Часть первая

В последнее время в Зауне стало очень много светлячков. Экко списывал это на два фактора. Во-первых, древо, вокруг которого было построены жилища Поджигателей, улучшало экологическую обстановку, и светлячки банально размножались из-за хороших условий. Во-вторых — когда кончилась эта крайне травматичная для всех история с нападением ноксианцев и бездушных болванок, ни у заунитов, ни у пилтоверцев не имелось столько рабочих рук, чтобы восстановить производство в прежнем виде. Все были заняты выживанием и зализыванием ран — как буквальных, так и душевных. Многие потеряли в этой битве родных, друзей, партнеров. Скорбь была похожа на поветрие, которое зацепило всех и каждого. А светлячки… расселились по тем местам, где раньше не выжили бы в принципе. От остановки большинства заводов выиграла в первую очередь природа, но она же нанесла людям сильнейший ответный удар, будто мстя за все пережитое ранее. Странности начали происходить еще до прямого противостояния с ноксианской армией. Те популяции светлячков, что жили недалеко от коммуны «просвещенных», питались нектаром их цветов, подъедали необычные фрукты; это стимулировало их размножение, но никто не был против. В конце концов, светлячки были очень красивые, милые и пушистые. Но после битвы коммуны не осталось. Поэтому привыкшие к специфической диете насекомые отправились искать что-то похожее и таки нашли. Мелкая пыль, что опадала с брюшек светлячков, живущих около сообщества Экко, раньше не представляла проблем. Из нее даже делали краску для лица, и смотрелось это очень аутентично. Все называли эту зеленоватую, отливающую на солнце приятным блеском пыль пыльцой — просто и понятно. Но ее цвет изменился, как и свойства. То, что было знакомо и любимо многими, изменило жизнь сообщества до неузнаваемости. Множество людей и вастайи, которые получили тяжелейшие физические и ментальные травмы в боях, уже потеряли надежду на исцеление. Заменить руку или ногу протезом было не проблемой, особенно учитывая, что Джинкс оказывала посильную помощь, но фантомные боли, утратившие свои функции внутренние органы, выбитые зубы и глаза заменить не представлялось возможным — или требовало таких материальных вложений, которых у Поджигателей просто не водилось. Тревогу, уныние и нежелание жить тоже вылечить со стороны пока что было нельзя. Но новая пыльца светлячков, которая была повсюду, дала несчастным еще один шанс. Вдыхая ее, они переставали страдать от болей, и это было всем очевидно. Вот так просто. Изувеченным становилось лучше, и не использовать эту особенность было бы просто преступно. Экко спроектировал фильтры-уловители, которые прогоняли через себя воздух и задерживали пыльцу светлячков. Самим насекомым, кажется, это не причиняло никакого вреда: они плодились и размножались, создавая все новые и новые зеленоватые пылинки. Чем больше было пыльцы — тем легче можно было ее собрать и раздать тем, кто нуждался в ее необычных свойствах. На самом деле Экко не был уверен, а пыльца ли это. Он не имел энтомологического образования. Но пока пыльца помогала больным, нужно было ее применять. Постепенно ее стали добавлять во все: в напитки, супы, каши, мази, кто-то даже курил через трубку, забивая вместе с небольшим количеством табака для дымности. Не было похоже, что пыльца вызывала зависимость, а потому на столь массовое употребление ее в пищу — и другими путями, — Экко был готов закрыть глаза. Даже несмотря на то, что зеленый цвет постепенно сменялся на синий. Экко не понимал, в чем конкретно было дело. Может быть, у светлячков появился новый вид или специфичная популяция — какая разница, это же была природа. А с природой Поджигатели были на короткой ноге. По крайней мере, какое-то время они были в этом уверены. Когда в комнате одного из Поджигателей обнаружили первый кокон, тревожные слухи уже бродили и в сообществе, и за его пределами. Избыточный рост волос на голове казался странным, но их ведь можно было отрезать, а потому большинство относились к этому побочному эффекту достаточно расслабленно. Тем не менее никто не догадывался, для чего эти волосы предназначались, а когда поняли — было уже поздно. Коконы множились, заточая внутри и людей, и вастайи. Вскрывать их было банально страшно, хотя сейчас, оглядываясь в прошлое, мысль о том, что стоило это сделать и вытаскивать всех наружу, все еще билась в голове Экко. На самом деле Экко понимал, что, если это были такие же коконы, что и у насекомых, внутри происходили неописуемые процессы. Еще когда Экко жил в лавке Бензо, он листал небольшой справочник по биологии, где говорилось, что ученые банально понятия не имели, как происходил процесс превращения гусеницы во взрослую особь. Этой логикой он руководствовался, когда решил оставить коконы в нетронутом виде, и это казалось правильным: однажды испуганная женщина-вастайи, проснувшись и обнаружив рядом не свою партнершу, а кокон, попыталась его вскрыть, и внутри было странное липкое месиво. Что, конечно, сразу отбило желание у всех Поджигателей повторять такой опыт. Проходил месяц, другой, а члены сообщества продолжали закатывать себя в собственные волосы. Почему кого-то это касалось, а кого-то — нет, понятно не было, но когда Экко обнаружил, что волосы Джинкс начали расти слишком быстро даже для нее, он понял, что и ее это коснется. До того, как она завернула себя в огромный кокон, некоторые из первых куколок уже перешли на стадию имаго. И на первый взгляд, это было не чем иным, как благословением, потому что Поджигатели выбирались, практически не меняясь, за исключением того, что их травмы исцелялись — как физические, так и душевные. Кто-то в попытке вылечиться даже намеренно начинал потреблять больше сине-зеленой пыльцы светлячков, думая, что и руки, и ноги, и уши отрастут. Экко не мог их в этом винить: ему самому удалось практически чудом не получить повреждений в битве с ноксианцами. Еще Поджигатели, которые уже прошли стадию куколки, рассказывали, что просто спали — видели яркие сны и в ус не дули. Они продолжали жить как ни в чем не бывало, и даже их характер оставался прежним, равно как и воспоминания. Да, они начинали есть больше растительной, преимущественно сладкой пищи — ягоды, фрукты, — у них повышалось либидо, но на этом различия заканчивались. Так что, когда пришла очередь Джинкс завернуться в свои длиннющие голубые волосы, Экко думал о том, что хотя бы палец она себе восстановит. А если повезет — и психику, покореженную всем, что с ней происходило. Спать с куколкой Джинкс в комнате было жутко. Экко ненадолго перебрался в соседнюю комнату; иногда заходил проведать ее, пусть уже и знал, что Джинкс по ту сторону волосяных переплетений его и не слышала. Он скучал по ней, но успокаивал себя мыслями, что через два с лишним месяца она тоже «освободится» и станет прежней. И одним утром, когда Экко пришел посмотреть, как все проходит, он и сам увидел этот… весьма любопытный процесс. Еще по толчкам, исходящим изнутри куколки, Экко понял, что самый пугающий его период жизни — как он думал — был закончен. Ждать долго не пришлось: Джинкс разодрала значительно отросшими ногтями слои волос, которые к тому моменту уже давно были прочной капсулой, сверху донизу, медленно выползая: сначала на свет появились руки, потом — голова. На этом моменте Джинкс немного застряла, потому что все еще крепилась головой к кокону изнутри, но помощь Экко даже не понадобилась: все теми же ногтями она перерезала волосы у плеч и, откашлявшись от синевато-зеленоватой слизи с фиолетовыми прожилками, продолжила карабкаться наружу. Когда она смогла сесть, пропихиваясь в разрез кокона, Экко наконец-то сообразил, что он мог облегчить ее состояние — а, судя по взгляду, было оно достаточно неприятным. Он буквально вытащил ее голое тело из волосяной капсулы, не думая ни о слизи, которая была повсюду, ни о чем-то другом. На первый взгляд, Джинкс и правда была такой же, как и за день до своего окукливания — тощей, бледной, немного усталой. Но все пальцы были на месте. Ей понадобилась пара часов, чтобы прийти в себя. И первое, что она сказала, пытаясь отодрать от себя остатки слизи, было лаконичное «Я в ванну». Ванна и соответствующая дверь в этой комнате имелись, так что Экко и в голову не пришло ее останавливать. Тем более что слизь как в коконе, так и на самой Джинкс пахла… не слишком приятно. Как будто перегнившими яблоками. Экко бы тоже захотелось от такого отмыться, поэтому, здраво рассудив, что куда логичнее будет принести Джинкс перекусить, нежели до нее докапываться, он спустился к полевой кухне и хранилищу; взял сладких груш, малину, даже что-то заморское — именно таким обычно питались те, кто благополучно выбрался из кокона. И каково же было удивление Экко, когда он услышал банальное «Не хочу». — В каком смысле не хочешь?.. — озадаченно уточнил он. — Ну, вот так, — пропустив через свои мокрые волосы пальцы, спокойно сказала Джинкс. Экстремально длинных ногтей у нее уже не было: видимо, пока Экко бегал за едой, отгрызла. Вполне в ее духе. — Ты два с лишним месяца ничего не ела, — попытался образумить ее Экко, пихая грушу чуть ли не Джинкс под нос. — Но я не хочу, — скривилась она, презрительно отворачиваясь от груши. — аппетита нет. В следующие дни аппетит у нее так и не появился. Это был тревожный знак, но Экко тогда не подозревал, о чем он говорил. Ни через пару дней, ни через пару недель Джинкс есть не захотела, но все еще отлично адаптировалась: для нее прошедшие месяцы буквально были сном. А вот повышение либидо укладывалось в «стандартную» картину, так что Экко ему особого значения не придал. Он думал, что это что-то вроде медового месяца и, честно, был всем происходящим доволен, но скоро столкнулся с печальной реальностью: его перестало хватать. Секс утром, секс после обеда, секс вечером, секс в ванной и на балконе, в постели и на полу, на природе и территории старого неработающего завода, стоя и лежа, сидя, оральный, анальный, вагинальный. Последний — чаще всего: то, что Джинкс раньше не приносило прям крышесносного удовольствия, почему-то после окукливания стало явной доминантной. Экко же начинал чувствовать себя истощенным, но тот факт, что ему иногда буквально приходилось отказываться от того, о чем многие молодые мужчины могли только мечтать, конечно, бил по его самолюбию. Но все это было терпимо — ровно до одной ночи, которая разделила все на «до» и «после». Экко проснулся от тревожных трескучих звуков, будто кто-то скрипел зубами с таким рвением, что мог перегрызть металлическую веревку. Когда он открыл глаза, все казалось совершенно обычным: Джинкс, до того часто проводившая ночи с бессонницей, сидела рядом голая и спокойно на него смотрела. Экко уже успел привыкнуть к тому, что ее глаза светились розовым в темноте, а потому ничего и не заподозрил. — Опять уснуть не можешь?.. — сонно пробормотал он и протер глаза, стараясь привыкнуть к темноте. То, что он в темноте увидел, было пугающим. Стрекотание исходило не из ее рта, а из ног: что-то — наверное, мышцы — шевелилось у нее под кожей, извиваясь и вибрируя, будто растирая кости ее голеней изнутри. Ни у людей, ни у вастайи Экко такого не припоминал, но лицо Джинкс… Точнее, то, что от него осталось… Это был какой-то ужас. Ей как будто разрезали щеки от уха до уха, только вот стало очевидно, что сделала она это сама. Деформированные кости нижней челюсти разорвали слизистую, мышцы, жир и кожу, теперь совершенно спокойно выступая в качестве разделенных половин с чем-то вроде неровных шипов на верхней плоскости. Свет из глаз Джинкс был настолько ярким, что Экко видел в розовом мерцании кривые зубы прямо с корнями в ошметках десен, которые в темных пятнах валялись на постели, пропитывая белье кровью, на тумбочке и, вероятно, где-то еще. Плоть щек была буквально вывернута наружу; от подбородка не осталось и следа, как и от нижней губы, но Джинкс это не беспокоило. Она медленно склонилась к Экко — настолько, что выливавшаяся изо рта смесь крови и слюныначала капать на его кожу, — и он, стиснув зубы, попытался отстраниться. Это и спасло ему жизнь: не будь между ним и Джинкс хоть какого-то расстояния, он бы просто не успел выставить перед собой руку, когда она на него набросилась. А так она вцепилась деформированными челюстями ему в предплечье. Боль была чудовищная, практически ослепляющая: Экко ощутил, как будто металлически твердые зазубрины начали двигаться по его костям, а про вмиг разорванные ткани мышц и кожи и говорить не стоило. Рука сразу же пришла в негодность, потеряв способность выполнять базовые функции, но Экко был рад, что пострадала только она: он смог двинуть плечом вперед и расширить рану на месте рта Джинкс, ослабляя ее хватку и отцепляя от себя, а потом и ударом ноги откинуть ее к стене. Она глухо ударилась о деревянную отделку спиной и на миг осела на пол, будто потеряв концентрацию. Экко моментом воспользовался и мгновенно оказался по другую сторону двери, которую, правда, пришлось подпирать спиной, потому что Джинкс рвалась наружу. И силы у нее было вполне достаточно, чтобы дверь выломать с концами. Пришлось заколотить досками. Окно тоже. Переполох в поселении случился нехилый. Тех, кто говорил, что Джинкс надо убить — неважно, из соображений безопасности или милосердия, — было немного. Остальные просто не знали, что делать. Что пошло не по плану — тоже никто не понимал. Разумеется, желающих «окуклиться» стало намного меньше, а тех, кто уже прошел через этот процесс, начинали сторониться. Все боялись, что история Джинкс повторится с другом, братом, сватом, и тот факт, что за все месяцы, пока люди и вастайи принимали пыльцу светлячков, ничего подобного не происходило, не слишком кого-то радовало. Потому что «а вдруг». Экко буквально чувствовал, как паранойя нарастала. Поджигатели перестали быть единой дружной семьей, и казалось, что вернуть сообщество к прежнему уровню доверия было уже нереально. И самого Экко никто не спросил даже, можно ли привести в поселение Синджеда. Это сделала маленькая девочка, и, будь Экко сам ею, он бы к Синджеду и на пушечный выстрел не подошел. Мало ли что он мог сделать, ну серьезно. Но у девочки на днях брат стал куколкой. — Занятно у вас тут все обустроено, — глуховато произнес Синджед через бинты, намотанные на нижнюю половину лица. — Тебе тут не рады, — сказал кто-то из Поджигателей с плохо скрываемой ненавистью. — Да, — тут же подхватили окружающие, — да, убирайся! — Как грубо, — совершенно спокойно ответил Синджед, как будто вокруг него не было достаточно персон, имевших с ним личные счеты. — Я пришел помочь. — Знаем мы твою помощь, — пренебрежительно бросил Экко. — Сами вы себе помочь не можете. Или давно бы уже это сделали, — Синджед медленно опустил руку на голову приведшей его девочки, поглаживая ее по волосам. Это была правда. Если бы Экко знал, как помочь Джинкс, он бы уже это сделал. Держать ее вечно в заколоченной комнате было невозможно, но она определенно представляла опасность. Синджеда это не смущало. Смотря через доски на то, как Джинкс мечется в замкнутом пространстве, он вовсе не казался испуганным — скорее, завороженным. Даже голос его перестал быть безучастным. — Любопытно, — с явным воодушевлением сказал он, потирая пальцами подбородок под бинтами. — Очень любопытно. Экко скривился, но Синджед никак не мог это увидеть, потому что Экко стоял сзади. — Это заразно? — Экко сложил руки на груди. Джинкс прижалась к доскам лицом — ненадолго, всего на мгновение, но Синджеду явно понравились ее светящиеся розоватым глаза. Он попробовал протянуть ей руку, как будто это было возможно, но Джинкс лишь начала царапать доски изнутри, продолжая стрекотать. — Нет, не думаю, — наконец дал ответ Синджед. — Но, конечно, более точно можно будет сказать, если я смогу ее изучить… И парочку коконов… Экко ощутил, как кровь застучала у него в висках. — Ты ее на опыты хочешь пустить?! — заскрипел он зубами. — Конечно. Так работает наука. — Хер тебе, мечтай больше. Ты, вообще-то, — с явным упреком продолжил возмущаться Экко, — ее знал. Синджед даже не шевельнулся. — Знал. Но, сказать честно, меня не интересует ничье благосостояние, кроме моей дочери, так что пытаться меня пристыдить бессмысленно. И к вам я пришел чисто из научного интереса. — Никто и не считал тебя альтруистом, — громко фыркнул Экко. — На опыты никого не отдам. Синджед разочарованно вздохнул. — Тогда данные будут менее точными, — повернулся он к Экко. Джинкс рванулась изнутри, пытаясь выбить доски, но вместо этого лишь глухо упала рядом с дверью — по ту сторону. Синджед даже не моргнул. — Работай с тем, что есть. По наблюдениям, — отрезал Экко, морщась. — А на что, по твоим наблюдениям, — выделил это слово Синджед странной интонацией, как будто хотел подвести Экко к конкретному ответу, — это похоже? Ты же не тупой. Экко уперся взглядом в пол. — Цикл жизни насекомых. — И? — Я не твой ученик, чтобы меня допрашивать, — раздраженно произнес он. Помолчал миг, но все же сам тишину в итоге и прервал. — Некоторые насекомые съедают своих партнеров, чтобы было из чего формировать яйца. Синджед кивнул. — Верно. Насекомые живут инстинктами и практикуют каннибализм неосознанно. Она, — постучал он кривым пальцем по доске, — не разумна. Самым безопасным для вашего сообщества выходом будет ее убить. Или можно подождать, может быть, это пройдет со временем. «Может быть» Экко не устраивало. Он хотел конкретного решения без смертоубийства. Надеялся, что Джинкс можно было помочь, как-то… Вернуть ее прежнюю. Или хотя бы такой, какой она из кокона выбралась. Эти дни Экко думал, почему именно она. Почему у всех остальных все было хорошо, а с ней вот так приключилось. Он думал об этом, но ответа не находил. Он выдохнул через нос. — Почему она такая?.. — смог задать он вопрос, над которым думал ночами. — Остальные себя так не ведут. Они, ну… Мирные. Я пытался изучить популяцию светлячков, но это сложно, так я, к тому же, не биолог. Синджед биологом тоже не был, но все же химия к этой науке была куда ближе, чем физика. Экко это понимал. — У популяции, которая живет тут и рядом, — выдвинул Синджед предположение, — меняется цвет того, что Поджигатели активно употребляют. Эта… Пыль. — Мы называем это пыльцой. — Не совсем верно, но называй, как хочешь. Цвет такой… Глухой синий. — Ну, бывает, — пожал плечами Экко. — Это же никак не связано, цвет и цвет. Синджед сухо рассмеялся. — Синий цвет получается из зеленого, если туда добавить фиолетовый. Экко почувствовал, как ярость закипает внутри: в голове, в сердце, даже мышцы заныли, словно прося пустить их в ход. И, честно говоря, Синджеда он мог бы отметелить голыми руками. Но сдержался. — У тебя что, чан с шиммером где-то стоит? — неожиданно холодно для себя поинтересовался он. Синджед медленно моргнул. — Нет. Нет производственных мощностей. Ни по его лицу, ни по его голосу нельзя было понять, говорит он правду или врет. Экко прекрасно знал, что кто-то в Зауне за пределами поселения Поджигателей еще продолжал сидеть на шиммере, но находили они где-то не реализованный ранее товар, брали с рук или покупали «свежак», точно установить не представлялось возможным. Может быть, дело Синджеда уже жило само по себе. Кто-то мог понять, как сварить некачественный продукт на коленке — этого тоже исключать было нельзя. — И при чем тут тогда фиолетовый? Если это не связано с шиммером. — Это связано с шиммером, — огорошил его Синджед. — Ты что, издеваешься?! — рявкнул Экко, сразу теряя уверенную позу. — Шиммер имеет природное происхождение. Первые образцы я делал из выделений весьма специфического вида: это были то ли растения, то ли грибы. Очень красивые, завораживающее, — позволил себе Синджед вставить собственное мнение, которое Экко было неинтересно. — Конечно, потом формула поменялась, но все же. — И? — настал черед Экко докопаться. — Джинкс перенесла операцию, из-за которой ее тело само начало вырабатывать шиммер, — безучастно сказал Синджед, вновь отворачиваясь и смотря через доски внутрь комнаты. — Светлячки, вероятно, питаются производным этих… полугрибов-полурастений. Иными словами, Джинкс сейчас в перманентном передозе. Да и рассудок ее… Сам знаешь, она — девочка нестабильная. Может быть, это тоже сыграло роль: проще лишиться разума, если твоя психика неустойчива. Экко резко стало холодно: даже мурашки побежали по телу. Новости это были одновременно отвратные и хорошие. — То есть это разовый случай? — Вероятно. Неблагоприятное стечение обстоятельств в худшей форме, — подтвердил его догадку Синджед и медленно поднялся, сразу же возвышаясь над Экко. — Остальных это не коснется, наверное. «Наверное» Экко тоже было не по душе. Если бы Поджигатели начали массово превращаться в агрессивных неразумных жуков, это была бы проблема не только их собственного сообщества, но и всех, кто жил поблизости. Тем не менее Экко находил вполне неплохой мысль, что это все можно было предотвратить для будущих поколений. — Эти… грибы, — он решил не вдаваться в подробности, — можно просто отовсюду вытравить? Синджед хмыкнул. — Это навернет экосистему. К тому же они сейчас растут везде: и тут у вас, и в пещерах, и на полях, где жил Виктор со своими последователями. В Пилтовере тоже. Кроме того, ты уверен, что все твои друзья с этим согласятся? Экко понимал, к чему Синджед вел. Для раненых, искалеченных и изувеченных пыльца светлячков и перерождение с ее помощью оставались единственным способом как-то вернуться к прежней жизни — жизни, когда противостояние Пилтовера и Зауна казалось наихудшей из проблем. — Ты можешь изучить эту… пыльцу? — с сомнением спросил Экко у Синджеда. Тот обернулся: — Могу. Но какой мне от этого резон? — чуть сощурился. — Денег сейчас даже на еду не хватает. — Деньги меня не интересуют. — Еще раз, — тыкнул в его сторону пальцем Экко, — на опыты никто не пойдет. — Я и с первого раза понял, — медленно ответил Синджед. — Трупы, коконы, подойдет все. И в первую очередь ее труп, — он вслепую указал за свою спину, где была проклятая комната. — Если она умрет или вы ее убьете. Пойдет? Он протянул тощую руку. Экко посмотрел на нее; трогать ладонь Синджеда у него не было ни малейшего желания, даже в качестве символического жеста. Хотя предложение, конечно же, было намного лучше, чем какой-нибудь ультиматум и покушение на жизнь Поджигателей… Да любых жителей Зауна и Пилтовера, на самом деле. Экко многозначительно сложил руки на груди и покосился в сторону. — Пойдет, — процедил он сквозь зубы. Синджед опять хрипло хмыкнул из-под своих бинтов. — Какой же ты все-таки ребенок. Джинкс оставалась истощенной, обозленной и неадекватной. Но хотя бы для других Экко мог создать чуть лучшее будущее.