвижный и наблюдательный, кивнул. — Господин Магне, мисс Чарли. Даззл, массивный и невозмутимый, лишь слегка склонил голову, его голос прозвучал басовито и глухо. — Добрый день. Люцифер направился к высокой вешалке из тёмного дерева и снял с неё лёгкое осеннее пальто Шарлотты, пока та, придерживаясь за перила, натягивала туфли на озябшие ноги. — Даззл, — обратился Люцифер, помогая дочери надеть пальто, — отвези Шарлотту к… Мэгги? — Он бросил неуверенный, слегка виноватый взгляд на дочь, будто пойманный на месте преступления школьник. Шарлотта закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. Она чувствовала себя почти нормально. Почти по-человечески. — Вэгги, пап. Вагата Анхель. Мы с ней дружим с самого детства, а ты всё никак не запомнишь её имя. Люцифер виновато улыбнулся, разводя руками в бессильном жесте. — Ты же знаешь, милая, у меня отвратительная, просто клиническая память на имена, если я не вижу людей каждый день. Они у меня все как-то смешиваются… — А вот Аластора ты запомнил моментально, — парировала Чарли весело, завязывая пояс на пальто. — С первого раза. Люцифер замер на секунду, потом фыркнул, и в его глазах вспыхнул озорной, почти детский огонёк. — Это другое дело! — провозгласил он, поднимая палец вверх. — Это стратегически важный актив! Или, — он понизил голос до конспиративного шёпота, подмигивая, — потенциальная угроза, требующая тщательного изучения и запоминания. А подружки моей дочурки… они просто подружки. Милые, несомненно, но не попадающие в категорию «требует немедленной классификации и отслеживания». Шарлотта рассмеялась, толкнув его плечом. — Ужасный ты человек. Прямо чудовище. Ладно, я поехала. Не скучай. — Постараюсь, — с пафосом ответил Люцифер, целуя её в лоб. — И, Чарли… Она обернулась на пороге, уже открытом Даззлом. Осенний воздух ворвался в холл, неся с собой запах влажной листвы и свободы. — Молодец. Она кивнула, и ей уже не нужно было ничего говорить. Она просто вышла на подъездную аллею, где ждал длинный тёмный автомобиль, и глубоко вдохнула холодный, не принадлежащий больше ни «Эдему», ни планам, ни интригам воздух. Следующая остановка — просто кофе. Просто друг. Хотя бы на десять минут.

***

Кафе «The Blue Note» встретило Шарлотту плотной, почти осязаемой волной контраста. После стерильной тишины кабинета в Слайделле и прохлады октябрьского воздуха здесь царила густая, сладковатая духота, сотканная из ароматов свежемолотого кофе, распаренного молока, корицы и влажных пальто. Воздух гудел — не музыкой, а низким гомоном десятков голосов, звоном посуды, шипением кофемашины. Офисные работники, вырвавшиеся на ланч, студенты с раскрытыми тетрадями, парочки, укрывшиеся в углах — весь этот человеческий муравейник копошился в приглушённом свете абажуров и падающих из высоких окон холодных солнечных лучей. Чарли вошла, и дверной колокольчик звякнул над её головой, словно отмечая её переход в иную реальность. Она на мгновение замерла, давая глазам привыкнуть к полумраку после яркого уличного света, и тут же принялась бегло осматривать зал. Её взгляд, отточенный годами привычки оценивать обстановку, искал не просто свободный столик, а конкретный островок — стойку, за которой обычно маячила высокая, подтянутая фигура Вагаты с её неизменной собранной в тугой узел косой. Но сегодня за стойкой хозяйничал кто-то другой — суетливый блондинистый паренёк с веснушками. Вэгги нигде не было видно. С лёгким вздохом Шарлотта направилась к свободному столику у большого окна. Оттуда открывался вид на оживлённую улицу, вечную суету, которая сейчас казалась почти медитативной. Она только собралась скинуть пальто, как к столику буквально подпорхнула, словно воробушек, тёмнокожая девушка в аккуратной клетчатой форме и с блокнотом в руках. — Ой, привет, Чарли! — её голос прозвучал настолько громко, звонко и радостно, что перекрыл на секунду общий гул. Это был чистый, ничем не приглушённый выплеск энергии. Шарлотта вздрогнула, не столько от громкости, сколько от этой обжигающей искренности. Она тут же, почти рефлекторно, расплылась в улыбке. Было невозможно не ответить улыбкой на такое сияние. — Привет, Эмили, — поздоровалась она, наконец снимая пальто и перекидывая его через спинку стула. — Давно тебя не видела. Как ты? Эмили засветилась ещё ярче. Её лицо, с большими тёмными глазами и милой, чуть вздёрнутой улыбкой, казалось, излучало собственный свет. — Отлично! Как и всегда, в общем-то! — выпалила она, и слова полились водопадом. — Ох, тут столько всего происходит, ты даже не представляешь! Сэра наконец-то разрешила мне взять побольше смен, так что я теперь считай полноценная сотрудница! У меня даже бейджик новый! — Она с гордостью дёрнула за шнурок, на котором висела карточка. — Ой, я до сих пор так волнуюсь, хотя это уже не первый день, но здесь столько людей! Все такие разные! Вот вон тот джентльмен у стойки всегда заказывает эспрессо с двойной пенкой и читает газету, а вот та девушка в углу — она художница, я видела её альбом, она рисует кофе! Прям кофе вместо красок! Шарлотта слушала этот бесконечный, счастливый поток, опершись подбородком на руку. Улыбка не сходила с её губ. Эмили была живым воплощением всего того простого, солнечного мира, который Шарлотта так редко могла позволить себе. Девушка всегда болтала без умолку, особенно когда была под впечатлением — а она, кажется, жила в состоянии перманентного восторга от мира — и когда её старшая сестра Сэра, владелица кафе, чуть ослабляла свою бдительную опеку. — Эмс, — раздался за спиной Эмили знакомый, тёплый и сейчас слегка уставший голос. — Там люди у третьего столика свой латте ждут. Уже пятый раз смотрят на часы. — Ой! — Эмили дёрнулась, как пружинка, и её глаза округлились от ужаса. — Извини, Вэгги! Я просто так давно не видела Чарли, что забыла обо всём на свете! — Чарли? — из-за спины Эмили появилось лицо Вагаты. Она выглядывала, приподняв бровь, и в её карих глазах, обычно таких спокойных, мелькнуло искреннее удивление, а затем — мгновенная, согревающая радость. Увидев Шарлотту, которая с усмешкой помахала ей пальцами, Вэгги отстранила Эмили. — Лотти! Боже, я тебя не заметила совсем! — Привет, Вэгс, — голос Шарлотты наконец обрёл ту самую, расслабленную интонацию, которую она не использовала с утра. — Тебе как обычно? — уточнила Вагата, уже профессиональным взглядом оценивая состояние подруги. — А может, поешь чего? Ты откуда — из дома? — Из Слайделла. Встреча с отцом, деловые вопросы, — отмахнулась Шарлотта, делая легкий жест рукой, будто отгоняя назойливую муху воспоминаний о совещании. — Давно не виделись. Но я бы сейчас, честно… убила за бенье. И за американо. Вэгги кивнула, и в её взгляде мелькнуло понимание. Она знала, что «деловые вопросы» у Шарлотты — это не простая бухгалтерия, а нечто, оставляющее после себя специфическую усталость, которую нужно заесть сладким и смыть кофеином. — Три минуты, и я освобождаюсь на перекур, — пообещала она, уже разворачиваясь к стойке. — Эмили, солнышко, не отвлекайся. Люди ждут. — Она потрепала младшую официантку по голове, и та, бросив Шарлотте виновато-счастливую улыбку, ринулась к своему третьему столику, бормоча что-то про «латте, латте, не забыть сироп». Шарлотта, оставшись одна, наконец полностью облокотилась на стол, глядя в окно. Гул кафе, смесь голосов и запахов, простая забота о кофе и пончиках — всё это было лучшей терапией после утра, проведённого в обществе не самых приятных деловых партнёров. Она закрыла глаза на секунду, вдыхая этот шумный, живой мир, и почувствовала, как ледяные зажимы в висках начали понемногу отпускать. Вэгги, как и обещала, вернулась ровно через несколько минут, искусно балансируя руками: в одной — две большие фарфоровые чашки, от которых поднимался соблазнительный пар, в другой — небольшая тарелка, на которой лежали два идеальных, посыпанных сахарной пудрой бенье. Они выглядели как два маленьких облачка, обещавших моментальное утешение. — Выйдем? — предложила Шарлотта, её лицо уже светлело от предвкушения. — Раз уж ты официально отлучилась на свой священный «перекур». — Она передразнила интонацию Вэгги, и в её глазах заплясали озорные искорки. — «Перекур» в сфере общественного питания, Лотти, — парировала Вэгги, ставя перед подругой чашку с американо, — далеко не всегда означает затягиваться этой вонючей дрянью. Иногда это просто глоток воздуха, который не пахнет жжёными зёрнами. Но, — она прищурилась, изучая Шарлотту, — судя по тому, что ты прямиком из логова своего отца, могу предположить, что ты сегодня ещё не баловалась своей гадостью. Да и вообще, выглядишь так, будто тебя через мясорубку провернули. — Обожаю, когда так чутко потворствуют моим дурным наклонностям, — с довольным, уже почти беззаботным смешком сказала Шарлотта. Она резво вскочила, схватила пальто и одним ловким движением буквально вырвала у Вэгги тарелку с пончиками, прижимая её к груди, как сокровище. — Тогда чего мы ждём? Идём! Воздуха! И… моей гадости. — Она довольно усмехнулась. Девушки вышли через боковую дверь на небольшую, уже пустующую террасу кафе. Деревянные столики и стулья были влажными от недавнего дождя и осенней сырости, но вид отсюда открывался чудесный — прямая перспектива на начало Бурбон-стрит, где людей в обеденный перерыв было почти столько же, сколько и на Марди-Гра. Воздух здесь был холодным, свежим и резким после духоты кофейни, он пах мокрым деревом, асфальтом и далёкими, неуловимыми обещаниями вечера. Вэгги поставила чашки на широкий деревянный парапет, служивший одновременно и подоконником, и барной стойкой для уличных гостей. Затем она обернулась и стала наблюдать за ритуалом подруги, который знала до мелочей. Шарлотта, зажав тарелку в одной руке, другой ловко достала из кармана пальто изящный серебряный портсигар, щёлкнула им, извлекла тонкую сигарету и поднесла её к губам. Зажигалка сработала с первого раза, пламя на мгновение осветило её лицо — бледное, с остатками усталой напряжённости в уголках губ. Она глубоко, с почти чувственным наслаждением затянулась, и её глаза на секунду прикрылись. Когда она выдохнула, сизый дым смешался с её дыханием и растворился в холодном воздухе, унося с собой часть того давления, что сковало её плечи в Слайделле. — С чего вдруг дела в такую рань? — спросила Вэгги, облокотившись на парапет рядом. Она выгнула бровь, и в её вопросе звучало не просто любопытство подруги, а забота сестры. — Твой отец же обычно свои «деловые вопросы» растягивал на целый день, превращая его в марафон. А ты здесь, в городе, уже к ланчу. Неужели сжалился над единственной дочерью? Шарлотта помолчала, делая ещё одну затяжку. Дым струился из её ноздрей, как дымок из ноздрей уставшего дракона. — Были… некоторые осложнения, — ответила она наконец, глядя куда-то в сторону проезжающего трамвая. — Сама знаешь, эти хлопковые бизнесмены… самые невыносимые люди на земле. Консервативные, как скалы, и упрямые, как ослы. На каждое предложение — десять сомнений. Она ждала привычного укола — того внутреннего спазма вины, который всегда сжимал ей горло, когда она лгала Вэгги. Лгала о сути своей работы, о масштабах «осложнений», о том, что «хлопковые бизнесмены» на самом деле были людьми, в чьих руках были жизни, смерть и тонны нелегального груза. Но сегодня укол не пришёл. Было лишь глухое, усталое онемение где-то глубоко внутри. Она не стала удостаивать этот аспект вниманием — слишком утомительно было копаться в собственной совести. Вместо этого она сделала первый, долгожданный глоток кофе. Горький, согревающий вкус обжёг губы и разлился теплом по всему телу. — Ты, кстати, давно не появлялась, — сказала Вэгги, следя, как тает сахарная пудра на бенье, которые Шарлотта пока даже не тронула. — Мы с Энджи уже поспорили. Он утверждает, что ты полностью погрузилась в объятия Радио Демона. Я же склонялась к версии, что тебя похитили инопланетяне для изучения феномена деловой хватки наследниц мультимиллионеров. Но, увидев тебя сейчас, начинаю думать, что прав был всё-таки он. Шарлотта рассмеялась, и этот смех наконец был по-настоящему лёгким, без металлического призвука. — Ну, разве что… частично? — она покраснела, и румянец был настолько непривычным и искренним на её обычно бледных щеках, что Вэгги едва не ахнула. — Столько всего навалилось… Работа, проблемы, да, Аластор… — она произнесла его имя тише, и в голосе её появилась тёплая нота. — Извини, что совсем не подавала признаков жизни. Из меня ужасная, эгоистичная подруга. — Всё нормально, Лотти, — Вэгги улыбнулась, и в её улыбке не было ни капли упрёка, лишь тёплое, давно знакомое принятие. — Ты часто пропадаешь в своих дебрях. Мы с Тони уже привыкли. Я просто… беспокоилась. — Всё в порядке, Вэгс, — сказала Чарли, и её голос снова приобрёл тот ровный, успокаивающий тон, которым она говорила с партнёрами, — только теперь в нём была неподдельная нежность. — Честно. Я взрослая девочка. Ничего страшного со мной не случится. Она посмотрела на подругу, и в её взгляде была просьба не копать глубже. Просьба, которую Вэгги, к её счастью, всегда понимала без слов. Она взяла ещё один бенье и протянула его Вэгги. — На, раздели со мной грех. А то я одна растолстею, пока спасаю семейное состояние от алчных бизнесменов. Расскажи лучше, как там Энджи? Опять влип в какую-нибудь историю? — Ничего сверхъестественного, — ответила Анхель, принимая половинку бенье и обмакивая её с умным видом в свою чашку с чёрным кофе. — Мимзи вроде как поставила его в основной состав певцов, так что он сейчас официально в шоколаде. Хотя это, конечно, как посмотреть. — Она фыркнула, и в её глазах мелькнуло знакомое Шарлотте сочетание заботы и лёгкого раздражения. — Босс из неё, насколько мне известно со слов самого Энджела, просто отвратительный. Капризная, скандальная, вечно недовольная. Кажется, её главный талант — выжимать из людей всё, а потом жаловаться, что они пустые. Чарли усмехнулась, коротко и беззвучно. О, она знала на собственном, весьма показательном опыте, насколько Мимзи Моринг была отвратительна не только как босс, но и как подчинённая. Воспоминание о встрече в её вычурном кабинете, о наглых, топорно сфабрикованных отчётах, о её пьяном, напыщенном вранье — всё это тлело где-то на задворках сознания Шарлотты, как недотушенный окурок. — Но ему-то хоть нравится? — уточнила Шарлотта, делая ещё одну затяжку. Дым струился в холодный воздух, рисуя призрачные узоры. — Петь? Быть в центре внимания? Это же его, кажется, главная страсть. — Вполне, — кивнула Вэгги, и её лицо наконец смягчилось. — Она, хоть и стерва, но публику собирать умеет. Зал почти всегда полный. Да и… она разрешила Тони таскать в «Дворец» Толстого Наггетса. Так что он счастлив. Наггетс — его единственный трезвый и адекватный коллега. Шарлотта не смогла сдержать смешка. Картина была слишком яркой: эксцентричный Энджел в своих немыслимых нарядах и его поросёнок, восседающий где-нибудь на барной стойке среди блестящих бокалов, как неподкупный судья всего этого безумия. — А что насчёт его… отдыхов? — осторожно спросила Шарлотта, опуская голос. Вэгги вздохнула, и её взгляд стал серьёзнее. — Пока, тьфу-тьфу, только алкоголь. И то, Лотти, у Мимзи спиртное всё какое-то… мерзотное. Не знаю уж, где она эту бурду достаёт, но самые лучшие, дорогие бутылки она, по слухам, оставляет для себя в личном кабинете, а всякую палёную дрянь держит в общем баре для посетителей. — Она сказала это абсолютно без задней мысли, просто констатируя факт, как о плохой погоде. Шарлотта мысленно закатила глаза так сильно, что, казалось, увидела собственный мозг. «Оставляет себе». Конечно, оставляет. И не просто оставляет — крадёт. Крадёт у «Эдема», у её отца, списывая недостачу на «бухгалтерские ошибки». Алкоголизм Мимзи не просто процветал — он стал дорогостоящей, наглой статьёй расхода, которую Шарлотте ещё предстояло закрыть. Но сейчас, в этом миге покоя с подругой, она просто отмахнулась от этой мысли. Пусть тлеет. Потом разберётся. — Если Энджи и правда держится в ремиссии, то и с алкоголем ему нужно быть осторожнее, — заметила Шарлотта, и в её голосе прозвучала та самая, тихая, но железная решимость, с которой она когда-то вытаскивала его со дна. — Особенно с такой… продукцией. — Да он и не прикасается к этому дерьму лишний раз, — махнула рукой Вэгги, откусывая свой кусок пончика. — Говорит, после первой же рюмки его чуть не вывернуло наизнанку. Теперь он или пьёт только воду, или тайком проносит с собой какую-нибудь приличную настойку, если уж очень надо поддержать компанию. Но в основном отбивается шутками. Ты же его знаешь. Шарлотта кивнула, и на её лице наконец появилось выражение спокойного удовлетворения. Не всё, конечно, было идеально. Но её друзья были в безопасности. Они смеялись, работали, справлялись. Это был её маленький, хрупкий, но такой важный островок нормальности. Она докурила сигарету, раздавила окурок о влажное дерево парапета и выпила последний глоток кофе, который уже стал просто тёплым. — Слушай, Вэгс, — сказала она вдруг, глядя на подругу. — Спасибо. За… за всё. За то, что есть. Иногда мне кажется, что вы с Энджи — единственное, что не даёт мне окончательно превратиться в одну из тех ледяных бизнес-акул, на которых я сегодня с утра чуть пепельницу не запустила. Вэгги улыбнулась, и в её улыбке была целая вселенная тёплой, нерушимой преданности. — Да брось ты. Ты у нас и так уже почти акула. Просто с хорошим, хоть и тщательно спрятанным, сердцем. А теперь иди уже. Ты вся продрогла, а мне ещё три часа до конца смены. И осторожнее с Синнером, ладно? Он мне… не внушает доверия. — Он никому не внушает доверия, — легко парировала Шарлотта, натягивая пальто. — В этом, кажется, и есть его главное очарование. До скорого, Вэгс. Она обняла подругу на прощание, ещё раз вдохнула холодный, свободный воздух и провела подругу обратно для входа в кафе взглядом. Островок нормальности был посещён, душа немного отогрета. Теперь можно было снова возвращаться в мир, где планы были не просто планами, а оружием, а партнёры — либо союзниками, либо мишенями. Но теперь она чувствовала себя чуть более готовой к этому. Как только дверь кафе с тихим звоном закрылась за спиной Вэгги, поглотив её тёплую, заботливую ауру, мир вокруг Шарлотты снова резко сместился. Осенний воздух, секунду назад бывший просто свежим, теперь казался колючим и враждебным. Она прикрыла глаза, на секунду пытаясь удержать внутри то тепло, что оставила после себя подруга. Это было короткое, хрупкое перемирие с реальностью. — А я думал, эта бесполезная, слащавая болтовня никогда не закончится, — прозвучал сбоку, из тени между двумя кирпичными стенами, голос. Голос был знакомым до тошноты. Высокий, неприятно гнусавый, с тем самым шипящим, шепелявым призвуком, который он, казалось, нарочно выставлял напоказ, как дурную привычку аристократа. Он резал слух, как тупое лезвие по стеклу. Шарлотта не дёрнулась. Она даже не открыла глаз. Всё её тело на мгновение стало каменным, только пальцы, сжимавшие портсигар, белели от напряжения. Глубокий, почти неслышный вздох вырвался из её груди, унося с собой последние остатки спокойствия. В голове пронеслась карусель из мгновенных, яростных мыслей. Проклятия, острые и отточенные, как бритвы, готовы были сорваться с языка. Но она их проглотила. Вместо этого её пальцы с холодной, автоматической точностью вновь открыли портсигар. Щелчок металла в тишине, звучал громче выстрела. Иначе я этого не вынесу… — промелькнула в голове спасительная, почти детская мысль, когда она извлекала новую, тонкую сигарету. Это был ритуал. Щит. Пауза, чтобы собрать в кулак всю свою ярость и обернуть её в лёд. — Даже не обернёшься, чтобы поприветствовать? — голос прозвучал снова, теперь ближе. Он сделал шаг из тени, и Шарлотта почувствовала его присутствие у себя за спиной, как холодный сквозняк. — Ещё не решила, стоит ли портить себе настроение видом твоего лица, Севиафан, — ответила она. Её собственный голос удивил её — он прозвучал ровно, почти лениво, без единой дрожи. Она поднесла зажигалку к кончику сигареты. Пламя вновь осветило её черты — теперь уже не уставшие, а заострённые холодной концентрацией. Она глубоко затянулась, чувствуя, как едкий дым заполняет лёгкие, вытесняя панику. И только тогда, выпустив первую струю дыма прямо перед собой, она медленно, с преувеличенной неспешностью, обернулась. Её взгляд, лишённый теперь и тени усталости, столкнулся с Севиафаном Фон Элдричем. Он стоял в нескольких шагах, одетый в ядовито-зелёный костюм и чёрное пальто, которые кричали о деньгах и полном отсутствии вкуса. Его бледное, с острыми чертами лицо было искажено улыбкой — не широкой, но пронизанной липким, самодовольным злорадством. Он наслаждался моментом, своей внезапностью, своей властью нарушить её покой. — Здравствуй, Лотти, — прошипел он, и в этом притворно-ласковом обращении слышалась вся гниль их прошлого.

***

В кафетерии возле радиостанции царил привычный полуденный ад. Воздух гудел от десятков голосов, шипел от пара кофеварок и звенел посудой. Офисный планктон, журналисты и просто любители кофе заполонили каждый свободный сантиметр, создавая плотную, шумящую стену. Даже для Аластора, привыкшего к вниманию, сегодня это было слишком. Он, щёлкнув языком от лёгкого раздражения, развернулся и направился прочь, в сторону Бурбон-стрит, где суета была другого, более предсказуемого сорта. Теперь он сидел за маленьким столиком в глубине зала «The Blue Note», в относительной тени от основной толчеи у стойки. Перед ним лежал раскрытый сценарий для второй части дневного эфира, но его мысли были далеко от радийных банальностей. Пальцы его перебирали уголки бумаги, не читая, а лишь имитируя занятость. Он видел, как между столиками, ловко орудуя подносом, сновала Вагата Анхель. Её тёмная коса хлестала по спине в такт энергичным движениям, а лицо было сосредоточено и, как всегда, слегка недовольно. К счастью, волны посетителей и его удачно выбранная позиция у стены сделали своё дело — она его не заметила. Его кофе принесла другая, улыбчивая и молчаливая официантка. Сегодня был отличный день. По крайней мере, его вторая половина и предстоящий вечер обещали быть безупречными. Всё было выверено до мелочей, как сложный механизм: выбрано время, место, маршрут. Хаск проинформирован и будет готов к полуночи, Ниффти, сияя от важности поручения, останется подменять его в баре на пару часов. В мыслях Аластора уже рисовалась чёткая картина: он покинет радиостанцию после эфира, его шаги будут легки и целенаправленны, и он направится не домой, а в сторону того самого квартала, где под вывеской «Красный бархат» пульсировало грязное, похотливое сердце Валентино Вальдеса. Предвкушение было сладким, холодным и абсолютным. — Лотти! Боже, я тебя не заметила совсем! Голос, резкий и громкий, прорезал гул кафе, как нож. Это был голос Вагаты Анхель. И в нём прозвучало имя — то самое, короткое, ласковое, которое он слышал не раз при обращении друзей и которое теперь, в её устах, резануло его по живому. Мысли о Вальдесе, о предстоящей «уборке», разлетелись, как стая испуганных ворон. Аластор дёрнул головой, его взгляд, мгновение назад рассеянный и устремлённый внутрь себя, стал острым и фокусированным. Он перевёл его на столик у большого окна, туда, откуда донёсся возглас. Вагата и другая улыбчивая официантка стояли рядом со столиком, частично перекрывая того, с кем общались. Но Аластору не нужно было видеть лицо. Ему хватило мелькнувшего профиля Анхель — её обычно напряжённые черты сейчас были смягчены неподдельной, тёплой радостью. И ему хватило мелькающего за её плечом пятна — коротких, светлых, аккуратно уложенных волос, отливавших золотом в полосе падающего из окна холодного света. Сомнений не было. Это была Шарлотта. Она была здесь. В этом кафе. Сейчас. Всего в нескольких метрах от него, отделённая лишь несколькими столиками и гомоном чужих разговоров. Ледяная волна чего-то острого и неоднозначного — не гнева, не паники, а скорее внезапного, оглушительного нарушения всех его планов — прокатилась по его спине. Его пальцы непроизвольно сжали уголки сценария, смяв бумагу. Он сидел неподвижно, застыв в своей тени, его широко распахнутые глаза были прикованы к тому пятну света и золота, а в ушах стоял нарастающий, глухой гул, в котором уже не было ни музыки кафе, ни предвкушения вечера — только внезапный, жгучий вопрос: «Что она здесь делает?» Он сидел неподвижно, как хищник в засаде, но его внимание было приковано не к жертве, а к чему-то гораздо более сложному. Уши, отточенные годами работы с микрофоном, выхватывали обрывки диалога сквозь общий гул: звонкий, беззаботный смех официантки, более сдержанный, но тёплый голос Вэгги, и — редко, но метко — короткие, отточенные реплики Шарлотты. Её голос звучал здесь иначе. Легче. Почти так же мягко, как и в моменты их бесед. Когда Анхель и её коллега наконец скрылись в глубине зала, направляясь к стойке, перед ним открылся вид. И ему посчастливилось увидеть её. Ту самую, одна мысль о которой заставляла ледяные щиты в его груди давать трещины, а статичную, натянутую улыбку на лице — смягчаться до чего-то человеческого, искреннего. Шарлотта осталась сидеть одна, отвернувшись к окну. Она смотрела на улицу, но её взгляд был расфокусирован, устремлён внутрь себя. Пальцы её лежали на столе рядом с пустой чашкой, и Аластор заметил едва уловимое подрагивание кончиков. Она была здесь, в его поле зрения, хрупкая и отстранённая, и это зрелище вызвало в нём острый внутренний конфликт. Перед ним встал вопрос, простой и мучительно сложный одновременно: подойти? Желание было физическим, почти вкусовым — услышать её голос, обращённый к нему, увидеть, как её глаза встрепенутся при его появлении, как усталость на её лице хоть на миг сменится чем-то другим. Провести этот обеденный перерыв не в одиночестве с планами убийства, а в её компании, в этом коконе шумного кафе, казалось сейчас наградой. Но тут же, холодным противовесом, вставало чувство такта — редкий гость в его внутреннем мире. Шарлотта явно пришла сюда для встречи с подругой. Это было её личное время, её островок нормальности, куда он, вероятно, не совсем вписывался. Ворваться туда значило нарушить хрупкий баланс, быть грубым. А быть грубым по отношению к ней… это вызывало непривычное чувство стыда. Пока он колебался, его взгляд, привыкший изучать людей, как экспонаты, скользил по её профилю. Он подмечал детали: лёгкую тень под глазами, чуть более резкую линию сжатых губ, чем обычно, едва заметное напряжение в шее. Усталость и нервозность: призраки утреннего совещания ещё витали вокруг неё, как холодный дым. Вчера они провели вместе почти весь день, не считая его утреннего эфира. Она ночевала у него, утром он ушёл на радиостанцию, а после эфира вернулся к обеду. Они гуляли по тихим осенним улицам, разговаривали ни о чём и обо всём сразу, и её смех тогда звучал свободно. А потом он проводил её домой, и они ещё немного просидели в её гостиной, в том самом комфортном молчании, которое он ценил. И тогда зазвонил телефон. Голос отца Чарли из трубки звучал чётко и деловито, и Аластор видел, как меняется её лицо — как по нему пробегает тень, а затем загорается решимость. Он помнил, как она настаивала, голосом, не терпящим возражений, что хочет провести встречу самостоятельно. И теперь Шарлотта сидела здесь, выжатая этим утренним противостоянием, ища утешения в чашке кофе и обществе подруги, которая ничего не знала о мире «Эдема». Аластор сжал пальцы под столом. Холодный расчёт подсказывал: оставить её в покое. Его присутствие сейчас может быть неуместно, может смутить, разрушить её попытку передохнуть. Но было и другое чувство — тёплое, беспокойное, настойчивое. Чувство, которое напоминало ему, что он может быть для неё чем-то большим, чем просто тенью или стратегическим партнёром. Что, возможно, его общество — даже здесь, среди чужих людей — могло бы дать ей тот же покой, что и вчерашний вечер. В целом, так и было всё время до этого, не так ли? Он сделал глоток из своей чашки, ощущая, как тёплая горечь растекается по языку, и медленно выдохнул. Выдох был призван выпустить наружу беспокойство и накопленную за день энергию, которую вечером предстояло направить в иное русло. У мисс Анхель наверняка не будет много времени для перерыва, — пронеслось в его голове холодной, аналитической мыслью. Она была занята, это её рабочее место. Значит, у него есть шанс. Решение созрело быстро, ясно и элегантно, как математическая формула: дождаться, когда подруги закончат свой короткий ритуал общения, а после… украсть Чарли, если можно было так выразиться. Присвоить оставшееся время её перерыва, её внимания. Подарить ей — и себе — нечто более интересное, чем разговор о кофе и быте. Его план на вечер от этого не менялся, но сейчас, в этот момент, ему хотелось именно этого. Он наблюдал, как девушки вышли на веранду, как силуэты Шарлотты и Вэгги мелькали за матовым стеклом. Он видел, как Магне, наклонившись, что-то говорит, как тень усталости на её лице понемногу тает, сменяясь живыми эмоциями. Это зрелище было… приятным. Когда беседа закончилась и Анхель, обернувшись, чтобы кивнуть на прощание, скрылась в дверях кофейни, Аластор действовал без промедления. Он оставил на столе купюру, с избытком покрывающую стоимость кофе и лёгкого обеда, и направился к главному выходу. Его шаги были бесшумными, целенаправленными. Однако, подойдя почти вплотную к месту, где он оставил её несколько минут назад, он услышал диалог. Не тот, которого ожидал. Голос Шарлотты резанул воздух, но это был уже не тёплый, доверительный тон, слышимый им ранее. Это был голос, отточенный холодом и лёгкой, ядовитой насмешкой. — Мне казалось, подобные места у таких людей, как ты, вызывают как минимум аллергию. Что-то вроде физиологического отторжения к простоте и хорошему вкусу. Аластор замедлил шаг, сливаясь с тенью от нависающего карниза. Он стал невидимкой, слушателем. И тогда он услышал ответ. Знакомое шипение, неприятный гнусавый оттенок и тот самый вычурный британский акцент, который теперь объяснял всё. Причину резкой, ледяной перемены в тоне Шарлотты. — Я здесь по делам, дорогая, а не ради этого дешёвого кофе и сомнительной публики, — прозвучал голос Севиафана Фон Элдрича. Имя, как электрический разряд, пронзило сознание Аластора. Фон Элдрич. Улыбка, игравшая на его губах мгновение назад, изменилась. Стала острее, уже, приобрела отточенный, хищный изгиб, который был виден только в моменты, предшествующие «уборке». В его глазах вспыхнул холодный, нечеловеческий интерес. — Тогда не смею задерживать, — парировала Шарлотта, и в её голосе была та самая металлическая твёрдость. — Возвращайся к своим «делам», будь любезен. И… постарайся не отравлять воздух. — Она намеренно, преувеличенно кашлянула. — А то от тебя высокомерием за версту несёт. Дышать просто невозможно. Её слова были отточенными лезвиями, но Севиафан, похоже, был готов. — Быть может, это от тебя пахнет, дорогая? — его голос стал слаще, ядовитее. — Ах, точно… Кажется, от твоего высокомерия после того провала в Билокси осталась только мокрая лужа на асфальте. Слухи, знаешь ли, разлетаются быстро. Очень быстро, Лотти. Особенно о тех, кто пытается казаться больше, чем есть на самом деле. Тишина, последовавшая за этими словами, была густой и взрывоопасной. Аластор, прижавшийся к стене, уже не просто слушал. Он оценивал каждый звук, каждую паузу, степень угрозы в голосе этого ничтожества. Синнер хотел дать девушке время, чтобы самостоятельно разобраться с тем, чьё присутствие вызывало раздражение. — Язык проглотила? — шаги Фон Элдрича, чёткие и самоуверенные, послышались чуть ближе. Он сократил дистанцию, вторгся в её личное пространство. Аластор, невидимый в тени, почувствовал, как по его спине пробежал холодный, беззвучный рык. — Севиафан, — голос Шарлотты упал почти до шёпота, но от этого стал только опаснее, — то, что мы в публичном месте, не остановит меня от повторного удара. Только на этот раз я не ограничусь пинком между ног. В её словах не было истерики. Была холодная, отточенная констатация факта, словно она перечисляла пункты контракта. Аластор представил себе эту картину — её хрупкую фигуру, молниеносный удар, гримасу боли на мерзком лице Фон Элдрича — и его собственная улыбка стала ещё уже, почти болезненной от одобрения. — Не сомневаюсь, — фыркнул Севиафан, но в его фырканье прозвучала лёгкая, трусливая оглядка. — И всё же… попридержи свои дикарские порывы. Я ведь тебя не трогаю. Пока. Последнее слово он добавил тише, но оно повисло в воздухе грязным намёком. — Полагаю, у меня есть полное право прибегнуть к силе, — парировала Шарлотта, и её голос зазвенел, как туго натянутая струна, — учитывая то, сколько раз ты не гнушался забывать, где твои руки, а где — моё тело. Или память у Змеев выборочная? Она бросала ему в лицо прошлое, не упоминая деталей, но каждый в этом коридоре молчаливого противостояния понимал, о чём речь. Аластор понял. И холодная ярость внутри него начала кристаллизоваться, принимая форму конкретного, отложенного на потом, но неизбежного действия. — Слова, слова, — протянул Севиафан с напускной скукой, но Аластор уловил в его голосе напряжение. Он боялся. Боялся её, даже сейчас. — И только погляди: старые, истлевшие обиды извлекает на свет. Как же это… мелко, Лотти. — Ближе к делу, — отрезала Шарлотта, не дав ему развести демагогию. Её тон был ледяным и нетерпеливым. — Что тебе надо? Явился, чтобы поиздеваться? У тебя что, своих дел нет? Аластор отметил про себя её выдержку. Она не упомянула Билокси. Не дала ему понять, что знает о причастности его семьи. Она держала этот козырь при себе, сохраняя лицо и не раскрывая карты. Умно. Очень умно. — Явился предложить руку помощи, — заявил Севиафан, и в его голосе внезапно зазвучала фальшивая, слащавая забота. — Вот и всё. Ты так кусалась раньше, когда свято верила, что всё держишь под контролем. Может, хоть теперь, после… определённых событий, стала смотреть на мир трезвее? Понимаешь, что в одиночку не справиться? Послышался короткий, усталый вздох Шарлотты. Вздох человека, у которого кончилось терпение слушать бред. — Прекрати нести чушь, Севи. Это просто жалко. — Жалко — это как ты ведёшь себя, Лотти, — парировал он, и его голос снова стал ядовитым, липким. — Ты ведь прекрасно знаешь золотое правило: отвлекаться в нашем деле нельзя. Ни на что. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — А тебя, насколько я помню с последнего светского вечера, что-то… или, вернее, кто-то отвлекает. Ослепляет, можно сказать. Эта яркая, кричащая безделушка в красном пиджаке. Радийный клоун. Аластор замер. Его собственное дыхание стало тише, почти неслышным. Все его внимание было приковано к тому, что происходило за углом. Теперь речь шла о нём. — И что? — голос Шарлотты не дрогнул, но в нём появилась новая, опасная гладкость. — Это моё личное дело. Не твоё. — Ох, как же ошибаешься, — прошипел Севиафан. — Всё, что касается семьи Магне, касается и нас. Особенно если этот… фокусник мешает тебе видеть очевидное. Мешает принимать верные решения. Может, он и есть причина твоих провалов? Отвлекает, сбивает с толку… А ты, такая умная, ведёшься на дешёвые уловки. Тишина, последовавшая за этими словами, была густой, как смола. Аластор представлял себе её лицо. Холодное. Непроницаемое. Но внутри, он знал, кипела ярость. Ярость за себя, и, что было для него ново и странно приятно, — ярость за него. За то, что это ничтожество посмело заговорить о нём в таком тоне. Он медленно, с кошачьей грацией, выпрямился и сделал еще несколько шагов, чтобы видеть, что происходит. Хотелось выйти и прекратить этот бесполезный и малоприятный Чарли диалог самостоятельно, но всё же он оставался на расстоянии, давая Магне шанс. Севиафан стоял слишком близко. Он не просто нарушал дистанцию — он занимал пространство за её спиной, позиционируя себя как тень, как угрозу, как нечто, от чего нельзя увернуться. Его поза была неестественной, извивающейся, как и его речь. — Я это всё к чему… — продолжил он, и его голос стал слаще, ядовитее, — ты с ним, с этим шутом, всё ещё ошиваешься? Искренне полагаешь, что он — хорошая партия для такой, как ты? Достойная замена для меня, быть может? Аластор видел, как плечи Шарлотты напряглись под тонкой тканью пальто. Видел, как её руки, лежавшие на парапете, медленно сжались в кулаки. Костяшки пальцев побелели. Это был язык тела, который он понимал без слов — язык сдерживаемой ярости, готовой вот-вот сорваться с цепи. — Ой, постой… — голос Фон Элдрича внезапно сорвался в фальцет от якобы открывшегося прозрения. Он наклонился, пытаясь заглянуть ей в лицо, которое теперь было скрыто от Аластора. — Ты что, решила, что он…? Что он видит в тебе что-то большее, чем удобный доступ к кошельку и влиянию твоего отца? И тогда раздался смех. Негромкий, но пронзительный, как шипение змеи. Полный откровенного, злорадного презрения. — Лотти, Лотти… Боже мой, ты совсем не меняешься. Как была наивной, слепой идиоткой, которая верит в сказки, так и осталась. Думаешь, он стал бы всерьёз связываться с тобой, если бы не твоя фамилия? И в этот момент его рука — длинная, бледная, с холёными ногтями — поднялась и легла ей на талию. Не хваткой, а скорее оскверняющим прикосновением. Касанием, которое говорило: «Ты вещь. И я помню, как этой вещью распоряжался». Шарлотта скривилась. Всё её тело дёрнулось в попытке отстраниться, но он стоял сзади, зажимая её между своим телом и парапетом. Это была ловушка, из которой трудно было вывернуться без грубой силы. Он наклонился ещё ниже, его губы почти коснулись её уха, и он прошептал что-то. Аластор не слышал слов, но видел эффект. Видел, как ледяная, непроницаемая маска на её лице, которую она носила как доспехи, внезапно треснула одной резкой, болезненной линией. И из-под трещины на мгновение хлынуло всё, что она так тщательно хоронила: острая, животная боль, глубокий, жгучий стыд и чистейший, неразбавленный гнев, от которого у неё, казалось, перехватило дыхание. Её глаза, широко распахнутые, уставились в пустоту перед собой, но в них не было страха. Там было нечто худшее — узнавание. Узнавание старого унижения, нанесённого тем же человеком, тем же способом. Этого было достаточно. Больше ждать нельзя. Расчёты, такт, планы — всё это испарилось в одно мгновение, сожжённое холодным пламенем ярости, которое вспыхнуло в груди Аластора ярче, чем любое предвкушение вечерней «работы». Он шагнул из тени. Его движение было не стремительным, а неотвратимым, как движение ледника. Он быстро оказался в пространстве между ними, разрезав сгустившуюся атмосферу своим безупречным, тёмным силуэтом. Он встал так, что его плечо оказалось между рукой Фон Элдрича и Шарлоттой, разрывая контакт чисто физически, даже не прикоснувшись к нему. — Прошу прощения, — голос Аластора прозвучал спокойно, почти вежливо, но в его бархатных тонах зазвенела сталь, от которой по коже побежали мурашки. — Но, кажется, вы доставляете беспокойство мисс Магне. Он не смотрел на Севиафана. Его взгляд, полный ледяной, бездонной пустоты, был устремлён куда-то в пространство над его плечом, как если бы он разговаривал с особенно надоедливым и негигиеничным насекомым. Но каждый мускул его тела, каждая молекула воздуха вокруг него кричали об одной простой вещи: прикоснись к ней снова — и твоя рука останется здесь отдельно от твоего тела. Севиафан удивлённо выгнул бровь. На его лице мелькнуло не столько испуг, сколько раздражения — как у человека, чью важную игру прервал назойливый шум. — А вот и герой нашего романа, — протянул он, медленно отводя свою оскверняющую руку от талии Шарлотты. Он отступил на полшага, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля и дистанции. — И вам добрый день, мистер… Простите, а как ваша фамилия? Невозможно же запомнить всех шутов на ярмарке. Он играл в снисходительность, но его взгляд скользнул по безупречному костюму Аластора, по его абсолютно непроницаемому лицу, и в нём что-то дрогнуло. Была там тень неуверенности. — Синнер, — ответил Аластор. Он всё ещё не смотрел прямо на Севиафана, его взгляд был расфокусирован, словно он разглядывал нечто за его спиной, что-то куда более интересное. — Аластор Синнер. Рад, что смог внести ясность. Теперь, когда формальности соблюдены, вы, полагаю, извинитесь и удалитесь? Севиафан усмехнулся, коротко и нервно. Он бросил быстрый, ядовитый взгляд на Шарлотту, ища в ней слабину, подтверждение своей власти. Но он не нашёл того, что ожидал. Её лицо, обычно такое бледное и сдержанное, теперь было вулканом. Гнев разлился по её щекам алыми пятнами, глаза горели тёмным, почти чёрным огнём. Её рука, что лежала на парапете, дрогнула — не от страха, а от сдерживаемой, чудовищной силы, готовой вырваться наружу. Она поймала его насмешливый взгляд. И этого оказалось достаточно. Чарли дёрнулась вперёд так резко и неожиданно, что Аластор, стоявший полубарьером перед ней, не успел её полностью прикрыть или остановить. Это был не порыв истерики, а взрыв чистой ярости. Севиафан инстинктивно отпрянул ещё на шаг, пытаясь сохранить эту драгоценную дистанцию безопасности, которую он только что утратил. Но Чарли не остановилась. Она сделала ещё один шаг, наступая, сокращая пространство между ними до нуля. Теперь они стояли почти нос к носу, и её хрупкость в этот момент казалась обманчивой — она излучала такую плотную, опасную энергию, что даже Аластор почувствовал лёгкий холодок восхищения. — Засунь свои гнилые «предложения» и «помощь» туда, откуда они вылезли, — прошипела она. Её голос был тихим, но каждый слог был отточен, как бритва, и пронизан такой концентрацией ненависти, что воздух вокруг, казалось, закипел. — Ты хотел эмоций? Добился. Я лично позабочусь о том, чтобы твой гнилой язык лежал у меня на полке, как трофей. Она не кричала. Она обещала. И в тишине, наступившей после её слов, это обещание прозвучало куда страшнее любого крика. Севиафан побледнел. Настоящей, серой бледностью страха. Его напускная самоуверенность испарилась, обнажив мелкое, трусливое нутро. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Только прошипел что-то нечленораздельное. Аластор, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как что-то тёплое и гордое распирает его изнутри. Его улыбка, наконец, вернулась на лицо. Но это была не та улыбка, что была в начале дня. Это была улыбка соучастника. Охотника, увидевшего, как его партнёрша загнала добычу в угол. Он мягко, но неоспоримо положил руку на плечо Шарлотты, не сдавливая, а просто обозначая своё присутствие, свою поддержку, свою готовность довершить начатое ею. — Кажется, мисс Магне выразилась предельно ясно, — произнёс Аластор, и его бархатный голос теперь звучал как похоронный звон. — Вам здесь больше нечего делать. Советую последовать моей рекомендации и удалиться. Пока вы ещё можете уйти на своих ногах и… со своим языком. Севиафан задержался на мгновение, бросив на них обоих последний, скользкий взгляд. В его глазах кипела смесь злости, страха и неискоренимого высокомерия, которое не могло смириться с поражением. — И всё же, ты меня слышала, Лотти, — выдавил он на прощание, делая акцент на её имени, как бы пытаясь вернуть себе крупицу власти. — Подумай над моими словами. Они… исходят из заботы. О твоём же будущем. Это была последняя, жалкая попытка уколоть, бросить семя сомнения. Затем он развернулся на каблуках своих нелепо дорогих туфель и покинул их, не прощаясь. Он просто пошёл прочь по мокрому тротуару, его фигура постепенно растворялась в серой массе прохожих, пока окончательно не скрылась за поворотом. Тишина, наступившая после его ухода, была иной. Не мирной, а тяжёлой, наэлектризованной, будто после грозы. И в этой тишине Аластор почувствовал то, что ускользнуло от его внимания в пылу противостояния. Под его рукой, лежавшей на её плече, началась дрожь. Сначала лёгкая, почти неосязаемая, как вибрация от низкого гула, а затем — сильнее. Крупная, неконтролируемая дрожь, пробивавшая сквозь ткань пальто и тонкую блузку. Взрыв адреналина, сдерживаемой ярости, унижения и чистого стресса, который теперь выплёскивался наружу, заставляя тело девушки трястись, как в лихорадке. — Дорогая? — позвал он тише, наклонив голову, чтобы попытаться увидеть её лицо. Шарлотта не ответила. Слова, кажется, застряли у неё в горле. Вместо этого она резко, почти отчаянно обернулась к нему и, не говоря ни слова, вписалась в его объятия. Не ища защиты, а как будто ища точки опоры, якоря в этом внезапно закачавшемся мире. Её руки обхватили его за талию, вцепившись в ткань его пальто с такой силой, что могли бы её порвать. Аластор на мгновение замер, а после мягко, почти нерешительно, обнял её в ответ, одна рука легла на её спину, другая — на затылок, прижимая её к своему плечу. Он стоял неподвижно, позволяя ей держаться за него, чувствуя, как её горячее дыхание обжигает его шею сквозь воротник рубашки. — Мне стоило выйти раньше, — проговорил он в тишине, и его голос, обычно такой уверенный, звучал приглушённо, почти с виной. — Что он тебе сказал? Но Магне снова не ответила. Она лишь глубже вжалась в него, и её плечи слегка содрогнулись. Она не плакала — слёзы, казалось, сгорели в ней от ярости. Но она боролась. Боролась с той волной отвращения, стыда и чистой животной злобы, которую вызвали в ней слова Фон Элдрича и это оскверняющее прикосновение. Она старалась загнать это всё обратно, за тот ледяной барьер, что обычно защищал её, но барьер дал трещину. Аластор не стал настаивать. Он просто стоял, слегка покачиваясь, как маятник, его пальцы медленно водили по её спине, пытаясь успокоить эту бурю. Его взгляд, холодный и острый, был устремлён туда, где исчез Севиафан. В его глазах, поверх беспокойства за неё, загорался новый, тихий и смертоносный огонь. Через пару минут, которые показались вечностью, дрожь в её теле начала ослабевать. Напряжение, сковавшее её мышцы, понемногу отпускало, сменяясь глухой, всепоглощающей усталостью. Шарлотта глубоко, с присвистом вдохнула холодный воздух, наполненный теперь уже лишь запахами города и кофе, и медленно, как бы нехотя, оторвалась от его плеча. Её лицо было бледным, глаза слегка покрасневшими по краям, но сухими. — Извини… я… — она начала, голос её был хриплым, срывающимся на запинающихся нотах. Но Аластор уже слышал это раньше. Он знал этот сигнал. Прежде чем она смогла запутаться в оправданиях или попытаться натянуть обратно маску, он осторожно, но уверенно взял её лицо в свои ладони. Его прикосновение было тёплым, а пальцы — удивительно нежными для рук, привыкших к куда более грубым манипуляциям. Он заставил её поднять взгляд, встретиться с его глазами, где сейчас не было ни насмешки, ни ледяного расчёта, а лишь сосредоточенное, безмолвное внимание. — Чарли, — сказал он тихо, но чётко. — Сделай глубокий вдох. Вот так. Теперь ещё один. Медленно. Выдыхай. Всё в порядке, дорогая. Не стоит ничего объяснять. Не сейчас. Просто… расслабься. Дай своему телу прийти в себя. Он улыбнулся. Улыбка была маленькой, сдержанной, но искренней. Шарлотта, пойманная в этот тихий, заботливый капкан его взгляда и прикосновения, послушно последовала его совету. Ещё один вдох, ещё более глубокий. Воздух, казалось, вымывал из лёгких остатки яда, оставленного Севиафаном. Выдох — долгий, дрожащий, но уже более ровный. — Легче? — уточнил Аластор, не отпуская её лица, изучая, как тень отступает от её глаз. Она едва заметно кивнула. Слова всё ещё давались с трудом, но кивок был твёрдым. Тогда он наклонился и мягко поцеловал её в лоб. — Замечательно, — прошептал он, его губы всё ещё касались её кожи. Затем он отстранился, и его лицо вновь озарила та же сдержанная, тёплая улыбка. — Привет, дорогая. Совсем не ожидал найти тебя здесь, среди… всего этого. — Он слегка кивнул в сторону кафе, и в его голосе снова появился знакомый, лёгкий оттенок язвительности, но теперь он был направлен не на неё, а на абсурдность ситуации в целом. Шарлотта выдавила из себя короткий, хрипловатый смешок. Это был звук, полный облегчения и остаточной дрожи, но это уже был смех. Знак того, что она возвращается. — Привет, Ал, — выдохнула она, и в этих двух словах, таких простых, поместилась целая вселенная: благодарность, стыд, усталость и та самая, глубокая, непростая привязанность, которая связывала их всё сильнее.

***

Когда остатки стресса окончательно рассеялись, растворившись в воздухе, они двинулись неспешным, синхронным шагом, будто давно отрепетированным дуэтом. Направление было задано само собой: к радиостанции, туда, где ждала его работа и просто возможность побыть рядом ещё немного. Дорогу заполнил лёгкий, почти бытовой разговор. Они обсуждали абсурдность совпадений: как так вышло, что Аластор, вечный противник очередей и толпы, оказался именно в «The Blue Note», и как Шарлотта, вырвавшаяся из тисков совещания, потянулась именно сюда, к своей подруге. Она в общих чертах описала утро — партнёров, их сомнения. Тема Севиафана Фон Элдрича была аккуратно, по взаимному молчаливому согласию, обойдена стороной, как глубоководная мина, которую трогать не стоит. Вместо этого они скользили по поверхности, наслаждаясь простым фактом совместного присутствия. — И часто у вас на станции такой ажиотаж, что тебе приходится искать убежище в других кафе? — спросила Шарлотта, закутываясь глубже в пальто. Её голос уже почти вернул себе обычную, плавную интонацию. Аластор задумался на секунду, его взгляд скользнул по серым фасадам домов. — На самом деле, я обычно предпочитаю более… контролируемую обстановку для приёма пищи, — ответил он. — Чаще всего я готовлю обед сам и ем у себя в кабинете на станции. Тишина, порядок, никаких неожиданностей. — Он слегка скривил губы, изображая презрение к человеческой суете. — Но когда график выдаётся особенно плотным, и времени на кулинарные изыски не остаётся, выход только один. Что же до толпы… в кафетерии у станции её всегда предостаточно. Местные журналисты обожают чувствовать себя частью «мира медиа» за чашкой посредственного кофе. Он сделал паузу, и его взгляд, полный тёплой иронии, упал на неё. — Однако это мелкое, бытовое неудобство ровным счётом ничего не стоит, — продолжил он, и его голос приобрёл ту самую, чуть нарочитую бархатистость, которую он использовал для особых признаний, — если учитывать, что всё своё вчерашнее время — за вычетом, разумеется, рабочего эфира — я провёл в исключительно прекрасной и стимулирующей компании. Что, несомненно, скрасило даже самую унылую перспективу обеда в одиночестве. Шарлотта улыбнулась, и эта улыбка была уже настоящей, без остаточной дрожи. В её глазах вспыхнули знакомые искорки — смесь нежности и лёгкого подтрунивания. — Мог бы просто сказать, что тебе нужно время, чтобы приготовить обед, — парировала она, дразня его. — Я бы не стала настаивать и мешать. Ты ведь знаешь, я вполне могу сама себя занять. Аластор фыркнул. — О, я знаю. Ты мастер находить себе занятия. Порой даже слишком… увлекательные. — Он намеренно сделал акцент на последнем слове, и в его взгляде промелькнуло напоминание о её «гиперфокусах» и рискованных планах. — Но, видишь ли, иногда даже самый отлаженный ритуал проигрывает в сравнении с перспективой провести время с кем-то, кто… — он замер, подбирая слово, которое не звучало бы слишком сентиментально, — …не заставляет скучать. Ни на секунду. Они дошли до угла, откуда уже был виден фасад радиостанции. Аластор остановился, повернувшись к ней. — А теперь, дорогая, мне, к сожалению, пора возвращаться. Эфир ждёт. Ты поедешь домой? Шарлотта кивнула, её взгляд скользнул по его лицу, наблюдая, как привычная, слегка отстранённая маска публичного персонажа мягко, но неумолимо ложится поверх того человека, что только что держал её лицо в своих руках. Разница была тонкой, почти неуловимой для постороннего глаза, но она видела: уголки губ приподнялись чуть выше, взгляд стал чуть более расфокусированным, обращённым вовне, а не внутрь их маленького мирка. — Да, у меня ещё есть дела, — ответила она, и в её голосе тоже появилась деловая лёгкость. — Нужно закончить черновик основного плана. А после всё аккуратно переписать и передать тебе наработки, как договаривались. — Она дотронулась до его руки коротким, почти невесомым касанием, будто проверяя, что он ещё здесь, ещё реален. — Удачи на работе, Ал. И… спасибо, что вмешался. Аластор поймал её руку, не давая ей исчезнуть. Он на мгновение задержал её в своей, и его большой палец, тёплый и уверенный, медленно провёл по её костяшкам. Этот жест был одновременно и утешением, и обещанием, и молчаливым подтверждением того, что их альянс, каким бы странным он ни был, работает. — Всегда рад помочь, Чарли, — сказал он, и в его бархатном голосе, предназначенном для тысяч слушателей, прозвучала нота, адресованная только ей одной. — Особенно когда помощь так… наглядно требуется. Он отпустил её руку, и его улыбка совершила финальную трансформацию, став той самой, широкой, непринуждённой и абсолютно безупречной улыбкой, которую знал весь Новый Орлеан. Улыбкой Радио Демона. Но глаза, на миг встретившиеся с её взглядом, ещё хранили отблеск чего-то настоящего. — До встречи, — произнёс он, и в этих двух словах было всё: и напоминание об их общих планах, и тихое, непроизнесённое «будь осторожна». Шарлотта, поддавшись внезапному порыву, встала на цыпочки и оставила лёгкий, быстрый поцелуй у него на щеке, чуть ниже скулы. Прикосновение её губ было мимолётным, как падение осеннего листа. — До встречи, — повторила она уже шёпотом. Аластор улыбнулся шире, и тень удовлетворения мелькнула в его взгляде. Затем он развернулся и зашагал прочь — ровной, уверенной походкой человека, который точно знает, куда идёт и что будет делать. Его тёмный силуэт быстро растворился в потоке людей у входа в радиостанцию. Шарлотта смотрела ему вслед, пока он не скрылся за вращающейся дверью. Затем она глубоко вздохнула, снова ощутив на своих плечах вес реальности — не только личной, но и профессиональной. Черновики плана, встречи, отчёты… И где-то на горизонте — тень Севиафана и его отца. Она поправила воротник пальто и направилась в сторону остановки трамвая. Её мысли уже работали, выстраивая задачи в порядке важности. Она не знала, что у Аластора на этот вечер запланирована собственная, куда более тёмная и личная задача. Не знала, что пока она будет склоняться над бумагами, он будет готовить свой нож для встречи с Валентино Вальдесом.

***

Квартал, в котором ютилось заведение «Красный Бархат», дышал своей собственной, гнилой жизнью. Даже воздух здесь был иным — густым, тяжёлым, пропитанным запахом дешёвых духов, перегара, стоячей воды в канавах и чего-то ещё, несвежего и откровенно порочного. Это был не аромат праздника, как на Бурбон-стрит, а вонь застарелого греха. Сумерки, как и везде в городе, были здесь временем пробуждения. Но если Бурбон-стрит вспыхивала ярким светом и громкой музыкой, то этот квартал оживал тихо, подло. Жизнь здесь не выплескивалась на тротуары, а тлела за занавесками грязных окон, мерцала в щелях неплотно закрытых дверей, била в нос сладковатым маревом из-под неоновых вывесок сомнительных заведений. С виду — тихо, почти пустынно. Но это была тишина паука, раскинувшего свою паутину. Напротив одной такой вывески — кричаще-алыми буквами «Красный Бархат» — стояла неприметная, тёмная машина, старая, но ухоженная, сливающаяся с тенью и грязью на асфальте. Внутри, в коконе темноты, сидели двое: за рулём, угрюмо уставившись в лобовое стекло, был Хаск, на пассажирском сиденье, выпрямившись, с неподвижностью статуи, сидел Аластор. Они не разговаривали. Тишина в салоне была плотной, наполненной только тихим гулом двигателя на холостых оборотах и редкими звуками с улицы — скрипом шагов, далёким смехом, хлопаньем двери. Их взгляды были прикованы к входу в бордель. Они наблюдали, как редкие фигуры — мужчины с понурыми или, наоборот, развязными лицами — появляются и исчезают в его алом свете. Ожидание было частью процесса. Оно оттачивало нервы. Информация от Ниффти была бесценна. За дни наружного наблюдения она вычислила паттерн: сегодня Вальдес должен был покинуть своё логово, оставив заведение на подручных, и отправиться домой. Он редко следовал строгому графику — каприз и паранойя были его постоянными спутниками, — но этот маршрут был наиболее вероятен. Его машина, как выяснилось, была припаркована в нескольких кварталах — стандартная мера против слежки. Это создавало идеальный промежуток: отрезок пути, где он был уязвим, отрезан от своих людей и привычных стен. Задача была проста, как отточенный клинок: дождаться выхода, проследовать за целью и совершить «встречу» в уединённом месте. Почти без проблем. — Босс, — голос Хаска, хриплый и плоский, разорвал тишину. Из-за алой двери борделя появилась фигура. Высокая, худощавая, с неестественной грацией мотылька. Валентино Вальдес. Он был одет в длинное бордовое пальто, дорогое, но безвкусное, которое развевалось за ним, как крылья бабочки. Его лицо, скульптурное и холодное даже на расстоянии, было повёрнуто к улице, он что-то говорил кому-то, остававшемуся внутри, и его жест был отмашкой, полной презрения. Аластор лишь кивнул, не отрывая взгляда от цели. Его глаза, обычно столь выразительные за микрофоном, сейчас были пусты и безжизненны, как озёрный лёд. В них не было ни ненависти, ни азарта — лишь абсолютная, холодная концентрация. — У него с собой по любому ствол, — не отрываясь от наблюдения, прошипел Хаск, когда Вальдес, поправив воротник, твёрдым шагом направился вглубь квартала, прочь от неонового света. — А может, и не один. Уверен, что помогать не надо? Мне хоть подстраховать? Аластор уже потянулся к ручке двери. Его движения были плавными, лишёнными суеты. — Подъедешь позже. К месту, — бросил он через плечо. Тон был тихим, но в нём звучала сталь, не терпящая ни обсуждений, ни возражений. Это был приказ стратега, а не просьба напарника. Дверь машины открылась и так же тихо, почти беззвучно, закрылась. Аластор растворился в синеватых сумерках, его тёмная фигура слилась с тенями кирпичных стен. Он не побежал, не крался. Он просто шёл — размеренной, спокойной, почти прогулочной походкой, направляясь по той же улице, что и Валентино, но держась на дистанции. Он был тенью, воплотившейся в плоть. Хаск, оставшись один в машине, с силой выдохнул воздух, который, казалось, копил все эти минуты. Он цокнул языком, звук был полон глухого раздражения и той странной, братской тревоги, которую он никогда не признал бы вслух. — Ага, конечно, — буркнул он в пустой салон, глядя в ту сторону, где исчез Синнер. — «Подъеду позже». А если тебя, ебанутого психопата, пристрелят как собаку в этой вонючей дыре, подъезжать я буду, получается, уже ради твоего изрешеченного пулями трупа. Прекрасный план. Идеальный. Но рука его всё равно легла на рычаг коробки передач, а взгляд нащупывал в зеркале заднего вида ту самую улицу, куда ему предстояло «подъехать позже». Потому что, как ни бурчи, а договор есть договор. И какой-то частью его изуродованной честности, какой-то искоркой в циничной душе, ему всё-таки было не плевать. Хотя бы на столько, чтобы убедиться, что этот ненормальный «босс» не остался гнить в канаве, испортив все их общие, кропотливо выстроенные планы. И… может быть, даже чуть больше, чем на столько.

***

Валентино шёл привычной, развязной походкой сутенёра, чувствующего себя королём на своей грязной мостовой. Его каблуки отбивали чёткий, самоуверенный ритм по мокрому асфальту. Мысли его были заняты предстоящим вечером — подсчётом выручки, планами на новых «девочек», возможно, мыслями о той самой недоступной блондинке, дочери Эдема, которая давно не давала ему покоя. Он не оглядывался. Зачем? Этот квартал был его территорией, его паутиной. Опасность здесь исходила от него, а не для него. Когда он в очередной раз свернул в узкий, тёмный переулок, короткий путь к своей припрятанной машине, до которой оставался всего один квартал, что-то щёлкнуло в его подсознании. Не звук. Скорее, сбой в привычной картине — лишняя тень, отброшенная тусклым светом одинокого фонаря, движущаяся не в такт его шагам, а чуть быстрее, чуть ближе. Инстинкт, заточенный годами грязных дел, сработал с опозданием, но сработал. Он начал поворачивать голову, его рука уже метнулась под полы пальто, туда, где у пояса лежал холодный комфорт револьвера. Он не успел. Из сгустившейся темноты, из самой тени, которую он только что заметил, вырвался не силуэт, а сгусток чистой, безмолвной скорости. Не было крика, предупреждения, театрального жеста. Был лишь короткий, страшный свист воздуха, разрезаемого движением, и мгновенно нарастающая тень перед лицом. Удар пришёлся не в висок, не в нос. Он пришёлся точно в челюсть, снизу вверх, со всей расчётливой жестокостью, на которую только способна рука, знающая анатомию и не обременённая жалостью. Это был не кулак боксёра. Это было нечто более жёсткое, обёрнутое в кожу. Кастет? Рукоять ножа? В полумраке было не разглядеть. Имело значение только одно — невероятная, ломающая сила. Голова Валентино дёрнулась назад с неестественным, пугающим щелчком. Его тело, лишённое на мгновение управления, оторвалось от земли, описало короткую дугу и тяжело, плашмя, рухнуло на мокрый асфальт переулка. Звук падения был глухим, влажным. Револьвер, так и не извлечённый, глухо стукнулся о камень где-то под его телом. — ¿Qué demonios?! — вскрикнул Валентино, его голос, обычно бархатный и властный, сейчас был хриплым от боли и ярости. Он схватился за онемевшую челюсть, по которой уже начинала расползаться горячая волна тошноты. Сквозь звон в ушах он услышал шаги. — Прошу простить за грубость, друг мой, — раздался сверху спокойный, поставленный голос. Тембр был знакомым, но вырванный из контекста и приглушённый адреналиновым шумом в собственной голове, он казался призрачным, почти нереальным. — Но это необходимая мера предосторожности. Без очков, которые отлетели куда-то в темноту при падении, мир Валентино расплылся в мутное пятно. Он видел лишь размытый силуэт, медленно, с неспешной уверенностью подходящий ближе. Инстинкт снова дёрнул его руку под пальто, к револьверу. Но пальцы лишь скользнули по влажной ткани, когда на его запястье с невероятной силой наступили. Хруст костей под ботинком прозвучал отчётливо. Валентино зашипел, скривившись от острой, белой боли, пронзившей всю руку до плеча. — Не стоит, — предупредил тот же голос, тихий и вежливый, как на светском приёме. — Я прекрасно осведомлён о наличии у вас… игрушек. Давайте обойдёмся без них. Это же некрасиво. — Тогда ты должен быть осведомлён и о другом, сучка, — выдохнул Валентино, пытаясь вдохнуть сквозь боль. — Не на того напал! Он рванулся всем телом, вырываясь из-под давящей ноги, и с рыком, полным ненависти, попытался нанести ответный удар — короткий, резкий, направленный в пах. Нападавший отклонился с удивительной, почти неестественной плавностью. Ещё один удар, уже в ребро — снова промах. — Боюсь, вас подводит зрение, мистер Вальдес, — прозвучало где-то сбоку, и в этой формальности сквозила ледяная насмешка. Валентино дёрнулся в сторону, едва успев увернуться от молниеносного удара локтем, который пронёсся в сантиметрах от его горла. И в этот момент, сквозь туман боли и ярости, щёлкнуло. «Мистер Вальдес». Этот изысканный, ненатурально-вежливый тон… Этот способ обращаться… — Ты… — прохрипел Валентино, и его глаза, даже без очков, широко распахнулись от понимания. — Радио-куколка Вокси! Твою мать! Он издал короткий, мерзкий и пошлый смешок, полный презрения и внезапного, извращённого восторга. — И что ты тут, в моих владениях, забыл, а? — он выпрямился, игнорируя боль в руке. — Решил попробоваться на роль моих девочек? Хочешь, я тебя проинструктирую? Платят хорошо, я с мальчиками тоже работаю. Он рванулся вперёд, используя ярость как топливо. На этот раз удар — широкий, размашистый хук — достиг цели. Кулак угодил в живот нападавшего, заставив того слегка согнуться. Чувство триумфа на секунду вспыхнуло в Валентино. — Ох, бедняжка, — просипел он, делая вид, что сочувствует. — Больно? Я же не виноват, что ты не умеешь драться, только языком молоть… Но за его словами не последовало ни стона, ни ответной ругани. Вместо этого его противник, будто и не чувствуя удара, мгновенно выпрямился, уклоняясь от следующего удара с той же зловещей лёгкостью, и резким, точным движением отшвырнул Валентино в сторону. Тот отлетел к стене, ударившись плечом о грубый кирпич. — Знаешь, не поверишь, — Валентино откашлялся, пытаясь отдышаться и оценить ущерб. Боль была везде. — Но я вообще не врубаюсь… какого хуя ты вообще это делаешь? Мы же тебя не трогали. Ты с кем, блять, связался? С Эдемом? С чего он вдруг головорезов на парнишку с радио поменял? Ответа не последовало. Вместо слов Валентино получил новый удар — не кулаком, а чем-то твёрдым и узким, точно в солнечное сплетение. Воздух вырвался из его лёгких с хриплым всхлипом. Он согнулся пополам, мир поплыл перед глазами. — Hijo de puta… — выдохнул он, и в этом хрипе была уже не ярость, а животный страх и отчаяние. Его пальцы, дрожащие и почти не слушающиеся, наконец нащупали рукоять револьвера под пальто. Он вытащил его, почти не целясь, и спустил курок. Грохот выстрелов разорвал тишину переулка, эхом отразившись от стен. Одна пуля впилась в кирпич где-то над головой нападавшего, вторая ушла в асфальт, а третья так и не издала звука приземления. Валентино надеялся не попасть, а напугать, заставить отступить, выиграть секунды. Но Аластор не отступил. Он проигнорировал угрозу быть застреленным, как будто пули были для него досадным комариным писком. Пока Валентино пытался сообразить, куда целиться дальше, тот уже был рядом. Молниеносный, точный удар по вооружённой руке — и револьвер с грохотом вылетел из ослабевших пальцев, отскакивая по мокрому асфальту в темноту. Следующее, что почувствовал Валентино, была не боль, а странная, леденящая пустота отрыва от реальности. Она длилась долю секунды, а затем его мир перевернулся с ног на голову. Цепкие, невероятно сильные пальцы впились в его волосы, схватив за хвост у затылка. Хватка была железной, безжалостной. Потом — движение. Резкий, короткий рывок, лишивший его остатков равновесия. И удар. Со всей силой, на которую был способен Синнер, голова Валентино с глухим, влажным стуком встретилась с грубой, неоштукатуренной кирпичной стеной. Звук был противным, плотным, как будто лопнул перезрелый плод. Но это было только начало. Рывок, отскок, и снова удар. Ещё один. Методично, ритмично, как молоток, забивающий гвоздь. С каждым новым соприкосновением с кирпичом раздавался тот же мерзкий хрустко-хлюпающий звук. Валентино перестал чувствовать боль в привычном смысле. Его сознание залила волна оглушительного, белого шума, в котором лишь эхом отдавались эти удары. Затем — тепло. Густое, липкое, стремительно растекающееся по его лицу, заливая глаз, забиваясь в ноздри и рот. Медная, приторная вонь крови заполнила всё. Она застилала взгляд красной пеленой, превращая и без того размытый мир в кровавый кошмар. — Будьте добры, не отключайтесь раньше положенного, — прозвучал голос где-то сверху, и теперь в его бархатных, отточенных тонах слышалось откровенное, почти детское веселье. Не злорадство, а чистый, незамутнённый интерес, как у ребёнка, наблюдающего за действием сложного механизма. — У меня для вас ещё есть вопросы. Интересные вопросы. Хватка в волосах ослабла, и Валентино рухнул на землю. Его тело, лишённое воли, тяжело шлёпнулось в лужу, смешанную теперь с его собственной кровью. Холодная влага просочилась сквозь ткань дорогого пальто. Он пытался дышать, но дыхание булькало и хрипело, нос и горло были забиты сгустками. — Например… Послышался лёгкий, металлический скрежет. Звук поднимаемого с мокрого асфальта револьвера. Валентино, сквозь кровавую пелену, увидел размытый силуэт, наклоняющийся, а затем выпрямляющийся. В его руке теперь был пистолет. Его пистолет. Инстинкт выживания, заглушаемый шоком и болью, дёрнул его тело. Он попытался отползти, уползти прочь, в темноту, волоча за собой непослушную ногу. Но движение было прервано. Выстрел прозвучал негромко, приглушённый, но в тишине переулка он был оглушительным. Острая, разрывающая боль пронзила его правое колено, превратив его в пылающий комок агонии. Валентино взвыл. Не крикнул, не застонал — именно взвыл, животным, бессловесным воплем, в котором было всё: и невыносимая мука, и ужас, и бессильная ярость. — Бляяять… — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, больше похожее на стон умирающего зверя, чем на ругательство. Силуэт приблизился, ступая по луже беззвучно. Он остановился прямо над ним. — Почему Шарлотта? — спросил Аластор. Его голос был тихим, почти задумчивым. — Что… блять… ты несешь? — Валентино выплюнул слюну, смешанную с кровью. Его мозг, затуманенный болью, не мог собрать воедино вопрос, имя, ситуацию. Ответ пришёл не словами. Аластор опустился на одно колено рядом с ним. В его руке мелькнул короткий, узкий блеск — не револьвер, а нож. Охотничий нож с тонким, как бритва, лезвием. Валентино даже не успел увидеть движения. Он лишь почувствовал глухой, хлюпающий удар в живот. Не пронзающую боль от острого лезвия, а скорее тупое, глубокое давление, за которым последовала жгучая волна, разливающаяся по всему телу. Он скривился, глядя вниз, на рукоять ножа, торчащую из его собственного пальто. — Магне, — повторил Аластор, и в его голосе уже не было веселья. Была абсолютная, ледяная пустота. — Что ты, кусок дерьма, планировал для Шарлотты Магне? — Пошёл… ты… — прохрипел Валентино, пытаясь собрать остатки гордыни. Но его голос был слабым, разбитым. Тогда нож в его животе повернулся. Не вытащили и вонзили снова. Повернули на месте. Лезвие скребнуло по чему-то внутреннему, твёрдому и хрящеватому. Боль, невероятная, всепоглощающая, белая и беззвучная, разорвала его изнутри. Валентино взвыл снова, но на этот раз звук был уже почти беззвучным, сорвавшимся в хрип. Его тело выгнулось дугой, судорожно задёргалось. — Я спрошу в последний раз, — отчеканил Аластор. Каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Иначе следующий поворот будет на триста шестьдесят градусов. Валентино, через красную пелену и слёзы боли, заставил себя поднять взгляд. И наконец разглядел лицо того, кто стоял над ним. Очки Аластора сбились, и теперь он видел его глаза. Не скрытые стёклами, не прикрытые привычной маской вежливости. В них не было ни ярости, ни ненависти. Там горел нечеловеческий, алый огонь. Огонь абсолютной власти над жизнью и смертью. Огонь хищника, наконец-то получившего доступ к самой сути своей добычи. И в этом огне не было ничего хорошего. Только обещание бесконечной, методичной муки, которая не закончится, пока он не скажет то, что от него хотят услышать. — Змей… планирует переворот, — выдохнул Валентино, сдаваясь под всепоглощающим давлением боли и этого адского, алого взгляда. Слова выходили пузырями, смешанными с кровью. — Эдема… хотели устранить. Несчастный случай… авто… катастрофа. Чисто, без следов. Он сделал паузу, пытаясь вдохнуть, но дыхание булькало в груди. — На девчонку… у всех есть планы, — продолжил он, и в его голосе, сквозь агонию, пробилась знакомая, похотливая нотка. — Если она не согласится работать со Змеями на их условиях… то… — То? — Аластор надавил на рукоять ножа, и лезвие глубже вошло в плоть. Холодная сталь скребнула по ребру. Валентино вздрогнул всем телом. — То… её отдали бы мне, — выдавил он наконец, и в его мутных глазах вспыхнул последний, мерзкий огонёк владения. — Для… перевоспитания. Я бы из неё… настоящую стерву сделал. Самую дорогую в моей коллекции. Аластор медленно, с почти хирургической точностью, вытащил нож. Сталь вышла с мягким, сочным звуком. Валентино выдохнул, облегчённо закатив глаза. Глупая надежда, что исповедь купила ему жизнь или хотя бы конец мучениям, теплилась в его помутневшем сознании. — Так значит… это ты её любовничек, — просипел он сквозь окровавленные губы, и из его горла вырвался хриплый, булькающий смешок. — О котором трещал Севи… А я-то думал, на кого она, холодная рыбка, глаз положила… Ты же наверняка уже товар… подпортил, да? Просвяти, клоун… — он попытался усмехнуться, но получился лишь болезненный оскал. — Сосёт она хорошо? Или все эти аристократки… одинаковые — только видят доллар и власть, а в постели… как доски? Этот комментарий, эта последняя, грязная попытка осквернить то, что для Аластора стало чем-то иным, переполнило чашу. Холодная ярость, сдерживаемая до сих пор, сорвалась с цепи. Аластор не сказал ни слова. Его нога в тяжёлом кожаном ботинке с размаху влетела прямо в раненый живот Валентино. Удар был сокрушительным, тупым, ломающим. Воздух с хрипом вырвался из лёгких сутенёра, его тело судорожно сжалось, и он издал короткий, беззвучный «ух», прежде чем снова рухнул на спину, безвольный, как тряпичная кукла. Аластор дёрнул больным плечом, а затем неспешно, с той же зловещей грацией, подошёл к нему снова. Он наклонился, схватил Валентино за окровавленный воротник пальто и грубо поднял его в сидячее положение, прислонив к той же кирпичной стене, что уже была испачкана его мозгом и кровью. Валентино безвольно обмяк, его голова упала на грудь. Аластор присел на корточки рядом, на одном уровне с его лицом. Его собственное дыхание было ровным, спокойным, лишь глаза горели алым адом. — Думаю, больше твоя болтовня мне не потребуется, — произнёс он тихо. И его улыбка, наконец, вернулась. Но это была не та улыбка, что светилась в эфире. Это была улыбка хищника, наконец-то получившего доступ к самому сокровенному — не к информации, а к самому акту возмездия. Она была острой, растянутой, почти безумной от внутреннего ликования. Его рука скользнула во внутренний карман пиджака и вынырнула, держа не нож, а нечто иное. Игла. Длинная, толстая, изогнутая. И катушка с толстой, вощёной нитью тёмного, почти чёрного цвета. — Что… что ты творишь?! — хрип вырвался из груди Валентино, когда его затуманенный взгляд уловил блеск металла. — Ах, прошу прощения, — Аластор наклонился ближе, его лицо оказалось в сантиметрах от изуродованного лица жертвы. Одной рукой он жёстко зафиксировал голову Валентино, прижав её к стене. Пальцы впились в окровавленные волосы. — Я вам не полностью представился. Где же мои манеры? Игла блеснула в тусклом свете и плавно, без малейшего усилия, вошла в кожу у уголка рта Валентино. Тот дёрнулся, издав сдавленный, безумный звук, но Аластор держал его недвижимо. — Позвольте прояснить, — продолжил Аластор, медленно, с любовью истинного мастера, продевая нить сквозь плоть и вытягивая её с другой стороны раны. — Вы, несомненно, слышали обо мне в новостных сводках. Местные жители, в своей простоте, дали мне прозвище. «Каратель». — Он сделал ещё один стежок, формируя дугу неестественно растянутой улыбки. — Я не то чтобы в восторге от такого… публицистического ярлыка, но, полагаю, жаловаться бессмысленно. Валентино чувствовал каждое движение иглы. Острую, жгучую боль, сменяющуюся тупым давлением, когда нить затягивалась, безжалостно стягивая его губы. Он чувствовал, как тёплая, солёная кровь наполняет ему рот, заливает язык, подступает к горлу. Он пытался кричать, ругаться, молить о пощаде, но нити, туго натянутые, превращали любой звук в нечленораздельное, булькающее мычание. Его рот был зашит. Зашит в ту самую, жуткую, вечную улыбку, которая стала визитной карточкой Карателя. — Именно меня, — закончил Аластор, завязывая последний, туго затянутый узел где-то у второго уголка рта, — боится весь Новый Орлеан, мистер Вальдес. И сегодня… — он отстранился, любуясь своей работой. На лице Валентино застыла широкая, невыразимо страшная улыбка, из-под которой сочилась алая пена. — Сегодня вы пополните список убитых мною грешников. Он поднял с земли свой нож. Клинок, тёмный от крови, отражал тусклый свет фонаря, лёгший на него косым лучом. Аластор поднёс его к глазам, осматривая с видом истинного ценителя, крайне довольным и внимательным взглядом. — Могу вас обрадовать, мистер Вальдес, — сообщил он, и его голос снова приобрёл ту бархатную, почти любезную интонацию, столь контрастирующую с обстановкой. — Своим… особым вниманием к юной наследнице Эдема вы заработали себе небольшой, но знаковый приз. Он медленно обошёл сутенёра, который уже почти не шевелился, лишь тихо хрипел сквозь зашитый рот. Остановившись сзади, Аластор одной рукой откинул его голову, обнажив шею, запачканную кровью и грязью. Движение было почти нежным, как у парикмахера, готовящего клиента к бритью. — Ваш труп, — прошептал Аластор прямо ему в ухо, пока тот смотрел в ночное небо выпученными, полными ужаса глазами, — будет слегка отличаться от остальных моих… шедевров. Финал должен соответствовать масштабу амбиций, согласны? Лезвие ножа, холодное и острое, легло на кожу его шеи. Аластор не стал делать резкого, рубящего движения. Он надавил. Сильно. Медленно. С хирургической точностью провёл лезвием по всей ширине, разрезая кожу, мышцы, трахею, перерезая сонную артерию. Сначала был лишь тихий, хлюпающий звук рассекаемой плоти. Потом — фонтан. Тёплый, алый, хлещущий под давлением, заливший воротник пальто, грудь, брызнувший на стену и на руки самого Синнера. Кровь хлестнула с такой силой, что на мгновение затуманила воздух мелкой, алой росой. Тело Валентино дёрнулось, как на крючке. Забулькало из перерезанного горла. Задрожало в серии предсмертных, хаотичных судорог, которые били по асфальту, словно барабанная дробь агонии. Его зашитый рот, растянутый в жуткой улыбке, беззвучно открывался и закрывался, пытаясь вдохнуть воздух, которого больше не было. Валентино закатил глаза. Последнее, что он увидел перед тем, как мир поглотила чёрная, липкая пустота, было лицо, склонившееся над ним. Улыбка на этом лице была уже не безумной, а спокойной, удовлетворённой, почти созерцательной. И глаза… в глазах его убийцы, в тех самых, что он принял за радийную невинность, всё так же горели алые всполохи, что обещали вечные муки. Они были последним, что отпечаталось в его угасающем сознании. Аластор проследил, как последние судороги сходят на нет, как тело окончательно обмякает, превращаясь в безвольный мешок плоти и костей. Он отпустил голову. Тяжёлый, окровавленный череп с глухим стуком упал на грудь, а затем всё тело, как разваливающаяся кукла, рухнуло набок в быстро растущую лужу собственной крови. Синнер чуть отошёл, отряхивая руки, будто стряхивая с них не кровь и мозг, а простую, бытовую пыль. Его лицо стало спокойным, почти задумчивым, как у человека, закончившего сложную, но интересную работу. Он наклонился, подобрал с земли револьвер Вальдеса, на секунду задержал его в руке, оценивая вес и баланс, а затем с лёгким пренебрежением бросил обратно в лужу, рядом с трупом. Бессмысленный железный хлам. Затем он достал из внутреннего кармана пиджака чистый, чёрный носовой платок. Не спеша, с тщательностью реставратора, он вытер лезвие ножа, снимая с него алые разводы, затем — иглу. Каждый предмет был убран на своё место с ритуальной точностью. Процесс был завершён. Воздух в переулке пах теперь железом, смертью и глубоким, леденящим спокойствием. Осталось лишь дождаться Хаска и его неизбежного, угрюмого ворчания по поводу «уборки». Но до этого был момент тишины. Момент, принадлежащий только ему и его работе. Аластор стоял над телом, его тёмный силуэт был неподвижен, и на его губах играла та самая, тонкая, частная улыбка, которую не видел никто, кроме его жертв. Ярость, вызванная последними, грязными словами Вальдеса, всё ещё гуляла по его венам горячим, едким приливом. Она не могла утихнуть от одного лишь факта совершённой кары. Смерть оказалась слишком милосердным, слишком быстрым финалом для того потока мерзости, что вылил этот человек. Надо было его ещё помучить. Подольше. — мысль пронеслась в голове коротким, ясным, почти зудящим сигналом, как команда от самого инстинкта. Аластор лишь закатил глаза, будто отмахиваясь от надоедливой мухи, и глубоко, с шумом вдохнул холодный, теперь уже пахнущий смертью воздух. Удовлетворение должно было прийти от завершённости, от чистоты выполненного долга, а не от затянутой агонии. Хотя… последнее всегда было приятным бонусом. Он огляделся, заставив паранойю, отточенную годами, провести привычный, безмолвный осмотр. Переулок, по словам Ниффти, всегда был безлюден, особенно в этот час. Но доверять можно было только собственным глазам и ушам. Тени были пусты. Ни шороха, ни задержанного дыхания, ни отблеска чужого взгляда. Только он, труп и густой запах крови. Синнер бросил беглый, оценивающий взгляд на своё творение. Валявшееся в луже тело было лишь безобразным куском мяса, лишённым теперь даже тени той опасной, скользкой личности, что была в нём минуту назад. Удовлетворение, наконец, начало просачиваться сквозь ярость, холодное и умиротворяющее. Он повёл плечом, и тут же резкая, ноющая боль отозвалась в мышцах, пронзив приятное онемение после адреналина. Вальдес, даже не целясь, в своей предсмертной агонии умудрился попасть. Пуля прошила ткань пиджака и рубашки, оставив рваную дыру и жгучую рану в дельтовидной мышце. Не насквозь, к счастью. Задело кость, но не раздробило. Сквозное ранение в таком месте было бы… проблематичным для маскировки. Пуля внутри, — пронеслось в голове с раздражением, когда он осторожно ощупал плечо. — Но в целом… Он снова окинул взглядом переулок, труп, своё окровавленное отражение в луже. Мысленно перебрал все этапы: слежка, захват, допрос, казнь. Ни одной ошибки. Ни одного лишнего свидетеля. Всё прошло… идеально. Даже этот нелепый выстрел лишь добавил пикантности, личный шрам за личное оскорбление. — Живой? — раздался из темноты хриплый, недовольный голос. Из-за угла, как призрак, материализовался Хаск. Он вышел, его угрюмое лицо сначала оценило Аластора, а затем скользнуло по окровавленному телу в луже. Его взгляд, привыкший к подобным зрелищам, не дрогнул, но губы плотно сжались. — Блять, — выдохнул он с такой силой, словно это слово подводило итог всему вечеру, всей их совместной деятельности и лично Аластору как явлению. — Ну и что ты тут, еблан, устроил? Кровавую баню для свиней? Его что, собственной трахеей на тебя вывернуло? Аластор выгнул бровь с недоумением, как будто Хаск спросил о погоде. Затем он опустил взгляд и внимательно, как клиент у портного, осмотрел свой костюм. Обычно он был виртуозом чистоты. Его убийства были клиническими, почти стерильными. Он ухитрялся выходить из таких встреч безупречным, без единого пятнышка, как будто только что сошёл со сцены, а не лишил кого-то жизни. Но сегодня… сегодня было иначе. Белоснежная рубашка, которую он надел утром, теперь почти полностью была окрашена в насыщенный, тёмно-красный цвет. На груди и животе — широкие, мокрые пятна от фонтанчика крови из горла. На рукавах — брызги и размазанные отпечатки пальцев. Даже лацканы его обычно безупречного пиджака были испачканы. Он выглядел не как палач, а как мясник после особенно тяжёлого дня. — Хм, — произнёс Аластор, поднимая взгляд на Хаска. В его глазах, однако, не было ни досады, ни сожаления. Было скорее лёгкое, ироничное удивление, как у художника, случайно уронившего краску на чистый холст. — Кажется, на сей раз формальности немного… пострадали. Энтузиазм, знаешь ли, трудно сдержать, когда работаешь с таким… выразительным материалом. Хаск угрюмо свёл густые брови в одну сплошную, недовольную линию и снова, с профессиональной холодностью, бросил взгляд на труп Вальдеса. Его взгляд скользнул по зашитому рту, по зияющей ране на шее, по луже, медленно растекавшейся по неровному асфальту. — Ладно, — выдохнул он с таким видом, словно ставил крест на всех моральных и гигиенических нормах. — Всё равно в бар поедем. И там всё это с тебя снимем и сожжём. Так что, по большому счёту, похуй на твой… художественный энтузиазм, кретин. Он тяжело ступил вперёд, его ботинки чуть зашлёпали в кромке крови, и он тут же отдернул ногу с отвращённым цоканьем языка. Подойдя ближе к телу, он застыл, оценивая масштаб «уборки» и решая, с чего начать этот мерзкий пазл. — Жмурика тут оставляем? — уточнил он, кивнув на тело. — Я думал, ты как обычно, с изяществом… ну там, тихо, чисто, без лишних дырок и фонтанов. Ан нет. Тут, блять, пол-Нового Орлеана можно было собрать по кличу «убивают!». И машину… — он бросил взгляд на тёмный автомобиль в конце переулка, — салон теперь отмывать придётся, если повезём прятать. Ты хоть ноги вытри прежде чем сесть. — Оставим здесь, — спокойно ответил Синнер. Он стоял чуть поодаль, держа раненую руку в странном, немного скованном положении. — Наша задача — только отпечатки и возможные улики. Оружие, гильзы, мои… следы присутствия. Пусть полиция разбирается с этим произведением искусства. Им же скучно. — Отпечатки…? Ты блять перчатки где посеял? — недовольно выругался Хаск, окидывая взглядом окровавленные, голые руки Аластора. Его голос достиг нового уровня раздражённого презрения. — Или тебе для полного, блять, «энтузиазма» обязательно голыми лапами во всё это вляпываться? У тебя что, фетиш на следы на месте преступления? — Успокой свой пыл, дружище, — парировал Аластор, и в его голосе, сквозь лёгкую хрипоту от напряжения, пробивалась знакомая, язвительная нота. — Всё уже и так сделано. Молоко разлито, яйца разбиты. Назад не вернёшь. Так что вместо пустых сентенций… просто занимайся своим делом. Будь полезен. Хаск вздохнул так глубоко, что, казалось, втянул в себя весь воздух переулка. Он наклонился, и, стараясь касаться только дула и спусковой скобы, подобрал револьвер Вальдеса из липкой, тёплой лужи. Оружие было тяжёлым, скользким от крови. Он стряхнул с него крупные капли. — Я слышал выстрелы, — бросил он, не глядя на Аластора, осматривая револьвер. — Четыре. Два куда-то в стену и асфальт, два…– его взгляд скользнул по переулку, — два, видимо, нашли цель? — Отличный слух, Хаскер! — Аластор фыркнул, и в его голосе прозвучала искренняя, почти весёлая оценка. — Прямо-таки музыкальный. Мог бы на радио устроиться, определять фальшь в голосах. — Тебя не задело? — уточнил Хаск, уже чисто механически, по привычке, начиная методичный обход места, выискивая гильзы. Его голос был плоским, но в нём была та самая, едва уловимая нота, которая заменяла у него заботу. — Один раз, — признался Аластор, слегка пошевелив больным плечом. Его лицо на мгновение исказила гримаса, но тут же сгладилось. — Не насквозь. Пуля засела где-то в мясе. Не критично. В баре разберёмся. Там у тебя, надеюсь, есть что-то покрепче антисептика? Для внутреннего и внешнего применения. — Найдется, — кивнул бармен, сунув последнюю гильзу в карман вместе с револьвером. Его действия были выверенными, автоматическими, несмотря на окружающий хаос. Затем он поднял взгляд и критически, с профессиональным прищуром, окинул раненое плечо Аластора. Вид окровавленной ткани, неестественное положение руки и бледность, начинавшая проступать под брызгами чужой крови, вызвали у него лишь глубокий, усталый вздох и закатывание глаз. — Иди в машину, — скомандовал Хаск, махнув рукой в сторону темноты. — Она за углом, как и договаривались. Я тут быстро… по мере возможного, с этим бардаком, — он бросил взгляд на пятно крови на стене и лужи на асфальте. — Так что кури пока время есть. Расслабься. Только, чёрт возьми, окурок не выбрасывай куда попало — копы в последнее время шариться стали лучше. — Как всегда, друг мой, — ответил Аластор, и в его голосе, несмотря на боль и усталость, прозвучала та самая, лёгкая, язвительная нота, которая так бесила Хаска. — Твоя забота трогает до глубины души. Он развернулся и, слегка придерживая больную руку, чтобы не дёргать рану, направился к углу переулка. Его походка была чуть менее уверенной, чем обычно, шаг — чуть более осторожным. Тёмный силуэт медленно растворился в гуще теней, оставив Хаска наедине с телом, кровью и предстоящей, грязной работой. Хаск, проводив его взглядом, снова цокнул языком. — «Друг мой». Чёрт бы тебя побрал, «друг». — Но рука его уже тянулась к свёртку с полиэтиленом и тряпками, которые он предусмотрительно прихватил из багажника. Он принялся за дело — стирая с кирпича самые очевидные брызги, сгребая в пакет окровавленные тряпку, которую Аластор использовал, чтобы вытереть нож. Он работал молча, быстро, его лицо было каменной маской отвращения и концентрации. А в ушах, словно назойливая муха, звенела одна мысль: «Пуля в плече. Не насквозь. Блять. Значит, ковырять придётся. И дезинфицировать. И шить. Опять. И всё это — под его саркастичные комментарии и эту чёртову улыбку. Прекрасный вечер.» Когда с уборкой было покончено — насколько это вообще было возможно в таких обстоятельствах — Хаск тяжело вздохнул, снял окровавленные перчатки и сунул их в тот же пакет, что и остальные улики. Он прошел к машине, припаркованной в соседнем переулке, и прежде чем сесть за руль, принялся яростно отряхивать ботинки о бордюр, словно пытаясь стряхнуть с них не только грязь и кровь, но и весь этот вечер. Аластор, следивший за ним из тени пассажирского сиденья, сделал то же самое, но с большей сноровкой. Затем он осторожно, с лёгким шипением от боли, снял свой пиджак, превратившийся в окровавленный трофей. Он скрутил его в плотный свёрток, стараясь, чтобы мокрая сторона оказалась внутри, и положил на пол у своих ног. Белая рубашка под ним была ещё более жутким зрелищем, но хоть обивка сиденья была спасена. Хаск уселся за руль, дверь захлопнулась с глухим стуком. В салоне пахло табаком, старой кожей и теперь — едва уловимым, но стойким медным привкусом, принесённым с одежды Аластора. — Порядок? — бросил Хаск, вставляя ключ в замок зажигания. Его взгляд был устремлён в лобовое стекло, на пустынную ночную улицу. — Полный, — ответил Синнер, откинув голову на сиденье и закрыв глаза. Его голос звучал приглушённо, в нём появилась хрипловатая усталость, которой не было во время «работы». — Не вырубайся только, ради всего святого, — проворчал Хаск, заводя мотор. Рычание двигателя заполнило салон. — А то тащить тебя, если отключишься, — то ещё удовольствие. Ты тяжелее, чем некоторые из твоих… произведений. И воняешь сейчас почти так же. Машина плавно тронулась с места, выезжая из тёмного переулка на чуть более освещённую улицу. Жёлтый свет редких фонарей пробегал по их лицам, выхватывая на мгновение бледность Синнера и угрюмое напряжение на лице Хаска. В наступившем молчании, прерываемом лишь шумом мотора и шин, Хаск наконец задал вопрос. — Шарлотта… не в курсе, ведь? — спросил он прямо, не глядя на пассажира. — Про… сегодня. — Он кивнул в сторону, откуда они только что уехали. Аластор открыл глаза. В темноте салона они были просто двумя тёмными впадинами. — Нет, — ответил он тихо, но чётко. — Пусть так и останется. Для Рози, для отчёта, и… для неё самой, пока тело не найдут, для них я сегодня занимался устранением другой, менее пикантной проблемы. Какого-нибудь случайного насильника с окраин. Ничего, что могло бы напрямую связать меня с делами «Эдема» или… с её личными врагами. Он помолчал, наблюдая, как за окном проплывают огни спящего города. — Ей и так достаточно дел с новым проектом. — В его голосе прозвучала странная смесь понимания, заботы и лёгкого напряжения от потенциально неприятного разговора, если она всё же узнает о смерти Вальдеса. — Пусть это останется… моим маленьким подарком. Незаметным. Но эффективным. Хаск ничего не ответил. Он лишь фыркнул, но в этом фырканье было скорее понимание, чем осуждение. В конце концов, именно он посоветовал Синнеру держать Магне подальше от этого дела. Они ехали дальше, в сторону «Riddles», где предстояла ещё одна часть работы — выковыривать пулю и стирать все следы этого «подарка». И, возможно, пить то самое «что-то покрепче антисептика».

***

Через полчаса, которые промчались в тяжёлом, почти медитативном молчании, они подъехали к чёрному, неприметному ходу «Riddles». Хаск, припарковав машину в тени, вылез первым и, обойдя капот, почти что повёл Аластора, хотя тот шёл сам, пусть и слегка пошатываясь. Радиоведущий говорил вполне сносно, отвечал на вопросы, и сознание его, казалось, было ясным. Но была в нём какая-то хрупкая, стеклянная отстранённость, и цвет лица был откровенно плох. Хаску казалось что тот вот-вот рухнет, как подкошенный. Он хлопнул тяжёлой железной дверью за собой, втащив Аластора в прохладную, знакомую темноту предбанника. В три часа ночи здесь, по плану, должна была остаться только Ниффти, дожидающаяся их, чтобы помочь убраться и запереть бар. Но едва они сделали несколько шагов вперёд, из-за приоткрытой двери в основное помещение донёсся неожиданный голос. — Мистер Ал! — О, боже мой… Это был голос Рози и Ниффти. Не встревоженный, но глубоко озабоченный, полный той материнской интонации, которая заставляла Аластора внутренне съёживаться. Он слегка скривился, будто от новой волны боли, но на самом деле — от досады. Не вовремя. Розалинд Ашер поднялась со стула у барной стойки. Её фигура, обычно такая невозмутимая, сейчас была напряжена. И за её спиной, помимо широко раскрывшей глаза Ниффти, Хаск и Аластор разглядели ещё один силуэт. Тот, которого они уж точно не ожидали увидеть здесь в такой час. За стойкой, с бокалом воды в руках, сидела Шарлотта. Она подняла голову на звук открывающейся двери, и её взгляд встретился с ними. Вернее, с Аластором. Её глаза, мгновение назад задумчивые, расширились. Она увидела его — бледного, в окровавленной, почти полностью красной рубашке, с лицом, на котором застыла усталая улыбка, и с Хаском, почти что держащим его. Время замерло на долю секунды. Затем Шарлотта буквально сорвалась с места. Бокал с глухим стуком упал на барную стойку, вода растеклась по полированному дереву. Она пересекла помещение быстрыми, решительными шагами и, не говоря ни слова, перехватила Аластора у Хаска, аккуратно, но твёрдо взяв его под здоровую руку. Её глаза, холодные и аналитические, как сканер, бегло пробежали по нему, останавливаясь на рваной, кровавой дыре на плече рубашки. — К стойке его, — рявкнул Хаск, на мгновение ошарашенный её появлением, но быстро взяв себя в руки. Голос его был грубым, но в нём звучала команда, а не растерянность. — Там светлее. Шарлотта молча кивнула. Она не задала ни одного вопроса, лишь перекинула руку Аластора через свои плечи, взяв на себя часть его веса, и, осторожно, но уверенно, повела его к барной стойке. Её движения были точными, лишёнными суеты. — Ты в порядке? — спросила она тихо, уже усаживая его на высокий барный стул. Её взгляд, полный беспокойства, но лишённый паники, встретился с его. Аластор, чувствуя головокружение от потери крови, боли и теперь ещё от её неожиданного присутствия, подавил нервный, почти истерический смешок, который попытался вырваться из его горла. Всё это было слишком сюрреалистично. — Всё нормально, дорогая, — выдохнул он, и его голос, хотя и хриплый, старался звучать легко. — Хаскер, как всегда, склонен к драматизму и преувеличивает масштабы ущерба. Просто… небольшое рабочее недоразумение. Ничего серьёзного. Хаск тем временем, отбросив все лишние мысли, скрылся в подсобке, уйдя за аптечкой. Его голос, хриплый и командный, резал тишину барного зала: — Рози, ему нужны новые шмотки. Чистые. Из того, что есть наверху. Нифф, приведи в порядок машину. Вытри всё, что видишь. Особенно пассажирскую сторону. Женщины, словно отлаженный механизм, тут же разделились. Рози, кивнув с понимающим и обеспокоенным взглядом на Аластора и Шарлотту, без лишних слов направилась к лестнице, ведущей в бутик. Её каблуки отстукивали быстрый, деловой ритм. Она понимала — её присутствие здесь сейчас только помешает. Ниффти, бледная, но собранная, метнула быстрый взгляд на окровавленную рубашку Аластора, кивнула и скрылась за чёрным ходом, чтобы заняться машиной. Хаск вернулся, волоча за собой увесистый металлический ящик. Он грохнул его на барную стойку рядом с Аластором. — Чарли, — бросил он, открывая крышку и выискивая длинный пинцет, спирт и бинты. — Сними пока с него эту тряпку. Аккуратно. — Огнестрел? — уточнила Шарлотта, её голос был удивительно ровным. Пока Хаск копался в аптечке, её пальцы уже работали. Быстро, ловко, без тени дрожи или неуверенности, она принялась расстёгивать окровавленные пуговицы на его рубашке. Ткань прилипла к ране, и она, не останавливаясь, аккуратно отделяла её, движения были точными и бережными. Аластор сидел, слегка откинувшись, и наблюдал за её действиями. Боль в плече была тупой, пульсирующей, но его сознание цеплялось за странность происходящего: Шарлотта Магне, наследница Эдема, с невозмутимым видом раздевает его в подпольном баре посреди ночи. Однако шутить или язвить сил не было. — Да, — отозвался Хаск, наконец выудив нужный инструмент. Он осмотрел пинцет при свете лампы. — Пуля в плече. Надо вытащить, промыть и зашить. Блять, босс, — он взглянул на Аластора с нескрываемым раздражением, — я тебе кто, блять, в конце концов? Травматолог? Я бармен! Я должен наливать, а не ковыряться в твоём мясе! Аластор раздражённо выдохнул, отводя взгляд. Его гордыня, даже в полуобморочном состоянии, не могла смириться с такой беспомощностью. — Сам вытащу, — сказал он, делая слабую попытку дотянуться здоровой рукой до аптечки. — Ты, еблан, скорее вырубишься, чем сумеешь этой трясучей лапой вытащить оттуда хоть занозу, не то что пулю, — огрызнулся Хаск, отодвигая ящик подальше. — Сиди смирно. — Хаск прав, Ал, — мягко, но твёрдо прервала их перепалку Шарлотта. Она уже полностью сняла с него испачканную рубашку, обнажив смуглую кожу, испещрённую старыми шрамами и одним свежим, страшным входным отверстием с рваными, воспалёнными краями. — Давай не будем геройствовать. Ты сам только хуже сделаешь. — Она положила руку ему на здоровое плечо. — И послушай меня. У меня руки, в отличие от вас обоих, — её взгляд скользнул от дрожащих пальцев Аластора к налитым напряжением рукам Хаска, — не дрожат. И голова на месте. Я могу помочь. Её голос был спокойным, даже ласковым, но в нём звучала та самая, не терпящая возражений сталь, которую Аластор так ценил. Он замер, глядя на неё с вскинутой бровью. — Ты хоть раз делала что-то подобное? — выпалил Хаск, скептически оглядывая её. — Вытаскивала пули, зашивала раны? Шарлотта посмотрела на него прямо. В её карих глазах не было ни вызова, ни обиды. Была лишь холодная, аналитическая уверенность. — Нет, — честно призналась она. — Ни разу. Но, во-первых, я неплохо знаю анатомию. — Она указала на рану. — Дельтовидная мышца. Ключица не задета, судя по положению и тому, как ты двигаешь рукой. Во-вторых, у меня твёрдая рука и пальцы тоньше — мешать всё будет меньше. А в-третьих, — она слегка наклонила голову, — готова поспорить, что получится у меня это явно лучше и аккуратнее, чем у тебя, Хаск, ты сейчас готов разнести всю аптечку от нервов, или у самого Ала, который, прости, дорогой, но ты еле сидишь. Она протянула руку к Хаску. — Давай пинцет, спирт и нить с иглой. И отойди, пожалуйста, дай свет. Хаск, ошарашенный её прямотой и хладнокровием, на секунду замер, потом фыркнул и сунул ей в руку простерилизованный спиртом пинцет. — Как скажешь, хозяюшка. Только если завтра он сдохнет от заражения крови, отвечать тебе. Перед ним, передо мной и перед его придурковатыми поклонниками на радио. Шарлотта лишь кивнула, сосредоточенно изучая рану при свете лампы. Аластор, наблюдая за её профилем, за собранностью в каждом движении, почувствовал, как странное спокойствие накрывает его, притупляя боль. Возможно, от потери крови. А возможно, от того, что в его хаотичном, кровавом мире появилась ещё одна точка абсолютной, непоколебимой надёжности. И эта точка сейчас готовилась ковырнуть в его плоти стальным пинцетом. Шарлотта взяла пинцет. Металл был холодным и тяжёлым в её руке. Она замерла на секунду, не глядя на рану, а куда-то внутрь себя, собирая волю в кулак. Затем глубоко, медленно вдохнула, наполняя лёгкие запахом спирта, крови и старого дерева бара. Выдох был тихим, но решительным. Потом её взгляд упёрся в Хаска. Тот стоял позади, его угрюмая фигура казалась воплощением напряжённого недоверия. Он не сводил с неё глаз, будто ожидая, что она вот-вот уронит инструмент или упадёт в обморок. — Хаск, — сказала она, слегка скривив губы от раздражения. — Будь добр: либо перестань сверлить мне спину этим убийственным взглядом, либо выйди и помоги Ниффти с машиной. Твоё присутствие сейчас не помогает, а только нервирует меня. И, что ещё хуже, нервирует его. — Она кивнула в сторону Аластора. Бармен замер, его лицо исказила гримаса между злобой и пониманием. Он бросил последний взгляд на Аластора, который лишь хищно улыбался в его сторону, потом на Шарлотту, уже сосредоточенно протиравшую пинцет спиртом ещё раз. — Ладно! — выпалил он, отступая к чёрному ходу. — Вы два психопата, блять, друг друга стоите! Прямо картина маслом: «Дочь мафиози достаёт пулю маньяку». Я умываю руки! Буквально. От вашей крови и вашей ебанутости! Хоть у кого-то здесь ещё есть зачатки разума и здравого смысла?! Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали бокалы на полках. В баре воцарилась внезапная, густая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Аластора. Как только дверь закрылась, Шарлотта перевела взгляд обратно на Синнера. В её глазах не было теперь ни командной строгости, ни даже холодной сосредоточенности. Была только серьёзность и… что-то, отдалённо напоминающее сожаление. — Извини, — сказала она тихо, её голос был почти шёпотом в пустом зале. — Но будет очень больно. И я не смогу сделать это быстро и идеально. Ты и сам всё это прекрасно знаешь. Аластор, сидевший на барном стуле, облокотившись здоровой рукой о стойку, смотрел на неё. Бледность, пот на лбу, тени под глазами — всё выдавало его состояние. Но его улыбка, хоть и ослабленная, оставалась на месте. И в его взгляде, устремлённом на неё, не было страха. Было странное, почти безрассудное доверие и та самая, острая заинтересованность, с которой он наблюдал за всем необычным. — Начинай, дорогая, — произнёс он, и его голос, хоть и хриплый, звучал с той же, лёгкой, язвительной усмешкой, что и всегда. — Я пережил куда более неприятные процедуры. И проводили их люди куда менее приятные глазу. Так что… считай это улучшением качества обслуживания. Он закрыл глаза, давая ей сигнал. Его другая рука сжала край стойки так, что костяшки побелели. Шарлотта кивнула, больше себе, чем ему. Она ещё раз протерла кожу вокруг раны спиртом, заставив его слегка вздрогнуть, затем взяла пинцет уверенным захватом. Она наклонилась, её дыхание стало ровным и тихим. Весь мир для неё сузился до этой рваной дыры в его плоти, до блеска металла и пульсирующей темноты внутри. Она ввела кончики пинцета в рану. Аластор вздрогнул всем телом, когда холодный металл вошёл в воспалённую плоть. Это был не крик, а скорее резкое, сдавленное напряжение каждой мышцы. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах выступили жёсткие бугры. Раздался короткий, свистящий вдох сквозь стиснутые зубы. Шарлотта не отвлекалась. Её мир состоял из ощущений под пальцами — сопротивления повреждённых тканей, скользкой теплоты крови, отдалённого, твёрдого препятствия где-то в глубине. Она двигала пинцет медленно, с чудовищной осторожностью, пытаясь нащупать контуры пули, а не просто ковыряться вслепую. Каждое микроскопическое движение отзывалось новым спазмом в его теле. — Глубоко, — прошептала она больше для себя, чувствуя, как инструмент уходит дальше, чем ей хотелось бы. — Сидит крепко. Зацепилась, кажется, за мышцу. Она сменила угол, пытаясь обойти кость, которую чувствовала где-то рядом. Пальцы её не дрожали, но на лбу выступила тонкая плёнка пота, отражающая свет лампы. Она знала теорию, но практика была иной — живой, тёплой, сопротивляющейся и такой хрупкой. — Почти… — её голос был напряжённым, сконцентрированным. — Держись, Ал. Ещё чуть-чуть. Аластор не отвечал. Его лицо было залито мертвенной бледностью, губы побелели. Он дышал короткими, прерывистыми рывками, каждый выдох выходил со стоном, который он отчаянно старался заглушить. Его рука, вцепившаяся в стойку, тряслась. И тогда кончики пинцета наткнулись на что-то твёрдое, гладкое и несомненно инородное. Не кость. Шарлотта замерла, почувствовав форму. Пуля. Деформированная, но целая. Она осторожно раздвинула бранши пинцета, пытаясь захватить её за основание, но металл выскальзывал, утопая в размозжённых тканях. — Сука, — вырвалось у неё тихо. Она сделала ещё одну попытку, сменив хват. Напряжение в баре достигло пика. Казалось, даже воздух застыл. И она поймала её. Не идеально, но достаточно, чтобы зацепить. Медленно, с невероятным усилием, противостоя сопротивлению мышц и сгустков крови, она начала вытягивать пулю наружу. Это было самое мучительное. Аластор закатил глаза, его тело выгнулось дугой. Из его горла вырвался хриплый, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рычанием. Каждый миллиметр движения был агонией. Но Шарлотта не останавливалась. Её лицо было каменной маской концентрации. Она тянула, чувствуя, как пуля с скрежетом отделяется от того, за что зацепилась. И вот, наконец, с мягким, сочным хлюпающим звуком, тёмный, смятый кусочек металла показался из раны. Она вытащила его полностью и быстро, почти рефлекторно, положила на приготовленную чистую салфетку на стойке. Пуля, величиной с ноготь, была вся в крови и мелких обрывках ткани. Аластор рухнул вперёд, тяжело опустив голову на здоровую руку. Его тело била крупная дрожь, дыхание стало прерывистым, хриплым. Но худшее было позади. Шарлотта выдохнула, сама не замечая, как задерживала дыхание. Её руки тоже слегка дрожали теперь, когда напряжение спало. Она быстро схватила флакон со спиртом и обильно пролила рану. Аластор снова дёрнулся, зашипев от нового жжения, но это уже была чистая, острая боль дезинфекции, а не глубокая мука извлечения. — Почти закончила, — прошептала она, уже беря в руки иглу с хирургической нитью. Её голос был мягким, успокаивающим, хотя внутри всё ещё колотилось сердце. — Осталось только зашить. Это будет быстрее. Потерпи еще немного. Она принялась за работу, её движения теперь были более уверенными. Игла входила в кожу, нить стягивала края рваной раны. Она шила не как хирург, а как швея — аккуратно, ровно, стараясь минимизировать будущий шрам. Каждый стежок заставляла Аластора вздрагивать, но он терпел, его дыхание понемногу выравнивалось. Когда последний узел был затянут, и она отрезала нить, в баре снова воцарилась тишина. Шарлотта откинулась назад, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Она посмотрела на свою работу — аккуратный, хотя и неидеальный, ряд стежков на его плече. Затем её взгляд перешёл на его лицо. — Всё, — сказала она просто. — Готово. Синнер тяжело выдохнул, как будто выпуская наружу всю накопившуюся за процедуру боль и напряжение. Он медленно открыл глаза, и его взгляд, сначала туманный, постепенно прояснился. Он скользнул по своему плечу, где теперь красовался аккуратный ряд стежков, сшивающих разорванную плоть. Шов был не идеальным — видна была рука любителя, — но он был чистым, плотным и выглядел… заботливо сделанным. Затем его взгляд перешёл на Шарлотту. Она стояла рядом, вытирая руки чистым полотенцем, её лицо было бледным от напряжения, но спокойным. В её глазах он прочёл усталость, облегчение и тень холодной решимости, которая позволила ей это сделать. — Недурно, — выдохнул он, и его голос был хриплым, но в нём снова зазвучали знакомые, язвительные нотки. — Очень даже недурно для первого раза. Я как-то упустил из виду, что в твоём арсенале, помимо ледяных взглядов и умения разбирать бухгалтерские отчёты, есть ещё и талант полевого хирурга. Надо будет запомнить… — Не язви, — с тихим, почти срывающимся смешком сказала Шарлотта, откладывая полотенце. Она поднялась с табурета, на котором сидела, чтобы быть с ним на одном уровне. — Лучше скажи спасибо, что ковырялась в тебе я, а не Хаск. Что-то мне подсказывает, что он бы не стал церемониться. Одним резким движением — и готово. А потом ещё месяц бы причитал, что ты ему весь пол в баре кровью заляпал. Аластор рассмеялся — коротко, хрипло, но искренне. Смех заставил его вздрогнуть от новой боли в плече, но он махнул на это рукой. — Справедливо, — согласился он. — Его метод был бы более… прагматичным. Но менее эстетичным. А я ценю эстетику. Он проследил за тем, как Шарлотта прошла за барную стойку. Она наклонилась, достала бутылку выдержанного виски, которую Хаск прятал для Синнера, и налила два солидных стакана. Она вернулась, протянула один стакан ему, а другой взяла себе. Затем, не церемонясь, сделала крупный, обжигающий глоток, поморщившись, когда алкоголь прошёл по горлу. Аластор принял стакан, его пальцы обхватили тяжёлый хрусталь. Он тоже сделал большой глоток, чувствуя, как огненная волна разливается по всему телу, притупляя остаточную боль и согревая изнутри. — Что ты, собственно, делаешь здесь в такой… негостеприимный час? — спросил он, поставив стакан на стойку. Его взгляд изучал её лицо при мягком свете ламп. — Вообще-то, я просто задержалась, — сказала Чарли, вернувшись к нему и автоматически долив ему виски. — Не думала, что вы ворвётесь сюда так… колоритно. И с таким драматическим антуражем. — Она кивнула в сторону его зашитого плеча и смятой, окровавленной рубашки, валявшейся на полу. — Ты же говорила, что пойдёшь домой, дорогая, — напомнил он, и в его голосе прозвучало не столько упрёк, сколько лёгкое, заинтересованное удивление. — Отдохнуть. Закончить черновик. — Я и пошла, — фыркнула Чарли, делая ещё один глоток. — Домой. Сидела, смотрела на цифры и схемы. К вечеру голова пошла кругом. Планы, контрагенты, Фон Элдричи… — Она невольно поморщилась, произнося эту фамилию. — Поняла, что если ещё час просижу в четырёх стенах, то сойду с ума. Кто же знал, — она снова взглянула на него, и в её глазах мелькнула смесь усталой иронии и чего-то более тёплого, — что меня здесь будет ждать не бокал вина, а полноценная игра в хирурга. И пациент такой… выразительный. — Это не самое частое явление в моей практике, — выдохнул Аластор, и в его тоне сквозило странное облегчение. — Обычно я прихожу сюда уже… приведённым в порядок. — Как себя чувствуешь сейчас? — спросила она мягко, её взгляд снова стал оценивающим, профессиональным. — Голова не кружится? Тошноты нет? Аластор покачал головой, делая ещё один, уже меньший, глоток виски. — Отлично, учитывая обстоятельства. — Он повернул к ней здоровое плечо, демонстративно разминая его. — Хирург из тебя, должен признать, что надо. Твёрдая рука, холодная голова. Думаю, в случае апокалипсиса или краха семейного бизнеса у тебя есть неплохая карьера в медицине. Или в… смежной области. Он улыбнулся, и в этой улыбке была не только благодарность, но и та самая, глубокая признательность за то, что она не стала задавать вопросов, на которые он не мог или не хотел отвечать. За то, что просто была здесь. И сделала то, что нужно было сделать. Шарлотта усмехнулась, коротко и почти беззвучно. Она взяла окровавленный пинцет и иглу, окунула их в оставшийся спирт и начала тщательно протирать чистым уголком полотенца. Её движения были методичными, как будто она убирала не инструменты для извлечения пуль, а просто столовые приборы после ужина. — Не думаю, что с другими пациентами я стала бы так церемониться, — сказала она, не глядя на него, сосредоточенная на своей задаче. — Вообще, вряд ли стала бы это делать. У меня, как ты знаешь, достаточно своих… деликатных дел, требующих холодного расчёта и твёрдой руки. Но в политических интригах и бухгалтерских отчётах, по крайней мере, не приходится ковыряться в чужой плоти. — Она наконец подняла взгляд, и в её карих глазах играла лёгкая, усталая ирония. — Так что считай, что для тебя это исключение из всех моих правил. Единственное в своём роде. Синнер довольно улыбнулся. Не той широкой, публичной улыбкой, а той, что была уже знакомым, почти частным жестом, который он приберегал для неё. Улыбкой, в которой было меньше зубоскальства и больше… его собственных чувств. — Исключение, — повторил он тихо, растягивая слово, словно пробуя его на вкус, как только что выпитый виски. — Я польщён, дорогая. Глубоко. Значит, я занимаю в твоей сложной системе координат какое-то… особое место. Место, ради которого можно запачкать руки и нервы. — Не льсти себе, — парировала она, убирая чистые инструменты обратно в металлический ящик. Но уголки её губ дрогнули. — Просто… ты оказался под рукой. В буквальном смысле. И, кажется, кроме меня, помочь было некому, кто бы не превратил это в ещё больший кошмар. — Ах, так это просто вопрос удобства? — Аластор притворно вздохнул, прикладывая здоровую руку к груди в театральном жесте. — Я ранен, истёк кровью, а ты говоришь о практичности. Жестоко, Чарли. Очень жестоко. — Тише, — она закрыла крышку аптечки с глухим щелчком и повернулась к нему, облокотившись о стойку. Расстояние между ними сократилось до пары десятков сантиметров. — Жалуешься? Могу позвать Хаска обратно. Уверена, у него подход будет куда более… прагматичным и менее сопливым. — Нет, нет, — поспешно сказал Аластор, и его улыбка стала шире, почти озорной. — Я ценю твой… уникальный подход. И твои руки. Особенно твои руки. — Его взгляд скользнул по её пальцам, всё ещё слегка покрасневшим от спирта и напряжения. Шарлотта не отвела взгляд. Она смотрела на него, на эту странную смесь бледной усталости, остатков адреналинового блеска в глазах и этой настойчивой, притягательной улыбки. Воздух между ними снова сгустился, но теперь не от боли или опасности, а от чего-то иного. От той самой тишины и понимания, что всегда висели между ними, но сейчас, после всего этого, казались ещё более острыми, более реальными. — Ты ужасный пациент, — сказала она наконец, но её голос звучал не как упрёк, а как констатация факта, полная странной нежности. — Шипишь, язвишь, отвлекаешь… — Зато благодарный, — прошептал он, и его голос стал тише, интимнее. Он медленно, давая ей время отстраниться, протянул здоровую руку и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, смахивая выбившуюся прядь волос. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по её коже пробежали мурашки. Шарлотта усмехнулась и слегка склонила голову к его ладони. Её взгляд утонул в его. Всё остальное — бар, ночь, боль, кровь, все их тайны и опасные игры — на мгновение перестало существовать. — Полагаю, — выдохнула она, и её губы сами потянулись в лёгкую, ответную улыбку, — что за такую экстренную операцию полагается… премия. Или хотя бы чаевые. — Всё, что угодно, — ответил Аластор, и его голос был почти шёпотом. Его пальцы скользнули к её подбородку, мягко приподнимая его. — Назови свою цену, доктор. Она не назвала. Вместо этого она сама сократила оставшееся расстояние. Её губы коснулись его — сначала осторожно, почти неуверенно, как будто проверяя, не причинит ли это ему боли. Но затем, чувствуя его ответное движение, его руку, обвивающую её талию и притягивающую ближе, поцелуй углубился. Он был не страстным и требовательным, как в другие моменты, а медленным, тёплым, полным облегчения и того самого, сложного чувства, которое они оба ещё не решались назвать друг другу. В нём был вкус виски, металлический привкус крови и что-то ещё — чистое, простое человеческое тепло посреди всей этой тьмы, которую они сами себе выбрали. Когда поцелуй прекратился, медленно, нехотя, как последний аккорд затихающей мелодии, Шарлотта тихо хихикнула. Её губы всё ещё были близко к его, дыхание смешивалось. — Достойно самого дешёвого бульварного романа, — выдохнула она, и в её голосе звучала усталая, но искренняя усмешка. — Хаск прав: принцесса гетто зашивает рану серийному убийце — полная чушь. Но… я не жалуюсь. Совсем. Аластор, не выпуская её из объятия, притянул её к себе снова, но уже не для обычного поцелуя, а для чего-то более мягкого, более благодарного. Он оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй у уголка её рта, затем на её щеке, чуть ниже глаза, где ресницы отбрасывали тень. — И всё же, — прошептал он, его губы касались её кожи, — должен заметить… это обезболивающее действует куда эффективнее, чем самый выдержанный виски. В какой-то степени. Они оба рассмеялись — коротко, глупо, с облегчением, которое смывало остатки напряжения. Смех заставил Аластора слегка скривиться, но он лишь прижал её чуть ближе. В наступившей затем тишине, наполненной теперь мирным гулом холодильника за стойкой и их синхронным дыханием, Шарлотта заговорила снова. Её голос стал чуть более деловым, но не холодным. — Второй мёртв, полагаю? — уточнила она, её взгляд скользнул по ужасному состоянию его рубашки на полу. — Никогда не поверю, что вся эта… живопись только твоих авторских красок. Ты отключился бы раньше, чем добрался сюда. Синнер кивнул, не отводя от неё взгляда. Он ждал следующего вопроса. Ожидал, что она спросит: «Кого?» Или «За что?». Его ум уже готовил уклончивые, половинчатые ответы, балансирующие на грани правды и лжи. Но вопрос не последовал. Шарлотта просто констатировала факт, как будто смерть была таким же обычным явлением в их мире, как деловые встречи или вечерние эфиры. Она не требовала имён, не копалась в мотивах. Её молчание было красноречивее любых слов. Она принимала эту часть его жизни — тёмную, кровавую, необъяснимую — как данность. Ну, по крайней мере, пока она думает, что это с ней не связано, — пронеслось в голове Аластора с холодной, отстранённой ясностью. Он вспомнил лицо Валентино в последние секунды, его похотливые намёки, его планы на Шарлотту. И его собственную, леденящую ярость. Нет, эта смерть была насквозь связана с ней. Но это была связь, которую он должен был скрыть. Его личный, тёмный дар. Его способ защиты, о котором ей не следовало знать лишний раз. Потому что если бы она узнала, что он солгал ей, что он убил из-за неё… что бы это изменило в их хрупком, странном равновесии? Усилило бы доверие? Или, наоборот, посеяло бы страх, обязательство, чувство вины? Он не был готов к этому. Не сейчас. — Да, — просто сказал он вслух, подтверждая её догадку. — Второй… больше не представляет проблемы. Он видел, как в её глазах что-то мелькнуло — не осуждение, не любопытство, а привычное понимание. — Хорошо, — так же просто ответила Шарлотта. Она отстранилась, но не полностью, оставив руку на его здоровом предплечье. — Тогда, я думаю, нам стоит заняться твоим… гардеробом. И привести тебя в более-менее человеческий вид до того, как Хаск вернётся и начнёт ставить под сомнение мои способности в накладывании швов. Она говорила о практических вещах, но в её прикосновении, в том, как она смотрела на него, была молчаливая солидарность. Они были сообщниками теперь не только в интеллектуальных играх и деловых схемах, но и в этом — в крови, в тайнах, в умении не задавать лишних вопросов и принимать другого целиком, со всеми тёмными углами. Аластор медленно, с осторожностью человека, помнящего о свежих швах, соскользнул с высокого барного стула. Пол под ногами показался чуть более устойчивым, чем несколько минут назад, хотя мир всё ещё слегка плыл на периферии. Он сделал шаг к Шарлотте, которая стояла, прислонившись к стойке, и наблюдала за ним оценивающим взглядом. — Чарли, — позвал он, и его голос, всё ещё хрипловатый, звучал тихо, почти интимно в пустом зале. Он обхватил её здоровой рукой за талию, притягивая к себе не сильно, а скорее утверждая её присутствие, её реальность здесь, рядом, после всего этого. Затем он наклонился и оставил мягкий, долгий поцелуй у неё на виске, там, где тонкая кожа пульсировала в такт сердцу. В этом жесте не было страсти, только глубокая, безмолвная благодарность и то странное облегчение, что приносит физический контакт после перенесённой боли. — Спасибо, дорогая, — прошептал он прямо ей в ухо, и его дыхание согрело её кожу. Шарлотта улыбнулась, и эта улыбка была такой же тёплой и частной, как его прикосновение. Она подняла руку, провела пальцами по его щеке, смахивая невидимую пыль или, может быть, остатки чужой крови, которую она не смогла стереть раньше. Затем она встала на цыпочки и оставила короткий, но твёрдый поцелуй прямо на его губах. Это был поцелуй-печать, поцелуй-признание. — Всегда рада помочь, Ал, — сказала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы смотреть ему в глаза. — Особенно когда помощь так наглядно требуется. — И в её голосе, в точности повторяющем его собственную фразу, сказанную днём на улице, звучала та же смесь иронии, нежности и того непроизнесённого «я с тобой», что связывало их всё сильнее. Синнер усмехнулся, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки — уже не от адреналина, а от простой, почти мальчишеской радости от этой маленькой игры, от этого их общего, тайного языка. — Что ж, тогда, раз уж мой личный полевой хирург выполнил свою работу, — произнёс он, отпуская её, но не отходя далеко, — предлагаю перейти ко второй части программы. А именно — избавиться от этого… живописного, доказательства того, чем я занимался. Он жестом указал на свою окровавленную рубашку на полу, а затем на собственный торс, остававшийся обнаженным и уязвимым в прохладном воздухе бара. — Идём, — сказал он, делая шаг к лестнице, что вела в бутик Рози. — Мне, признаться, не очень-то нравится, что я полуобнажён в публичном месте. Хоть публика здесь, — он обернулся к ней, и на его лице расцвела весёлая усмешка, — и знакома с моим внешним видом… ну, скажем так, крайне близко. В самых что ни на есть интимных деталях. Шарлотта фыркнула, закатывая глаза, но румянец, выступивший на её щеках, выдавал её. Она шла за ним, легко поднимаясь по ступеням. — Ах, вот оно что, — парировала она, догоняя его. — Значит, теперь стыдливость просыпается? Я думала, твоё самолюбие выше таких мелочей, как отсутствие рубашки перед… ограниченной, но осведомлённой аудиторией. — О, самолюбие ни при чём, дорогая, — отозвался он, уже подходя к двери в бутик. — Речь о гигиене и элементарных приличиях. И, — он приоткрыл дверь и обернулся к ней, его улыбка стала ещё шире, — о том, чтобы не давать Рози лишних поводов для намёков. Уверен, она и так уже составила в голове целый роман из того, что увидела внизу. Не стоит добавлять в него иллюстрации.