Глава 19. Когда что-то встаёт, кто-то должен ложиться

После сражения в катакомбах и разоблачения заговора Белый Город стоял на ушах. Во всех смыслах этого слова. Семь дней потребовалось кланам, чтобы совершить немыслимое: отбросить вековые распри и создать нечто обобщённое. За эти дни равнина у восточных стен столицы превратилась в кипящий муравейник. По приказу Совета каждый клан выбирал своих лучших бойцов, а инженеры с мастерами возвели за стенами временный, но впечатляющий масштабами военный лагерь. Оплот. Настоящий пригород из шатров, палаток и бревенчатых укреплений, разделённый на сектора, но объединённый единой целью. Здесь, в тени белоснежных стен столицы, бок о бок жила и тренировалась круглые сутки войсковая элита различных кланов. Воздух над Оплотом был густ от дыма кузниц, смол, полевых кухонь и народной решимости. Сюда же свозили припасы со всех уголков Эмбрионы, готовясь к походу, которого мир не видел со времён Великого Раскола. Каждый клан считал священным долгом показать, как красиво он умеет идти на смерть. Львы выстраивали идеальные, наступательные квадраты кирас и копий: всё ровно, всё сияет. Медведи образовывали живые «стены», мех, мышцы, топоры, от вида которых захватывало дух. Волки Пепельной Стаи, подвижные, хмурые, носы по ветру, глаза в холмы, занимали фланги. Лисы, естественно, не строились, а растворялись меж лагерями, появляясь там, где кто-то недосчитал сухарей, доспехов или совести. Даже Бараны сформировали небольшой отряд, демонстрируя за фалангой щитов и рогатых шлемов, героическое упрямство в каждом шаге. С высоты Радужной Башни Зала Советов всё это напоминало огромный живой организм, который ещё не осознал, что его отправляют под нож, отчаянно старающийся выглядеть здравым. Пока воины полировали железо и тешили своё эго, разведка полировала факты. Отряды куниц мотались по всему приграничью так, как только умеют куницы. Тихо, грязно, но, результативно. Зачищенные логова Безликих, брошенные святилища, обрушенные проходы в Серые Земли… Они соскребали улики со всего, что не успело сбежать. Кости с выгрызенными знаками. Обугленные идолы. Каменные плиты с кругами, которые и смотреть-то не хотелось. Свитки, на которых молитвы переходили в набор цифр и координат. Чьи-то записки и дневники, оставленные там, где их владельцы перестали быть «кем-то». Всё это шло по цепочке. Куницы — Велю, Вель — Урсе, Урса — на совет. Где-то между «Вель» и «Урса» из этой каши начинал выстраиваться план. К концу недели стало ясно: у Пустоты есть не только жажда всё поглотить, но и точка опоры. В Серых Землях, далеко за разломами, где ещё хоть как-то держалась ткань мира, располагалось место, в свитках кланов, значащееся как «Первый Разлом», «Сердце Серых Земель», «Яма, куда смотрит Тьма» и т.п. Если кратко: главная дыра в реальности уже давно была нанесена на карту. То, что туда ходили культисты, подтвердили Велю кости и камень. Что именно там тоньше всего грань, почувствовали шаманы Медведей. А в то, что это то самое место, я поверил ночью, когда увидел во сне идеально круглый провал, от которого кости внутри начинали звенеть, словно став хрустальными. Три источника одинаковых сведений. Для Урсы этого хватило. Новость, которая окончательно стала точкой невозврата, пришла на рассвете. Как раз, когда мы с Люцией сидели за кружками с крепким чаем и пытались не смотреть на растущие списки волков-добровольцев, лежащие на столе. — Ещё раз скажешь «мобилизация», — проворчала Люция, — Я тебе ухо прокушу. В дверь, с характерным нервным дребезгом личности, которой очень надо, но страшно войти, постучали. Хорёк-служка просунул мордочку в щель, дёргая носом так часто, словно проверял даже воздух на содержание смертельных ловушек. — Простите, — пискнул он, — Вас просят обоих… немедленно в Радужную Башню. Старша́я сказала: «если не явятся — притащу за шкирку». — Снова? — выдохнула Люция. — Они думают, у нас нет личной жизни? — Так, её у нас действительно нет, — резюмировал я. — Наша жизнь теперь официально именуется «Совет и дипломатическая бюрократия». Запах медведей от посыльного был таким плотным, что пришлось приглушить юмористический флёр. Урса не из тех, кто гоняет посыльных по мелочам. Если зовёт, значит… сейчас нам расскажут, куда именно мы поведём этот цирк с одним огнедышащим и многочисленным, хвостатым войском. Зал Совета встретил привычным холодом камня и непривычной тишиной. Здесь уже собрались многие главы кланов. Агран, словно кусок скалы, который когда-то попытались сдвинуть и передумали, погрузился в раздумья. Урса расположилась у стола, поверх которого были разложены карты. Леонар выглядел так, словно всю ночь репетировал правильную степень трагической решимости. Грива в идеальном беспорядке, взгляд на грани между болью и героем с агитационных плакатов. Вель развлекался тем, что прятал хвост под стулом, делая вид, что его там нет. Плюс пара старейшин и несколько командиров. Игнис устроился у стены не присаживаясь. Дракону было неудобно на классической мебели. Только потом я заметил ещё кое-кого, поначалу решив, что это просто качественная деревянная статуя. Странная, но вписывающаяся в общий набор «магических излишеств» Эмбрионы. Пока эта «статуя» медленно не повернула голову в мою сторону. Существо было похоже на человека, если родители этого человека будут леший с кикиморой. Кожа глубоко тёмного древесного оттенка. Не «крашеное бревно», а живая, чуть шершавая поверхность, на которой можно было различить линии, напоминающие годичные кольца. Волосы — сплетения серебристого мха, тонких ветвей и опавших листьев. В них пробегал еле заметный свет, как если бы сквозь крону просачивалось утреннее солнце. Глаза — зелёные, но не уровня аптекарской зелёнки, а цвета молодой листвы, концентрированной до степени невероятной яркости. Когда существо на меня посмотрело, я отчётливо расслышал в голове шелест. Не голос, а ощущение. Как если бы кто-то осторожно перелистнул страницу книги. — Познакомьтесь, — хрипло сказала Урса, поймав наш с волчицей изумлённый взгляд и явно получая удовольствие от момента. — Эол. Последний из Дриад-Хранителей Западного Леса. Он утверждает, что явился по зову Пробудившихся. Чудесно! Я уж точно никого не звал и не знал, как реагировать на подобную новость. Нам только ожившего Буратино в походе недоставало! Игнис, отлепившись от стенки, подошёл ближе, остановившись так, чтобы видеть и Эола, и карту на столе. Воздух вокруг дракона стал теплее, бронзовая чешуя отразила блики встающего в окне солнца. — Значит, ты сама Память Леса, — произнёс дракон, скорее не в удивлении, а в констатации факта. Эол скосил взгляд, пересекаясь на мгновение с золотыми зрачками. — А ты — Гнев Земли, — спокойно ответил он. — Жар, который не даёт корням замёрзнуть окончательно. Мы из одного мира, Пробудившийся, но с разных его слоёв. Сейчас, если честно, мне больше всего хотелось выскользнуть обратно в коридор и попросить кого-нибудь разбираться с фестивалем стихийных сил вместо меня. Но, к сожалению, у меня была собственная табличка «зарезервировано» на столе предстоящего всем «банкета». — Подойдите. Лисы притащили вот это, — сказала Урса, подтолкнув ко мне каменную плиту с картой. — Шаманы Медведей подтвердили, что она правдива. На плите была выгравирована необычная схема. Карта с хаотичными, смазанными выжженными пометками: известные разломы, по которым мы уже ездили. Между ними линии, тонкие, кривые, как дёрганые молитвы. И внизу круг, вырезанный так ровно, что казался чужеродным даже на окружающем меня фоне. Идеальная окружность, вокруг которой были процарапаны слова — резкие, угловатые. — «Первый Разлом», — вслух прочитал подошедший Вель, наклоняясь ближе. — «Место, где мир был отвергнут». «Сердце Серых Земель». — Лис цокнул языком. — Звучит, как название задрипанного курорта. — Оттуда исходят следы магии Безликих, — сказала Урса. — Их ритуалы завязаны на эту точку. Разведка трижды подтверждала расположение. Наши шаманы говорят, что в тех местах ткань Эмбрионы истончена до предела. — Это не обычное истончение, — мягко, но отчётливо перебил Эол. — Чужой узел. Неразорванная ткань, перешитая. Он провёл веточкой, служащей пальцем по плите, не касаясь. На секунду мне показалось, что камень под деревянной рукой чуть темнеет. — Лес чувствует это место как занозу под корой. Туда даже темнота не просачивается. Там пустота… дышит. У меня неприятно скрутило живот. Этот образ, этот круг… Мысли цеплялись за недавний сон, за тот странный момент в подземном святилище, когда меня в буквальном смысле проткнул чужой взгляд из ниоткуда. — Мне на днях снилось что-то подобное, — признался я. — Серое поле. Идеально круглая дырка. Тишина, которая даже не тишина, а… отсутствие жизни. И оно смотрело оттуда. Я не стал называть «Того, Что Ждёт». В этом термине было слишком много пугающей правды. Игнис, явно видевший подобный сон, перевёл на меня взгляд. — Оно тебе тоже улыбнулось? — спросил он тихо. — Эта тварь не улыбается, — отрезал я. — В нём нет мимики. Просто… интерес. Как у учёного, подселившего новый микроб в чашку Петри. — Тем более нам нужно туда, — фыркнул Агран. — Иначе «микроб» вылезет сам. — С этим никто и не спорит, — сказала Урса. — Вопрос в том, как идти и сколько хвостов с собою тащить. Наступила секундная тишина. Складывалось впечатление, что в зал проникла реальность, поджала губы и стала ждать, что мы выберем. — Вы думаете только в одной плоскости, — нарушил тишину Эол. Он говорил негромко, но каждое слово зависало в воздухе, словно капля смолы. — В ударах, мечах, фронтах и атаках. Это привычно, вы родились среди стен и привыкли к врагу, у которого есть численность, оружие и направление. «Тот, Что Ждёт» — не армия. Это идея. Антитеза жизни. Оно не явится к вашим воротам, а заставит забыть, зачем вы эти ворота построили. Оно выдует жар из очага, а вместе с ним волю его разводить. Урса сдвинула брови. Когти с хрустом впились в столешницу. — Понятно, — хрипло сказала она. — Мы не сможем одолеть это существо железом. Тогда, как мы можем остановить его? — Вы? Никак, — спокойно ответил Эол. — Но у нас есть шанс. Дриад посмотрел на Игниса. Потом на меня. Следом на Люцию, хотя волчица этого явно не ожидала. — Пламя Игниса — ярость жизни. Сопротивление до последнего, даже когда всё говорит: «сдавайся». Моя природа — память. Связь всего живого с корнями, с природным началом. Александр… — он изучающе всмотрелся в меня, и я тут же почувствовал себя инфузорией под микроскопом, — изменчивость. Способность встраиваться в чужой узор, срастаться, и переписывать его изнутри. Любить так, чтобы сам мир начинал под него подстраиваться. Вместе мы три опоры, на которых сейчас держится бытие Эмбрионы. Я не говорю «единственные», но здесь и сейчас — достаточные. Мы не убьём пустоту. Но сможем сопротивляться ей, как сделал Пробудившийся в сердце города, когда вернул Древу пульс. Меня аж передёрнуло. Воспоминание о луче жизни, который прошил подземный зал, было слишком свежим. Леонар, которому надоело слушать речи без напоминаний о собственной значимости, откашлялся. — Если отбросить поэзию, — сказал принц, кмвая на круг — нам нужно доставить вас четверых к этому… «Сердцу Серых Земель» живыми и в состоянии творить чудеса, пока остальная армия будет сдерживать всё, что полезет наружу? — Шикарное упрощение, — одобрительно бросил Вель. — Армия не удержит, — холодно заметил Эол. — Всё, что вы приведёте с собою туда, станет лишь топливом. Едой для отчаяния. Но! Армия действительно может отвлечь. Шум, дым, крики, пот, кровь… Пустота тоже чувствует. Она жадная. Повернётся туда, где давят сильнее. — То есть, — уточнил Агран, цепляясь за понятные образы, — мы устраиваем там максимальный дебош, чтобы сама Пустота на секунду моргнула? А вы в это время пролезаете ей под ребро? — Может сработать, — сказал я, чувствуя, как в руках холодеет. — Армия станет громкой и яркой приманкой, а мы ядовитым шприцем, который должен воткнуться в сердце. Если оно у него есть. — Прекрасно, — подвёл итоги Агран. — Значит, нам нужны только силы, способные продержатся достаточное время, чтобы наша четвёрка успела закончить своё колдовство. — Не забывай про снабжение, — возмутилась Урса. — Серые Земли не любят гостей. Лагерь, подвоз, вода, охрана… И понеслась. Если бы на Земле кто-то попытался собрать «консорциум единства» из десятка конкурирующих корпораций, кинув к ним пару радикальных экологов, одного огнедышащего ящера и двух уставших ботаников, а потом отправил всё это навстречу апокалипсису, результат был бы предсказуем. Коллективные увольнения, судебные иски, ток-шоу «кто виноват» и пара документалок на стримингах через год. В Зале Совета всё это обозвали «Великий Поход Единства», принять участие в котором будет считаться великой честью. Собрание стремительно превращалось в балаган. Лев доказывал, что именно их латные квадраты должны составлять передовой заслон. Медведица вежливо, но жёстко объясняла, что тонкий металл в Серых Землях превратится в холодильник для трупов, а вот тяжёлая кожа и мех поборются. Волки настаивали, что подвижные отряды нужны, иначе мы просто поедем плотной колонной прямо в пасть, без возможности маневрировать. Лис же тихо пересчитывал все аргументы в живых единицах и пытался вписать в каждый как можно больше своих, «на всякий случай». Я стоял между Люцией и Игнисом, слушал всё это и понимал: «Все эти цифры и схемы лишь обёртка для пугающего вопроса. Сколько жизней мы готовы заплатить за этот бросок в пропасть?» Когда обсуждения дошли до темы «кто именно пойдёт с нами к кромке Врат», казалось, спор перерастёт в драку. Каждый хотел приставить к нам свою гвардию, свою элиту, своих «лучших сынов и дочерей». Никому не нравилась идея, что славу (видимо, про позор мало кто думал) разделит всего четыре фигуры. В конце концов, Урса зарычала так, что с потолка посыпалась пыль. — Хватит. Она обвела всех взглядом. — К Вратам пойдут они, четверо. Плюс те, кого они назовут сами. Охрана минимальная. Все остальные в кольцо вокруг прорехи. Наша задача — удержать мир в целости достаточно долго. Не ради славы потом. Ради того, чтобы у нас в принципе было это «потом», где и будем спорить о славе. Это сработало. На уровне инстинктов. С медведицей, говорящей таким тоном, не спорят, её записывают в летописи. К вечеру «Великий Поход Единства» перестал быть теоретической игрушкой и стал фактом. Подписанные приказы, закреплённые силы, расчерченные линии на картах. Оплот проснулся новой сущностью. Не просто лагерем, а местом, откуда Эмбриона отправится в бездну смотреть.

***

Когда закрылась дверь наших покоев, я чувствовал себя не просто выжатым, а ещё высушенным и аккуратно проутюженным. Ужин ждал на столе. Мясо на тарелке выглядело так, как и положено выглядеть идеальному куску жареной плоти. Хрустящая корочка, румянец, капельки жира. Но, на вкус словно прессованный картон, слегка пахнущий дымом. Мозг, похоже, официально объявил забастовку, отказавшись посылать сигналы вкусовым рецепторам «получать удовольствие». Люция вернулась минут через тридцать, сбросив кожаные доспехи с ненавистью, словно те внезапно ужались на два размера. Под бронёй простая туника, серебристая шерсть примята, уши прижаты, хвост описывает в воздухе тяжёлую дугу. От волчицы пахло ветром, металлом, усталостью и чем-то тёплым, домашним. — Они всё ещё там, — фыркнула она, падая на шкуры. — Спорят, чей клан будет на правом фланге. Как будто это будет иметь значение, когда мир провалится в дырку. — Сложно объяснить концепцию экзистенциальной угрозы существам, у которых вселенная делится на три категории: «увидел», «понюхал», «победил», — пожал я плечами, ложась рядом. — Стандартный вторник. Мы замолчали. Напряжение дня не растворилось. Оно кристаллизовалось, сжимаясь внутри раскалённым клубком, где страх и ярость сплелись со звериным желанием ощутить: мы ещё дышим, мы ещё здесь. Я потянулся и обнял её, не просто притягивая, вбирая в себя. Уткнулся лицом в шею. В ту самую точку, где под нежной кожей, покрытой серебристым мехом, отзывался горячий, настойчивый пульс. Запах тела ударил в голову, пьяня и отрезвляя одновременно. Сталь и дым, хвоя далёких лесов и что-то глубинное, тёплое, безошибочно узнаваемое — «моё». Она ответила, прижимаясь, словно пытаясь найти укрытие от надвигающейся бури. Сквозь шерсть я чувствовал мелкую дрожь в её мышцах. Не от холода, а от сжатой, как пружина, энергии. — Я боюсь, Александр, — выдохнула Люция. — Не смерти. Умереть в бою — это... понятно. Я боюсь, что мы проиграем. Что всё это просто исчезнет. Словно нас и не было никогда. Её губы уткнулись в мои с таким диким напором, что в висках застучало. Поцелуй не был ни капельки нежным. В нём не ощущалось осторожности или исцеляющих прикосновений. Это был поцелуй-битва, поцелуй-убежище. Шершавый и настойчивый язык требовал ответа. Её когти впились мне в плечи, притягивая ближе и ближе. Где-то внутри меня с громким щелчком переключился тумблер. Рациональный мир с его собраниями и картами рухнул, уступив место более значимому закону. Закону кожи, дыхания и жажды. Люция отстранилась. Грудь волчицы вздымалась, а глаза ярко горели в сумраке комнаты. — Раздевайся, — прорычала она. В этом голосе не было просьбы, был приказ, высекающий искры. — Сейчас же. Я не спорил. Спорить с возбуждённой грозой бессмысленно. Одежда полетела на пол с треском рвущейся ткани. Мы, вскочив, оголялись торопливо, с почти бравадной небрежностью, словно бросали вызов самой идее существования «завтра». Тело моей женщины в лунном свете казалось высеченным из ожившего куска серебра. Каждый мускул, каждый изгиб пел гимн дикой биологии. Волчица смотрела на меня оценивающим, тяжёлым взглядом, сканируя каждую чёрточку. Проверяя, выдержу ли я её, её мир и её правду. Словно ждала от меня чего-то. Мои ладони легли ей на плечи, ощущая под кожей твёрдую сталь мускулов. — На колени, — выдохнул я. В горле зазвучала непривычная, тёмная нота, рождённая где-то в глубинах инстинктов. Это была игра. Наш способ сжечь всё лишнее, оставив только суть. Она ответила тихим, глубоким рыком, но в глазах женщины вспыхнуло не сопротивление, а азарт. Медленно, не сводя с меня пламенеющего взгляда, она опустилась. Её дыхание обожгло кожу, ладони обхватили мои бёдра, а когда её губы сомкнулись, мир перевернулся и сузился до точки белого шума в паху. От наслаждения едва не подкосились колени. Я крепко вцепился в гриву, спутывая шелковистую шерсть. Собственный стон, хриплый и незнакомый, вырвался наружу. В ответ услышал довольное, хищное урчание, отзывающееся вибрацией во всём теле. Потом я не выдержал, рванул её в сторону груды шкур. Волчица встретила мой напор, яростно выгнувшись. Когти впились мне в спину, оставляя горячие полосы. Не в качестве боли, а в подтверждении жизни. Мы не просто занимались любовью. Мы за неё словно сражались. Каждое движение служило ударом по страху, каждый вздох — вызовом пустоте. Это был не танец, а штурм, грубый, отчаянный и до мозга костей честный. Мы вгрызались в плоть настоящего, пытаясь вырвать у времени гарантию, которой не было. Когда волна оргазма накрыла обоих, её глубокий, разряжающий взрыв снял всё напряжение. Мы рухнули набок, сплетённые и залитые потом. Сердца колотились в унисон, словно два барабана, отбивающие один ритм. — Если бы кто-то увидел... — прохрипел я, когда сознание медленно восстановилось, — ...решил бы, что мы только что устроили битву. — Мы её и устроили, — голос Люции был хриплым от усталости и удовлетворения. — Битву со страхом. И оба выиграли. Минут так… на десять. — Десять минут для мужчины, — я обнял волчицу покрепче, чувствуя, как женское тело окончательно расслабляется в руках. — Можно сказать, практически вечность. За окном, где-то далеко, раздался шум. Сначала — лёгкий, словно помехи. Потом всё отчётливее. Барабаны, дудки, выкрики, смех, чей-то хриплый, но явно восторженный хохот. — Что там ещё? — поморщился я. Люция, словно антеннами, пошевелила ушами. — Степные Рыси, — сказала она. — Начали свои ритуальные пляски. Для поднятия духа и… продолжения рода. Перед большой битвой у них в клане так положено. Я прислушался. За музыкой действительно слышались характерные звуки «продолжения рода». Город готовился к возможной смерти, празднуя основопологание жизни. Эмбриона во всей своей, похотливой красе. — Может, сходим, посмотрим? — не удержался я. Она шлёпнула меня по плечу, но уголки губ дрогнули. — У тебя ещё остались силы, Пробудившийся? — У меня безлимитная подписка на магическое восстановление, — важно ответил я. — Ну, почти. Мы оделись и вышли.

***

На площади перед цитаделью бушевал карнавал в стиле «последнего дня Помпеи», но с закусками. Воздух дрожал от барабанов, низкого смеха и гула, который издавали сотни собравшихся, отчаянно празднующих жизнь. Повсюду, словно языки пламени в живом костре, мелькали они, рыси клана Огненных. Антропоморфные звери были воплощением хищной, почти неприличной грации. Длинноногие, с грациозными спинами, которые изгибались так, словно в телах не было ни единой кости. Их мех, оттенка осенней листвы с рыжими и палевыми подпалинами, был лишь слегка прикрыт тем, что с большой натяжкой можно было назвать одеждой. Наряды представляли собой искусное плетение тонких кожаных шнурков и сверкающих металлических пластин, которые не скрывали, а подчёркивали каждую линию тела. Самцы носили набедренные повязки из переплетённых амулетов и перьев, оставляющие на виду бёдра и плоские, мускулистые животы. Самки щеголяли в асимметричных бюстье, собранных из тех же шнурков, которые лишь подчёркивали, а не скрывали соблазн. Свет костров играл в золотых обручах на запястьях и щиколотках, на гладкой коже плеч и животов, на кончиках острых ушей с кисточками, подрагивавших в такт музыке. Антропоморфные звери двигались с томной, кошачьей небрежностью, но в каждом взгляде раскосых янтарных глаз читался вызов и обещание. Длинные хвосты с тёмными кольцами плавно скользили по ногам заворожённых зрителей, а смех, хриплый и манящий, перекрывал шум праздника. Они были словно живым воплощением желаний. Опасные, красивые и настолько же естественные, как само пламя. Вокруг кипела жизнь. Пьющие волки и лисы, забывшие на ночь старые счёты; медведь, обнимающий двух смеющихся волчиц… Никто несчастным не выглядел. Чьи-то лапы на чьей-то талии, чьи-то клыки на чьей-то шее. Рыси Огненных царили в этом хаосе, как прирождённые гедонисты, напоминая, что в мире, стоя́щем на краю, есть лишь одна неоспоримая правда. Жажда чувствовать. Тут я заметил Игниса. Он стоял чуть в стороне от общей вакханалии наблюдая. Обычно суровая морда дракона смягчилась. В глазах появился тот странный, задумчивый свет, который бывает у тех, кто смотрит на огонь и думает вовсе не о новой порции дров. К нему подошла воительница клана Огненных Рысей. Представилась Зарой. Что-то сказала, развернувшись так, что пламя факелов пробежало по шкуре. Игнис ответил. Зара рассмеялась, показав острые кошачьи зубы, и потянула его за руку к шатрам. К моему немалому изумлению, дракон не стал возражать. — Кажется, нашему другу нашли корректный способ сбросить накопившейся жар, — заметил я. — Кто, как не дочь огня, поймёт до конца огненного, — усмехнулась Люция. — Ему это нужно не меньше, чем нам. Мы постояли ещё немного, глядя на внезапную, громкую вспышку жизни, и я почти позволил себе расслабиться. Почти… Подняв взгляд выше, к Радужной Башне, я увидел Эола. Тот стоял на одном из балконов. Один. Без музыки, без танцев, без объятий. Лёгкий ночной ветер трепал его «волосы» — листву, траву, мох. Он смотрел на запад, туда, где виднелся Лес и откуда к нам ползла незримая буря. На спокойном лице Дриада читалась тихая, но очень древняя печаль. Он видел во всём этом празднике то же, что и я. Искру в порыве воздуха, перед тем как ударит ледяная волна. Мы жили. Сегодня. А завтра… уходим в Серые Земли.