Глава 4.2

Гермес Аркадьевич вошёл тихо, будто не хотел спугнуть крупного хищника. Владимир сидел, собравшись, точно перед прыжком. Аверин положил на стол перед Владимиром пакет. Шуршанье пакета прозвучало почти неприлично громко. — Вот, — сказал он, доставая аккуратно свернутые предметы. — Прорезиненная обувь… и низ от гидрокостюма. Тонкий, под брюками не видно. Тепло держит. И… — он чуть улыбнулся, — ну, не буду говорить это вслух… Владимир поднял голову. Взгляд ровный, спокойный. — Помнишь, — продолжал Гермес Аркадьевич, будто сам пытаясь разогреть воспоминанием ледяной разговор, — мы были в Назаре? Ментор Педру был уверен, что из тебя выйдет серфер. Владимир чуть качнул головой — признак того, что помнит и даже почти улыбается, но позволить себе этого не может. — Так вот, — Гермес протянул ему костюм, — прошу тебя… надень это под брюки. Это разумно. Это не нарушение сути наказания. Ты должен стоять в воде ты будешь стоять в воде. Просто… не так холодно будет. Разве нельзя чуть-чуть… адаптировать? Владимир даже не притронулся к вещи. Сказал тихо: — Если вы мне прикажете… вы нарушите закон, Гермес Аркадьевич. Аверин помедлил, опустил руку. — Я прошу тебя как друга. Тишина. Потом Владимир поднял ладонь, осторожно отодвигая гидрокостюм обратно. — И я вас как друга прошу: не ставьте меня в положение, где я должен отказывать. Я не могу это принять. Я не имею права быть исключением, — тихо сказал он. — Если вы пойдёте на уступку мне… вы пойдёте на уступку любому диву. А вы правы… далеко не все так благонадёжны. Он опустил голову. — Зря я сказал отцу Афанасию, что меня накажут. Просчёт. Непростительный просчёт с моей стороны. Я думал, успокою его этим, а наоборот — растревожил. Глупо. Невероятно глупо — обычно я гораздо лучше читаю людей... Я. Я испугался. *** Владимир заходит в камеру сам, без конвоя. И никого не удивляет, что он не просит ни о чём: просто снимает рубашку, брюки, остаётся в плавках, аккуратно складывает одежду на скамью — будто пришёл в баню. Отец Афанасий стоит за стеклом, бледный, стиснувший руки до белизны. Его пригласили как «свидетеля», потому что раз он видел нарушение — он должен видеть и исправление. Устав есть устав. Когда Владимиру велят зайти в воду, он на секунду цепенеет — едва заметно, едва вздохнув. Вода касается его кожи, заряженная ионами серебра — и он становится белее снега. Священник делает шаг вперёд: — Вам больно… — Да, — спокойно отвечает Владимир, будто говорит о погоде. — Но… терпимо. Сейчас-то… смешно даже. Он цепенеет ещё, но продолжает стоять — неподвижный, как солдат в карауле. Отец Афанасий не выдерживает: — Это… это же пытка. Это же бесчелов… див… Он путается в словах. Владимир моргает — медленно, по-звериному. — Раньше, отец Афанасий, — мягко говорит он, — меня в воде и по горло оставляли. Или сутками в серебряных колодках. Или заставляли глотать серебро. Он произносит это ровно, почти сухо. Священник смотрит, как мурашки поднимаются по коже дива, и как он делает усилие — не задрожать. — …Боже… — вырывается у священника. Владимир чуть улыбается уголком губ — и выходит это почти ласково: — Он мне уже один раз помог. — Как? — отец Афанасий вскидывается. Владимир чуть склоняет голову — в сторону, где далёкая память. — Хозяина хорошего послал. Афанасия. Нашёл меня… в колодках. Я тогда почти умер уже. Руками шевелить не мог. А он пришёл, посмотрел на меня… и сказал: «Пойдёшь ко мне служить, Владимир». Священник переводит дыхание, будто удар пережил. Владимир продолжает — всё тем же тихим, ровным голосом, который не слышит собственной жестокости: — Он меня читать научил. И писать. Говорил: «Славный ты чертяка.». Научил читать и писать. И шубу старую отдал. И петушка купил. На рыбалку меня брал. Рыбу не ловил толком — болтал больше. Кормил хорошо… Дважды бывало кормил, если в дороге лошадью был. Сначала как лошадь — чтоб силы были. А потом как дива первого класса — чтоб по штату. Заботливый был человек. А когда мне кожу сняли, он придумал, как меня спасти. Отец Афанасий слушает — и у него дрожат руки. Владимир говорит мягко, как будто рассказывает о хорошей погоде или мирном дне: — А вот другие хозяева… — он чуть нахмуривается, пытаясь выбрать формулировку, — ну, каждый по-своему старался. По-всякому. Он вздыхает. Священник не выдерживает — стучит в стекло ладонью, почти плача: — Это невозможно терпеть! Это нельзя… Это… это… Владимир поднимает на него глаза — спокойные, голубые, ясные, как лёд. — Но я же терпел, — тихо говорит он. — И сейчас потерплю. Сейчас — легко. Сейчас всё… гуманно стало. Это даже смешно по сравнению с тем, что было. Отец Афанасий смотрит на него так, будто перед ним стоит не существо, а раненая легенда. — Почему… почему вы так спокойно об этом говорите?.. — хрипло спрашивает он. — Разве вы… не страдаете? Владимир делает короткое, честное движение бровями: — Страдаю. Очень. — Он на секунду зажмуривает глаза, когда очередная волна холода поднимается по телу. — Я не хотел вас покупать, я думал, если об этом говорить… спокойно… людям станет легче. Священник глухо отвечает: — Нет, не стало. Владимир медленно открывает глаза: — Тогда извините. Я… не хотел никому причинять боль. Тогда я помолчу. Он снова застывает, стоя в ледяной воде. Отец Афанасий обернулся к Гермесу Аркадьевичу. — Если бы я не вмешался… вы… правда бы смягчили наказание? Гермес резко обернулся. Взгляд — раздражённый, устало-гневный, как у человека, которого поймали на человечности в неподходящий момент. — Да, — сказал он. — Да. Без свидетелей я бы наказал его мягче.Я бы нашёл формулировку. Мы бы всё сделали по-тихому. Он шагнул к столу, ткнул пальцем в воздух — будто пытаясь ткнуть в сам мир, который оказался глух. — А теперь… теперь это прецедент. Пустошь его побери! Владимир стоял неподвижно — ни оправдания, ни протеста. — Он прав, — добавил Гермес уже тише. — Прав. Раздел 4.2.4 никто не отменял. «Старший див, допущенный к государственной службе, является образцом дисциплины для нижестоящих». Если я дам слабину… многие и так недовольны моим… посредничеством с Пустошью. Считают, что я слишком мягок с Императором Пустоши. Честно говоря, я принял вас изначально за засланного казачка, провокатора. Такое иногда случается. Политика, будь она неладна… Попробовали бы сами… — Нет, он искренен, — подал голос Владимир. — Но это ничего не меняет. Аверин произнёс неопределённое «мммм» и замолчал. Владимир открыл глаза и сказал: — Не молчите, Гермес Аркадьевич. Пожалуйста. *** Гермес подхватил Владимира на выходе из водяной камеры, как делают старые товарищи. — Сядь, — тихо сказал он, и в голосе было не начальственное, а человеческое. Владимир сел, руки дрожали. Он глотнул воздуха. Гермес положил ладонь ему на плечо, открыл силовой круг — и тугая волна колдовской силы вошла в дивью плоть, медленно, как горячая смола. Владимир шумно выдохнул, тело его дёрнулось. Сила возвращалась — но рвано, через боль. — Странно… — он провёл ладонью по лицу. — Наказание-то гуманнее, чем раньше. А перенести его… сложнее. Слишком сложно. Размяк я, что ли? В его голосе не было жалобы — только честное удивление. Чистое, прозрачное, как ледяная прорубь. Гермес усмехнулся. Но Владимир вдруг поднял взгляд и сказал: — А понял. Это потому, что во мне злости нет. Ненависти нет. Раньше была. Неплохое топливо. Он говорил спокойно, рассуждая почти вслух — как тот, кто привык всё объяснять себе сам. — На кого мне злиться? На вас? — он слегка качнул головой. — За то, что наказали по уставу? Вы мне жизнь спасали не раз. На этого мальчика? — уголки его губ дёрнулись в грустном смешке. — Он думал, что я ангел. А я… казённый чёрт. Он засмеялся — коротко, глухо, будто от боли в груди. Смех этот был не злым, а растерянным. — Вы знаете… — Владимир замолчал на миг, вслушиваясь в какое-то своё внутреннее ощущение. Потом тихо, чуть хрипло сказал: — А он умирает. Гермес резко обернулся. — Что? — Запах, — сказал Владимир. — Болезни. Гниения. Он умирает. И я спас его тогда, а он всё равно умирает. Он поднял глаза — и в них было не отчаяние, а растерянность существа, которое привыкло, что смерть — это кара, логика, расплата. Но не случайность. — Зачем? — спросил Владимир. — Объясните мне, Гермес Аркадьевич. Зачем я тогда его поймал? Чтобы он до тридцати с лишним дожил — и умер всё равно? В его голосе было что-то невыносимо простое, почти детское: искренний вопрос дива, который, казалось бы, всё пережил, всё понял — но тут упёрся в стену, где нет ни устава, ни логики, ни порядка. Гермес медленно сел рядом. — Может быть… — сказал он мягко, — у каждого свой срок. — Но он же всё равно умрёт. — Все умрут, Володя. Люди — смертны. Див опустил голову, будто взвалил на себя что-то тяжёлое и необъяснимое. — А я… — тихо сказал он, — не хочу. Не хочу, чтобы он умер. — И это говорит «казённый чёрт»? — усмехнулся Гермес, но не зло. Владимир пожал плечами. — Я вспомнил его испуг… его лёгкость. Я никогда никого не ловил в падении… кроме него. И если он умирает — значит, я не до конца спас. Значит… Он замолчал, глядя в стену. — Значит, я не понял, зачем всё было. Гермес Аркадьевич положил ему руку на плечо — крепко, с тем редким человеческим теплом, которое он берег только для самых близких. — Ты не обязан понимать всё, Володя. Иногда достаточно просто того, что ты удержал человека в момент, когда он падал.