Осколки

*** Две фигуры гуляли по заброшенному замку. Тишина заброшенного замка была густой и звенящей, поглощающей даже звуков их шагов. Они бродили по бесконечным коридорам, их одежда покрывалось слоем пыли, оседающей с гобеленов. Лучи восходящей луны, проникая сквозь разбитые витражные окна, рисовали на каменных плитах длинные, причудливые узоры из багряного света и теней. Фласка шла впереди, ее легкие шаги казались беззаботными, но каждый ее взгляд, брошенный на застывшую в камне историю, был живым и жадным. Берг следовал за ней, его молчание было привычным, насыщенным не словами, а вниманием. Он отмечал про себя трещины в сводах, анализировал архитектуру, вычислял возраст строения. Но большую часть его внимания поглощала она — живое, трепетное существо в этом царстве мертвого камня. Она распахнула очередную массивную дубовую дверь, и они замерли на пороге. Это был бальный зал. Несметные хрустальные подвески громадной люстры, некогда сиявшие, теперь лежали на полу вместе с давно засохшей кровью и миллионами осколков, превратившими паркет в опасное, сверкающее море. Пыль висела в воздухе, и восходящий свет луны, преломляясь в стеклянной крошке, зажигал ее миллиардами крошечных алмазных огней. Это было и ужасно, и ослепительно красиво. –Вау... какая жалость, — тихо произнесла Фласка, и ее голос прозвучал неожиданно громко в этой гробовой тишине. — Для тех людей, –она показала пальцем в сторону лежащей люстры и возможно мертвых тел под ними, —Таким роскошным должен был быть их последний танец. Берг молчал несколько секунд, его взгляд скользил по залу, по этим осколкам, по ее профилю, озарённому алым светом. –Он и будет таким, — вдруг произнес он. Фласка обернулась, удивленно подняв брови. —Чего? —Их последний танец. Он не состоялся тогда. Но он состоится сейчас. Он сделал шаг вперед, его тень поглотила её. Он выпрямился, его осанка стала неестественно торжественной, и он протянул ей руку — не приглашение, а ожидание. Четкий, бескомпромиссный жест. Фласка смотрела на него в ступоре, с немым вопросом, смешанным с зарождающимся азартом. После ее губы тронула та хитрая, чуть вызывающая улыбка, что всегда предвещала нечто безрассудное. Не говоря ни слова, она наклонилась, расстегнула пряжки на своих ботинках и сбросила их, затем и тонкие носки. Ее босые ноги, белые и уязвимые, коснулись холодного камня у самого края стеклянного зала. Он не сказал ни слова. Не упрекнул, не остановил. Его лицо не выразило ни удивления, ни беспокойства. Он просто ждал, его протянутая рука оставалась недвижимой. Она приняла его молчание как вызов. Ее пальцы легли на его ладонь, и он привлек ее к себе. Его вторая рука твердо легла на ее талию, задавая точку опоры. Она положила свободную руку ему на плечо. И они начали вальс. Это не был стремительный вальс. Это было медленное, почти траурное вращение. Первый шаг. Острый, как игла, осколок впился в подушечку ее стопы. Фласка едва слышно, больше на вдохе, втянула воздух, и ее пальцы непроизвольно сжали его плечо. Но она не остановилась, не оглянулась. Она лишь прижалась к нему чуть ближе. Берг вел ее уверенно, неуклонно, направляя в самый центр зала, где слой стекла было особенно много. Каждый их шаг, каждый перенос веса сопровождался новой волной боли. Она шипела, коротко и отрывисто, закусывала нижнюю губу, чувствуя, как по ее коже расползается липкая, теплая влага. Следы, которые она оставляла на пыльном паркете, были не отпечатками ног, а алыми пятнами. Он видел это. Видел, как бледнеет ее лицо, как блестят от непролитых слез ее глаза. Он чувствовал, как дрожит ее тело в его руках, и слышал каждый ее сдавленный вздох. И он не останавливался. Его танец был методичным, почти ритуальным. Это была проверка на прочность. Ее и его собственная. —Больно? — наконец спросил он, его голос прозвучал прямо у ее уха, низко и глухо. Она запрокинула голову, тут же выпрямилась, но он заметил дрожь в её теле. Она посмотрела ему в лицо, в его темные, гетерохромные глаза. —Конечно нет!— выдохнула она, и это была наглая, отчаянная ложь. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки сквозь маску. Он прижал ее еще крепче, заставляя сделать более широкий шаг, и почувствовал, как все ее тело напряглось, сопротивляясь крику. Ее ноги горели огнем, каждый нерв кричал о прекращении этого безумия. Но в ее голове стучала только одна мысль: «Доказать». Доказать ему, что она может разделить с ним все — даже эту извращенную, болезненную красоту. Они кружились среди осколков, две фигуры в багровом свете умирающего дня — он, воплощение холодной, безжалостной воли, и она, окровавленная, но не сломленная жертва его идеи. Их танец был немым диалогом, в котором не было слов, только боль, доверие и странная, изломанная нежность, проросшая сквозь стекло и кровь. *** Две фигуры сидели на холодных каменных ступенях бесконечной лестницы, уходящей в никуда заброшенного замка. После того яркого, жутковатого вальса они покинули бальный зал — если это можно было назвать уходом. Скорее, Берг вынес Фласку на руках, ее окровавленные ноги беспомощно болтались в воздухе, а лицо было бледным от перенесенной боли, но при этом странно одухотворенным. Они сидели в тишине несколько долгих минут, слушая, как ветер гуляет в пустых коридорах. Затем Фласка, словно отряхиваясь от всего, с внезапным энтузиазмом начала покачиваться ногами, двигая ими вперед-назад, словно сидящий на высоком стуле. — Беерг, — нарушила она молчание, и в ее голосе звенела саркастическая, почти веселая нотка. — Осколки стекла впились в мой ступеньки. Он не ответил сразу. Прошло еще несколько минут, прежде чем он медленно поднялся. Он встал перед ней на ступеньку ниже и опустился на колени на холодный камень. — Имеешь в виду ступни? Достав из кармана своих потертых джинсов небольшой рулон стерильного бинта и упаковку влажных салфеток, он принялся за работу. Берг всегда носил с собой аптечку. Он давно усвоил урок: там, где есть Фласка, неизбежно появляются кровь, синяки и приключение. Она была его личным, вечно горящим факелом, который так и тянуло в самые темные и опасные уголки мира. Кажется здесь они проведут до утра. ***