Часть 1

Полночь. Коноха безмятежно спала, но в доме Учиха разразилась гроза. Саске ступил за порог, и дверь за его спиной захлопнулась с утробным стуком, словно жирная точка в предложении, которое он отчаянно не хотел завершать. Три месяца. Три месяца в изгнании от её запаха, от журчания её голоса, от тепла её рук. Он сорвал с плеч плащ — ткань рухнула на пол, подобно сброшенной змеиной коже. Внутри всё терзала ноющая боль: не мышцы, не кости, а нечто, уходящее корнями гораздо глубже. Вина густым слоем покрывала любовь, а страх, ледяным комком, застыл в груди — страх однажды вернуться и обнаружить, что её больше нет. Сакура стояла в сумраке коридора, спиной к нему, озарённая лишь бледным, лунным светом, струившимся из окна. Плечи её мелко дрожали. Она не обернулась. — Ты пришёл, — голос её охрип от сдерживаемых рыданий, словно она кричала в пустоту долгие часы. — Поздравляю. Герой триумфально вернулся. Саске шагнул вперёд. Ещё один. Остановился, не смея приблизиться ближе двух шагов. — Сакура… — Не смей, — выплюнула она, разворачиваясь. В глазах — два изумрудных пожара, опаляющих ненавистью. Слёзы градом катились по щекам, но не гасили пламя ярости. — Не смей произносить моё имя так, словно имеешь на это право. Три месяца, Саске. Сарада спрашивала: «Мама, а папа забыл нас?» И я лгала. Безбожно лгала каждый проклятый день. «Нет, милая, он просто… занят». А сама ночами просиживала на кухне, считая трещины на стене. Одна. Две. Семь. Как будто, если досчитаю до ста, ты материализуешься из ниоткуда. Он безмолвствовал, раздавленный грузом вины. Потому что никаких оправданий не существовало. Всё, что он делал «ради деревни», «ради мира», «ради будущего», оборачивалось сейчас горьким предательством. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, и голос дрогнул, сорвался на надрывный стон. — Ненавижу за то, что люблю. Ненавижу за то, что жду. Ненавижу, что… И она обрушила на него град ударов в грудь. Не кулаком — раскрытой ладонью, словно пыталась вырвать с корнем его окаменевшее сердце. Ещё раз. И ещё. Саске не шелохнулся. Безропотно принимал каждый удар — как болезненный отголосок по его собственной броне, возведённой им же вокруг себя. — Ты думаешь, я слепая? — крикнула она, и голос её сорвался в истерику. — Ты бежишь, потому что тебе проще быть бесплотной тенью, чем любящим отцом! Проще быть призраком, чем верным мужем! Ты трус, Саске! Ты до смерти боишься, что, если останешься, сломаешь нас окончательно! — Я боюсь, что, если останусь, — прорычал он, впервые за этот мучительный вечер, — то не смогу защитить вас от тьмы, которая преследует меня по пятам! Сакура замерла, словно громом поражённая. Кристальные слёзы безудержным потоком хлынули из глаз. Она впилась пальцами в ворот его рубашки, притянула к себе с такой яростью, что ткань жалобно затрещала. — Тогда докажи, — прошипела она прямо в его лицо. — Докажи, что ты здесь. Сейчас. Не словами. Не пустыми миссиями. Докажи, что я для тебя не просто перевалочный пункт между бесконечными войнами. Он не ответил. Лишь с силой прижал её к стене — резко, до пронзительной боли в позвоночнике. Её спина болезненно ударилась о шершавую штукатурку, но она не издала ни звука. Только ещё крепче вцепилась пальцами в его волосы, с силой рванула вниз, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты думаешь, я ушёл, потому что не люблю? — голос Саске дрожал. — Ты думаешь, я не умирал каждую чёртову ночь, представляя, как ты спишь одна? Как Сарада спрашивает, где её отец? Я всегда возвращаюсь, Сакура. Слышишь? Каждый раз. Исключительно ради тебя. Она поцеловала его первой. Не нежно. Жестоко. Зло. Зубы впились в его губу, и вкус крови заполнил рот. Он ответил с той же свирепостью — рыча, вгрызаясь в её губы, словно пытаясь поглотить всю её боль, всю копившуюся годами ярость, всю испепеляющую любовь, которую он так бездарно не умел выражать словами. Одежда полетела в разные стороны. Его рубашка — разорвана в клочья. Её блузка — бесцеремонно брошена на пол. Он подхватил её на руки, прижал к холодной стене, и ноги Сакуры обвились вокруг его талии. Вошёл одним резким движением — грубо, глубоко, без малейшей подготовки. Она ахнула от боли и неожиданности, впилась зубами в его плечо, до крови, чтобы не закричать во весь голос. Сарада безмятежно спала в соседней комнате. Дверь предательски приоткрыта. Один неосторожный звук — и этой хрупкой идиллии придёт конец. — Тише, — выдохнул он ей в губы, но сам двигался всё жёстче, отчаяннее, словно хотел вбить в неё все месяцы томительной разлуки. — Я здесь. Я здесь, чёрт возьми. — Не уходи, — простонала она, снова кусая его, ещё сильнее. — Не смей… больше… никогда… Её ногти оставляли кровоточащие полосы на его спине. Его пальцы безжалостно впивались в её бёдра, оставляя багровые синяки. Это было отчаянным безумием. Это был не нежный акт любви. Это было яростное выживание на грани. Это было болезненное доказательство их существования друг для друга. Кровь, смешанная с потом. Слёзы градом катились по её щекам, смешиваясь с его солёными каплями. Он шептал ей что-то бессвязное на ухо, голос хриплый, сломанный: — Я возвращаюсь только ради тебя. Только ради тебя, Сакура. Ты — мой якорь. Мой грех. Моя жизнь. Она достигла вершины первой — сдавленный стон вырвался из её груди, и она вцепилась в него, как в свой последний шанс на спасение. Он последовал за ней, рыча ей в волосы, его тело дрожало в конвульсиях, словно после изнурительной битвы. Обессиленные, они сползли на пол. Она уткнулась лицом в его шею, беззвучно всхлипывая. Он обнял её — впервые за долгие годы — полностью, без остатка, без привычной брони. — Прости, — прошептал он виновато. — Прости меня за то, что заставляю тебя так долго ждать. — Просто не уходи, — ответила она, голос звучал по-детски обиженно, сломленно. — Просто… останься. Утро. Кухня. Сарада сидела за кухонным столом и нехотя ковыряла ложкой в тарелке с кашей. Её глаза — чёрные, как у отца — внимательно и подозрительно следили за родителями. Саске вошёл первым. На нём была новая рубашка, но следы от вчерашних укусов на шее были тщательно прикрыты высоким воротником. Сакура — тихонько шла следом. На ключице отчётливо виднелся свежий синяк. Глаза покрасневшие от слёз. Но на губах играла робкая — настоящая улыбка. — Папа! — Сарада тут же вскочила со стула и крепко обняла его за талию. — Ты вернулся! — Да, — он нежно погладил её по голове. — На этот раз — надолго. Сакура поставила на стол чайник. Рука предательски дрожала. Сарада прищурилась, что-то подозревая. — Мама, у тебя шея какая-то красная. И папа что-то прихрамывает. И… — она наклонилась ближе и заговорщицки прошептала. — Я слышала. Ночью. Вы что, дрались? Сакура чуть не поперхнулась чаем. Саске замер, как изваяние. — Нет, милая, — Сакура натянуто улыбнулась, и голос её предательски дрогнул. — Мы… всего лишь чинили стену. Она немного шаталась. Сарада смерила недоверчивым взглядом отца. Потом пристально посмотрела на маму. Затем — перевела взгляд на тёмный, полумрачный коридор. Там, прямо у стены, валялась оторванная пуговица. И отчётливо виднелись следы на обоях. — Угу, — протянула она с сомнением. — Стена, говорите? Ну да. Конечно. Она вернулась к своей каше. Но краем глаза заметила, как отец взял маму за руку прямо под столом. Как мама слегка сжала его пальцы в ответ. Как они оба смотрели друг на друга долгим, понимающим взглядом — не как бесстрашные герои, не как всесильные ниндзя. А как обычные люди. Уставшие от бесконечных битв. Отчаянно влюблённые. И, самое главное, — живые. Сарада расплылась в улыбке, глядя в свою тарелку. Взрослые такие странные. Но они — мои.