Часть 6

      Рука Лары замерла в воздухе, едва не коснувшись ее мокрых от слез ресниц. Пальцы его мелко дрожали от сдерживаемого, глухого напряжения. Мэри Энн не отводила глаз, хотя каждый нерв кричал ей зажмуриться, упасть на колени, закрыть голову руками. Тишина, навалившаяся на комнату после ее слов, была густой и вязкой, как смола. Слышно было лишь, как в трубах за стеной с металлическим вздохом оседает остывающая вода, да за окном глухо гудит чужой, недосягаемый мир.       Она видела, как в его зрачках стремительно гаснет плотоядный огонь. На смену вожделению пришло не бешенство, нет — на его лице проступило глубокое, почти брезгливое разочарование. Так смотрит человек, купивший в блестящей витрине дорогую вещь и только дома обнаруживший, что внутри она с дефектом и не годится для использования.       Лара наконец медленно опустил руку и отступил на полшага. Он не набросился с обвинениями, не стал повышать голос, просто замер, не сводя с девушки тяжелого, немигающего взгляда, в котором боролись брезгливое отвращение и холодная подозрительность надзирателя. Достав из кармана скомканный бумажный платок, он с подчеркнутой, методичной тщательностью вытер пальцы — те самые, которыми только что трогал ее волосы и шею. Словно прикосновение к ней оставило невидимый, ядовитый налет. В его воспаленном сознании, привыкшем делить мир на стерильный уставной порядок и грязь, произошел резкий сбой. Он мнил себя судьей, высшей инстанцией, карающей неверных, а столкнулся с банальной, отталкивающей заразой, которой брезговал сильнее открытого бунта. Мысль о том, что ее прежний парень осквернил этот "чистый трофей", вызывала у него глухое, злобное омерзение.       Тишина в номере стала ледяной. Мэри Энн стояла, прижавшись лопатками к комоду, стараясь дышать ровно и не выдать охватившего её животного ужаса. В голове лихорадочно крутилась мысль о сумке, оставленной на тумбочке у кровати. Там, среди мелочей, лежала маленькая пластиковая баночка без этикетки — накануне она пересыпала туда обычные поливитамины, чтобы не таскать с собой неудобный фабричный блистер. "Если он потребует доказательств... если скажет: покажи, что ты пьешь, — я достану их. На банке нет названия, он не отличит витамины от сильных лекарств". Этот шаткий, выстроенный на лету план держал ее на плаву, не давая потерять сознание от дикого напряжения.       Но сама мысль о болезни разрушила его извращенный замысел сильнее любых споров. Мэри Энн для него мгновенно перестала быть ценной добычей, превратившись в чужую проблему, к которой было противно прикасаться. Поморщившись, словно от физической боли, он резко отвернулся и подошел к столу.       Его широкая спина тяжело вздымалась. Мэри Энн не двигалась, вжавшись в дерево комода и боясь даже вздохнуть громче обычного. Ее план сработал, насилие отступило, но возникла другая, куда более страшная угроза. Что делают с бракованным товаром, когда он теряет ценность? От него избавляются. Без лишних сантиментов. Если он решит, что она бесполезна, выстрел на заднем дворе мотеля мог стать самым быстрым решением.       Лара полез во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула. В полумраке блеснуло стекло. Он достал небольшой белый пластиковый пузырек без аптечной наклейки, с глухим стуком поставил его на стол и отвинтил крышку. На широкую ладонь упали две крупные белые капсулы.       — Подойди, — приказал он, не оборачиваясь.       Этот сухой, металлический приказ ударил по натянутым нервам, как хлыст. Мэри Энн не могла ни возразить, ни отступить назад — инстинкт подсказывал, что любая заминка разрушит ту хрупкую границу, за которой начиналась неконтролируемая ярость Лары.       Она двинулась вперед, словно в тяжелом, вязком кошмаре, где само пространство сопротивляется каждому движению. Тело казалось чужим, ватным. Старый, рассохшийся ковролин цеплялся за подошвы кроссовок, каждая половица под ногами отзывалась предательским, тонким скрипом, бившим по оголенным нервам. Воздух в комнате стоял удушливый, пропитанный пылью, застарелой хлоркой и запахом чужого пота. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. В ушах нарастал тяжелый, монотонный звон крови, заглушавший шорох ее собственных шагов. Мэри Энн чувствовала себя сомнамбулой, которую ведут на эшафот: дикий, ледяной страх парализовал мысли, но инстинкт выживания механически заставлял переставлять ноги, пока она не замерла в полушаге от стола, покорно опустив голову.       — Ложись, — бросил он, кивнув на расстеленную постель, а затем протянул ей раскрытую ладонь с капсулами. — Но сначала выпьешь это.       Мэри Энн застыла. Белые капсулы на его ладони казались крошечными смертными приговорами.       — Что это? — шепотом спросила она, не в силах оторвать взгляда от гладкой оболочки лекарства.       — Снотворное. Сильное, — отрезал Лара, и в его глазах снова мелькнула тяжелая, параноидальная подозрительность. — Мне не нужно, чтобы ты металась по комнате, высматривала что-то в окно или пыталась выскользнуть за дверь, пока я сплю. Мне нужен покой. Мы выезжаем на рассвете, а до утра ты будешь спать.       Внутри у девушки все оборвалось. Рассудок забился в панике, подбрасывая один страшный сценарий за другим: А если это вовсе не снотворное? Если это яд? Он просто хочет тихо отравить меня, чтобы не шуметь выстрелом? Или это паралитик? Я усну, потеряю контроль, не смогу даже крикнуть, а он найдет способ сделать то, что хотел, несмотря на всю свою брезгливость?       Потеря сознания рядом с вооруженным преступником означала полную, абсолютную капитуляцию. Пока она бодрствует, она может наблюдать, выжидать ошибку, просчитывать пути к двери, попробовать закричать в конце концов. Во сне она становилась абсолютно беззащитной.       Она помедлила всего секунду, но Лара мгновенно уловил эту заминку. Его брови сошлись на переносице, а пальцы свободной руки непроизвольно легли на кожаную сумку-несессер, лежавшую рядом.       — Не вздумай устраивать здесь спектакли, — произнес он с леденящей душу обыденностью. — Ты можешь проглотить их сама, запив водой. Либо я достану шприц и всажу тебе дозу прямо в вену. Мне так даже привычнее. Выбирай.       Упоминание иглы прошило Мэри Энн морозным ужасом. Образ того, как его тяжелые руки заламывают ее, а металлическое острие входит под кожу, лишил ее последних иллюзий выбора. Таблетка на ладони была ловушкой, но шприц означал немедленную физическую расправу.       — Я выпью, — тихо сказала она.       Пальцы ее дрожали так сильно, что капсулы едва не выскользнули из рук. Лара подошел к раковине, наполнил тонкий одноразовый стаканчик мутной водой, пахнущей железом и ржавчиной, и протянул ей. Пластик хрустнул под ее сведенными судорогой пальцами.             — Пей при мне.       Мэри Энн положила крупные капсулы на язык, чувствуя едкую горечь растворяющейся желатиновой оболочки, и сделала большой, судорожный глоток. Вода обожгла спазмированное горло, капсулы с трудом проскользнули внутрь, оставив тошнотворный химический привкус.       Лара не отводил взгляда, словно тюремный надзиратель на раздаче медикаментов. Он дождался, пока она сделает второй глоток, затем коротко скомандовал:       —Открой рот.       Убедившись, что под языком ничего нет, он забрал пустой стакан и указал подбородком на дальнюю половину кровати.       — На ту сторону. К стене. Руки поверх одеяла.       Мэри Энн легла, чувствуя, как простыня холодит спину сквозь футболку. Она забилась к самому краю, прижавшись плечом к шершавой стене, обитой дешевыми панелями. Лара выключил верхний свет, оставив гореть лишь тусклое бра, отчего номер погрузился в тревожный полумрак. Затем он тяжело опустился на матрас рядом с ней. Он не пытался прикоснуться. Он лег поверх покрывала прямо в джинсах, положив пистолет под подушку так, чтобы рукоятка всегда оставалась под рукой. Но даже без прикосновений его присутствие душило: жар его тела, тяжелый запах мыла и пота, размеренное, глубокое дыхание.       — Спи, — скомандовал он в полутьму.       Внутри Мэри Энн началась отчаянная, безмолвная схватка с собственным организмом. Прошло не больше десяти минут, а по венам уже поползла тяжелая, чугунная истома. Снотворное оказалось чудовищно сильным — мысли начали путаться, края реальности смазывались, как капли на мокром стекле. Перед глазами некстати вспыхнули обрывки прежней жизни: светлая кухня дома, остывший чайник, неотправленное сообщение, невыключенный свет в прихожей... Все это казалось теперь сном другой, давно погибшей девочки.       "Не спать", — яростно твердила она себе, до боли впиваясь ногтями в собственные ладони под одеялом. Острая боль на секунду проясняла рассудок, но дурман накатывал новой, неодолимой волной. — Нельзя отключаться. Если я усну, я не узнаю, когда он встанет. Я не услышу, если он достанет оружие...       Онемели пальцы рук, затем ступни, словно границы ее тела медленно растворялись в темноте. Химия брала свое, ломая человеческую волю. Звуки номера — глухой гул холодильника, свист ветра в щелях оконной рамы, размеренное дыхание Лары — слились в единый монотонный, гипнотический шум. Последнее, что зафиксировало угасающее сознание Мэри Энн перед тем, как ее накрыла черная, глухая пустота, — это горький привкус на корне языка и леденящее понимание: на ближайшие несколько часов, а может, и бесконечно дольше, ее жизнь больше ей не принадлежит...