Подливая масла в пламя.

Темнота, окутавшая астрономическую башню, была густой и бездонной, как чернила. Полночь давно миновала, и замок спал, но одна фигура нарушала это ночное затишье. Андромеда сидела, поджав под себя ноги, в самом углу площадки, спиной к холодному камню парапета. Она не чувствовала ледяного ветра, гулявшего на этой высоте и рвавшего ее волосы. Не чувствовала ни страха быть пойманной за нарушение комендантского часа, ни усталости. Все ее существо было поглощено внутренней бурей, тихой и опустошительной. Слезы текли по ее щекам беззвучно, оставляя на коже холодные, соленые дорожки. Она не вытирала их. Она смотрела в темноту, но не видела ни очертаний Запретного леса, ни мерцающих звезд. Перед ее внутренним взором стояло лишь одно: его глаза, полные того же потрясения, что и ее собственное, когда пар амортенции раскрыл их самые сокровенные тайны. Аромат его сущности все еще витал в ее памяти, обжигая и успокаивая одновременно. Это было неправильно. Не по плану. Опасно до головокружения. Внезапно на ее плечо легло прикосновение. Не резкое, не пугающее. Теплое, тяжеловатое, успокаивающее, словно накинутый плед. Андромеда вздрогнула, отброшенная в реальность. Она резко подняла голову, и в следующее мгновение уже вскочила на ноги, поспешно вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Профессор Дамблдор! Простите, я… я не заметила, как вы подошли. Я сейчас же вернусь в свою комнату, — ее голос прозвучал сдавленно, с явными следами слез, но она пыталась вложить в него привычную учтивость и собранность. Старый директор стоял перед ней, его длинная серебряная борода и волосы казались призрачными в лунном свете, который наконец-то пробился сквозь разорвавшиеся облака. Его голубые глаза, обычно скрытые за полумесяцами очков, смотрели на нее без них, и этот пронзительный, всепонимающий взгляд заставил Андромеду почувствовать себя полностью обнаженной. — Успокойся, Ада, — произнес он мягко, и в его голосе не было ни упрека, ни директорской суровости. Была лишь тихая, безграничная доброта. Он небрежно взмахнул палочкой в ее сторону: «Согревум максима». Волна сухого, обволакивающего тепла окутала ее, отогнав озноб, который она до этого даже не осознавала. Он подошел к парапету рядом с ней, положил на камень свои длинные пальцы и снова повернул к ней лицо. — А теперь расскажи мне, дитя мое, что случилось? Что за буря заставила юную фениксову пташку искать уединения среди ночных звезд и холодного камня? Андромеда опустила взгляд, сжимая складки своего платья в кулаках. Как он всегда видел все насквозь? — Я… я просто устала, профессор, — выдохнула она, заставляя себя поднять на него глаза. — Седьмой курс, С.О.В., ответственность… Все накопилось. Просто глупые нервы. Дамблдор молчал несколько секунд, изучая ее лицо, еще влажное от слез, ее покрасневшие глаза, тень глубокого смятения на обычно безупречном лице. — Усталость, — повторил он задумчиво, — да, это могло бы быть правдой. Усталость пахнет пылью библиотеки, чернилами и перегоревшим фитилем. — Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тихим, как шелест старых страниц. — Но она не пахнет, моя дорогая, пряным, сухим табаком старого курильщика, смешанным с озоном мощной магии и горьковатой ноткой дубленой кожи и старого дерева. Этот аромат… куда более специфичен. И куда более опасен. Андромеда почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Ее сердце замерло, а потом заколотилось с бешеной силой. Он знал. Он все понял. Без слов, без признаний. Он учуял правду в воздухе вокруг нее, словно она сама пропиталась тем запахом, что открылся ей в амортенции. Все ее защитные сооружения рухнули в одно мгновение. Она снова опустила голову, и новая, горькая волна слез подступила к глазам. — Это… это неправильно, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала вся боль, страх и растерянность. — Все неправильно. Я не должна была… Он не должен… Мы… Она не смогла договорить, подавленно всхлипнув. Она чувствовала себя не могущественной двойной агенткой, не наследницей древнего рода, а просто испуганной, запутавшейся девушкой, которая влюбилась в самого неподходящего человека в самом неподходящее время. Дамблдор не стал торопить ее. Он просто стоял рядом, тихий и спокойный, как сама ночь, давая ей выплакаться. Когда ее плечи перестали судорожно вздрагивать, он заговорил снова, его голос был похож на убаюкивающий шепот волн: — Любовь, Ада, редко бывает «правильной» или «неправильной» с точки зрения логики или общественных условностей. Особенно в такие времена. Она просто… есть. Как сила тяжести. Как восход солнца. Мы не выбираем ее. Мы можем лишь выбирать, что делать с ее огнем — дать ему сжечь нас дотла или использовать, чтобы осветить самую темную ночь. Он осторожно положил руку на ее голову, легкое, почти отеческое прикосновение. — Он несет в себе много тьмы, это правда. Но ты почувствовала не только ее, не так ли? Ты почувствовала и то, что скрывается под ней. И он, — Дамблдор сделал небольшую паузу, — он увидел в амортенции тебя. Не дочь Малфоя. Не агента. Тебя. Это связь, которая сильнее любых планов, любых войн. Игнорировать ее — значит лгать самой себе. А ложь, особенно самому себе, — худший яд в нашем деле. Андромеда подняла на него заплаканные, но уже более ясные глаза. — Что мне делать? — ее вопрос был детским, полным отчаянной надежды на руководство. — Делать? — Дамблдор чуть улыбнулся, и в его глазах мелькнула тень печальной мудрости. — Продолжать свой путь. Быть сильной. Быть умной. И быть осторожной с этим огнем. Но не тушить его. Потому что в грядущей тьме, — он взглянул на черный горизонт, где клубились тучи, — даже самый маленький, самый «неправильный» огонек может стать маяком, который спасет не одну жизнь. Возможно, даже его. Теперь иди. И постарайся отдохнуть. Завтра тебе понадобятся все твои силы. Он слегка подтолкнул ее к выходу с башни. Андромеда кивнула, чувствуя, как тяжесть в груди сменяется странным, тревожным, но уже не безысходным спокойствием. Она ушла, оставив директора одного под звездами. Альбус Дамблдор вздохнул, и его взгляд стал отрешенным. — Любовь, — прошептал он в ночь, — самое непредсказуемое и самое могущественное зелье из всех. И я только что подлил масла в его пламя. Дай только бог, чтобы оно согрело, а не спалило все дотла...