***

      В Городе, В Котором Всегда Темно, — городе огромном, но закрытом, городе-пузыре, — на одной из улиц стоял Большой Дом, втиснувшись между такими же, как он, большими зданиями; особенным, Большим, его делало то, что всё его пространство принадлежало одному человеку, а не многим, как пространства соседних домов. Этим человеком была Жюстина — юная аристократка с ужасным характером. Не было дня, чтобы она не напомнила о своём благородном происхождении своему дворецкому Вальсену, не менее упрямому и капризному, чем она сама, и всё же хозяином Большого Дома Вальсен считал себя.      — Потому что если никто не будет заниматься здесь хозяйством, дом зарастёт паутиной и вымрет, — объяснял Вальсен Раю, домашнему андроиду, пока они вдвоём мыли посуду. Рай не участвовал в процессе напрямую, потому что одна его рука не поднималась, и только подавал тарелки. — Этого ещё не произошло только благодаря мне. Я держу Большой Дом на плаву, я ответственен за него, значит, я им подлинно владею. Дворяне вымерли, потому что ни за что не были ответственны. Остаткам их рода стоит об этом помнить.     — Ты расстроен? — прервал Рай, улыбаясь своей нежно-страдальческой улыбкой. Эта улыбка и сопуствующий ей умирающий взгляд из-под полуприкрытых век когда-то нравились Вальсену, а когда-то, как сейчас, раздражали.     — Я? Нет! Я недоволен. И устал.      В кухне появилась Жюстина, размахивая молотком (в Большом Доме Вальсен недавно начал ремонт, и повсюду лежали инструменты и материалы; старый ржавеющий молоток понравился Жюстине своей тяжестью, пока она путалась под ногами, и она присвоила его себе).      — Рай! — позвала девочка. — Пойдём гулять.      Андроид с готовностью обернулся к ней и, когда она обняла его за пояс, прижал её к себе рабочей рукой. Вальсен не взглянул на них, раздражаясь от того, что останется один.      — Вальсен, — продолжила Жюстина, и дворецкий сжался от звука своего имени: в хорошем настроении госпожа обратилась бы к нему «Одри». — Я хочу на ужин сладкое.      — Хорошо.      Двое ушли, не попрощавшись. Вальсен опёрся на раковину и замер. Он скучал по тому времени, совсем недавнему, когда только пришёл в Большой Дом. Он тогда перестал быть беспризорником, а стал кем-то вроде брата. Ради пьянящего чувства принадлежности он исполнял любые капризы Жюстины, и в знак благодарности она называла его странным именем Одри, почему-то любимым ей, и не отходила от него ни на миг, преследуя его тупым пристальным взглядом, боясь, что он уйдёт. Но потом она привыкла к хорошему, охладела и пожелала иметь идеального друга, который никогда бы с ней не спорил. Таким другом стал Рай, завоевав её сердце сразу же, как она его увидела, своим нежно-страдальческим, как у ягнёнка, выражением, а потом — своим кротким поведением. Вальсен чувствовал, что потерял расположение госпожи, и только радовался тому, что Рай не умеет готовить. Жюстина ценила вкусную разнообразную еду выше всех земных благ и поэтому не могла отказаться от человека-слуги.  ***     — Погода плохая. Вальсен недоволен и устал, — оценил обстановку Рай, когда он и Жюстина вышли на улицу. Он всегда всё оценивал, как бы прощупывая мир вокруг.      С первым заявлением Жюстина согласилась, глубже пряча голову в капюшон курточки: было туманно, зябко и сыро от недавнего дождя; но на второе взвизгнула:      — Не говори о нём!      Рай понятливо замолчал и не издавал ни звука до тех пор, пока двое не оказались в городском зимнем саду.     — Светло.      Внутри и правда было светло. Голубовато-зелёный холодный свет наполнял высокое пространство, как газ, и не оставлял теней; пахло чем-то горько-больничным; моросил искусственный дождь, тёплый и редкий, и не оставлял луж: вода мгновенно впитывалась в имитирующее траву покрытие пола.      Жюстина потребовала поставить себя на землю, — Рай нёс её под конец дороги, потому что её измотала долгая ходьба, — сбросила капюшон и расстегнулась. Она любила это место за его тишину и безопасность и за то, что здесь она была далеко от надоедливого Вальсена.      — Ты меня любишь, Рай? — спросила она просто так, прижимаясь к боку андроида и напрашиваясь на ласку.      — Да, я люблю тебя, — ответил он, гладя её по волосам, мокрым от дождя.      — Если ты любишь меня, ты не должен любить Вальсена. Он плохой человек.      — Я боюсь, я не могу не любить кого-то…      — Ты не должен! — Жюстина толкнула его злобно, но не очень сильно. — Он ужасный человек!  ***     Недавно Вальсен повесил в прихожей Большого Дома люстру; сейчас она, не выключенная ушедшими, бесполезно горела над большой комнатой. Молоток Жюстины был оставлен здесь же на полке для обуви.      Войдя в прихожую, Вальсен остановился и несколько минут смотрел на дверь, ожидая, что в эту по-жилому освещённую комнату кто-то вернётся. Сделал он это бессознательно. Жюстины и Рая не было дома уже четыре часа, и время начинало давить на дворецкого.     Постояв ещё немного, он пошёл на кухню, где в самом разгаре было приготовление ужина. Пахло карамелью, в воздухе плавали пылинки муки. Плита и духовой шкаф дышали жаром; Вальсен на некоторое время задержался возле них, чтобы взглянуть на готовящиеся блюда, а также погреться: его знобило. Утром он отругал за что-то Жюстину. Тогда ему казалось, что повод к этому был важнейший, а сейчас не получалось его вспомнить. Вальсен смутно знал, что был тогда прав, потому что всегда ругал за дело; но чувствовал он, что права была Жюстина — права не в словах, но в защите, в визге и плаче, которыми она ответила на его взрыв. И знание, и чувство одинаково тяготили дворецкого. Он давно понял, что она не слушает, когда на неё ругаются, так зачем он продолжал это делать? Ему оставалось теперь убеждать себя, что ужин, в который он вложит все силы, заставит госпожу забыть об утреннем проишествии. Только бы она пришла к ужину.     — Чего я бешусь, — сказал Вальсен вслух, чтобы взбодриться. Его сдавленный тихий голос растворился в гудении духовки. — Рай её не потеряет.  ***     — Не пора ли нам домой? — спросил Рай.     — Не пора, — отрезала Жюстина, сделала решительный шаг в глубь сада и пошатнулась. Рай положил ладонь ей на лоб, но она вырвалась, не давая мерить себе температуру. — Не трогай! Я не больна…      — Вальсен будет переживать, — настоял андроид, глядя на девочку мягко и печально. Когда дворецкий настраивал Рая после покупки, то сказал ему в любой небезопасной ситуации ссылаться на себя.      — Не говори про него! Я не пойду к нему. Он скажет, что я глупа, что пошла гулять в холод, что…     Жюстина начала говорить о своей утренней обиде, потом о той, что была на днях. Одна горькая мысль рождала другую, за упрёком следовал упрёк, и эта цепь не кончалась десять минут. От быстрой громкой речи девочка скоро стала задыхаться, но не замолчала, пока её голос не сошёл на хрип, а щёки не покрылись красными пятнами. Она замерла, всхлипывая, и Рай беспрепятственно убедился в том, что лоб у неё горел.      — Вальсен должен увидеть тебя. Он знает, что делать…      — Ты волнуешься о нём или обо мне? — шёпотом спросила Жюстина, сжимая и разжимая кулаки. Если бы у неё в руках был молоток, она бы замахнулась им на Рая. Но молотка не было. Она развернулась и пошла прочь неровными шагами.  ***     Вальсен заканчивал третий обход Большого Дома, когда услышал сквозь тонкие стены удары по входной двери. На пороге он обнаружил Жюстину, Рая и вызванных Раем докторов, и хотя Жюстина лежала без сознания на руках андроида, Вальсен вздохнул спокойно. Больную отнесли в спальню, потом заполнили документы для медиков, и в Большом Доме настала привычная ему тишина. Рай рассказал о том, что произошло в саду, и гнев, успевший зародиться в мыслях Вальсена, потух. Он растерялся и некоторое время бесцельно переставлял вещи на кухне и в столовой, а потом сложил ужин на поднос и поднялся к Жюстине. Она лежала фарфорово-бледная и спала. Ей дали лекарство, но лекарства ей мало помогали. Оставалось, как Вальсен узнал, пережив много её простуд, только не беспокоить её и ждать. Но теперь ему так хотелось сделать что-то для неё, что он не мог усидеть на месте. Когда она проснулась, он попытался покормить её с ложки, но она забрала у него прибор, взяла его неправильно, как берут дети, и ела сама, хотя рука у неё тряслась.      — Извини, — пробормотал Вальсен, уходя, и не получил ответа.     У Жюстины нет никого, кроме него. Это значит, что она должна любить его прежде всех; но также это значит, что любить прежде всех её должен он. Он не справляется. От этой мысли он кажется себе беспомощным ребёнком. Он хочет, чтобы сегодняшняя ссора никогда больше не повторялась. Он уже не раз думал точно так же, и всё же она повторилась. Так не должно быть. Он должен сделать что-то, чтобы изменить положение дел, но Жюстина не ответила на его извинения, и утром — он знает — он был прав, потому что желал ей лучшего, желал ей самостоятельности или безопасности.      Вальсен поговорил об этом с Раем. Для этого Рай был хорош; да, он был мил, но был только игрушкой. Вальсен подумал, что был дураком, ревнуя Жюстину к игрушке.      Вскоре больная вызвала дворецкого к себе.     — Спасибо за ужин, — произнесла она, глядя в потолок.      Она говорила это каждый раз. Это был суеверный страх того, что Вальсен может уйти от неё в ответ на неблагодарность. Вальсен знал это и не любил.      — Пожалуйста. Спокойной ночи.      Выйдя из спальни, он не закрыл дверь сразу, а слушал, как Жюстина дышала, задерживая собственное дыхание до потемнения в глазах. Он был не менее суеверен, чем госпожа, и боялся, что её ужасное здоровье окончательно подведёт её, если он потеряет бдительность. Но сегодня Жюстина дышала, а значит, Вальсен оставался её братом и хозяином Большого Дома, значит, был шанс завтра извиниться успешнее, чем сегодня. Успокоив себя таким образом, Вальсен и сам пошёл спать.