Глава XI. Пир среди чумы

Воздух в пещере был густым и тяжёлым, пропитанным запахом гари от чадящих костров, потом гоблинов и сладковатым, тошнотворным ароматом разложения, исходящим от трупа иллитида. Но сквозь эту вонь внезапно прорвалось другое ощущение — острое, пронзительное, словко ледяная игла в мозгу. Страх. Но это был не мой страх. И не примитивная боязнь хобгоблина, который был слишком глуп и самоуверен, чтобы бояться по-настоящему. Этот страх был... другим. Более древним, более чуждым. Он исходил откуда-то рядом. Я инстинктивно обернулась к своим спутникам. Карлах стояла, скрестив руки, с обычным боевым спокойствием. Гейл смотрел на Дрора с научным любопытством. Астарион... Астарион наблюдал за мной с тем самым, насмешливым и аналитическим взглядом. Страх шёл не от них. Тогда моё внимание привлекло лёгкое, почти неосязаемое давление в кармане моих штанов. Я сунула туда руку, и пальцы наткнулись на что-то твёрдое и прохладное. То ли небольшая шкатулка, то ли сфера. Я не стала вытаскивать её напоказ, но странный, чужой страх, казалось, пульсировал именно от этого предмета. И в ответ на этот страх в глубине моего собственного сознания отозвалось встревоженное шевеление паразита. Я подавила и то, и другое, заставив себя сосредоточиться на хобгоблине. —Давай, продолжай свою церемонию, — бросила я Дрору, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Чёрный, едкий дым от костров валил клубами, щекоча горло и заставляя слезиться глаза. Я сделала шаг назад, инстинктивно пытаясь уйти из самого густого облака, и вдруг почувствовала, как моя спина упирается во что-то твёрдое, но упругое. В чью-то грудь. Над моим ухом раздался тихий, бархатный смешок. —Думаю, от меня явно лучше пахнет, чем здесь, правда, дорогуша? Это был Астарион. Он стоял так близко, что его прохладное тело стало опорой для моей спины. Слишком близко. Слишком... интимно. — Согласна, — коротко выдохнула я, не в силах с этим спорить. Вонь вокруг была действительно невыносимой. — Ты со мной согласилась, или мне послышалось? — он наклонился ещё ближе, и его шёпот был похож на ласковое прикосновение, вызывающее мурашки по коже. Я не поворачивала головы, глядя на Дрора, который снова заносил свой топор над трупом. —Да, тебе не послышалось. От тебя пахнет лучше, чем от толпы гоблинов и смрадящего иллитида. — Даже и за комплимент не принимается, — с наигранной обидой проворчал он, но я чувствовала, как его грудь слегка вздрогнула от беззвучного смеха. Я коротко хмыкнула, пытаясь игнорировать его присутствие, но это было невозможно. Его грудь, прохладная даже через слои ткани и доспеха, была твёрдой опорой. А его запах... Боги, его запах. Он витал вокруг него — тонкая смесь старого, выдержанного вина, дыма ладана, слабого, металлического оттенка крови и чего-то ещё... чего-то неуловимого, тёплого, почти пряного, что было до боли приятным и что я, скрепя сердце, вынуждена была признать — мне нравилось. Это было так же раздражающе, как и его постоянные насмешки. А в это время Дрор, совершенно не обращая на нас внимания, снова начал своё варварское нecropение. Его голос, грубый и полный фанатичной веры, гремел под сводами: — ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ, ТРУП! ОТВОРИ УСТА И ИЗРЕКИ ИСТИНУ! Он вложил в эти слова всю свою волю, всю свою веру в Абсолют. И в тот же миг я почувствовала, как предмет в моём кармане снова дрогнул, а мой собственный паразит встревоженно зашевелился, словко почуяв нечто, что было ему одновременно и страшно, и... вожделенно. Церемония Дрора была грубой пародией на магию, но, похоже, она будила что-то. И это «что-то» было связано с тем, что лежало у меня в кармане, и с теми, кто сидел у нас в головах. Воздух в пещере сгустился, стал тяжёлым, как свинец. И тогда случилось нечто, от чего кровь стыла в жилах. Труп иллитида на полу дёрнулся. Не жизнь вернулась в него — это было пародией на жизнь. Его веки, бледные и кожистые, медленно приподнялись, открыв мутные, бездонные глаза, в которых не было ни мысли, ни души, лишь пустота, оживлённая некромантической силой. Внутри меня всё сжалось в тугой, болезненный комок. Мускулы спины и плеч напряглись до дрожи. — Ты чего, сладкая? Испугалась кальмара? — раздался прямо над ухом насмешливый шёпот Астариона. Я резко, почти инстинктивно, шикнула на него и, не оборачиваясь, приложила указательный палец к его губам, заставляя замолчать. Я сама медленно, словко по тонкому льду, сделала шаг вперёд, отдаляясь от него. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. А вдруг этот оживлённый труп узнает во мне одного из своих бывших пленников? Узнает того, кто должен был стать таким же, как он?

«Проникни в его разум, дитя, — прошипела Ллос, её голос был острым, как отточенный клинок. — Контролируй эту тварь. Используй её.»

Её слова стали руководством к действию. Я закрыла глаза на долю секунды, отсекая внешний мир, и сосредоточилась на хобгоблине. Я послала тончайшую, невидимую нить своего сознания в его грубый, примитивный разум. Это было похоже на то, как вставляют ключ в скрипящий замок. Он даже не заметил вторжения. Теперь Дрор был в моей власти. Я сформировала первый вопрос в своей голове и заставила его уста произнести его. — Что ты делал в Фаэруне? — прозвучал голос Дрора, но интонация была чуть более отточенной, чем обычно. Иллитид не ответил словами. Вместо этого в воздухе перед нашим мысленным взором вспыхнули образы. Гитьянки в сверкающих доспехах, верхом на красных драконах, яростно атакуют огромный иллитидский корабль. Блеск серебряных клинков, взрывы магии. Капсулы с пленниками, похожие на те, в которых держали нас, одна за другой открываются... Дрор поморщился, явно не понимая, откуда у него взялся этот вопрос, и попытался вернуть контроль. —Гиты вышли на охоту, — пробурчал он, уже своим тоном. — Явно что-то знают, не иначе. Я не дала ему опомниться. Второй вопрос, острый и точный, уже летел в его сознание, заставляя губы двигаться. — Зачем гиты гнались за кораблём? Дрор произнёс это и снова поморщился, словно от назойливого жужжания мухи. Труп иллитида ответил новой порцией видений. Тёмные, бесконечные тоннели, освещённые лишь призрачным свечением ядовитых подземных озёр. Абсолютная, всепоглощающая тьма, которая ползёт, как живая, поглощая всё на своём пути. И затем... небесный свод, усыпанный чужими звёздами, с грохотом раскалывается. Из провала в реальности, из самой этой тьмы, появляются флотилии иллитидских кораблей-наутилоидов. — Что за херня... — недоверие Дрора, густое и тёмное, разлилось по нашему ментальному контакту. Он начинал понимать, что что-то не так. Но я уже посылала последний, самый важный вопрос, вкладывая в него всю свою волю. — Кто тебя убил? Дрор выдохнул эти слова, и его собственное недоумение смешалось с моим напряжённым ожиданием. Иллитид показал последнее. Когтистая, тёмная рука, больше похожая на тень, чем на плоть, открывает одну из капсул. Но внутри нет ни тела, ни сознания. Только та же всепоглощающая тьма, что и в видении раньше. Пустота. — Ну, давай! — рявкнул Дрор, уже полностью сбитый с толку и раздражённый. В ответ иллитид издал последний, хриплый, безвоздушный вздох. Его тело дёрнулось в последний раз и окончательно обмякло, превратившись в безжизненный мешок с костями и плотью. Мутные глаза снова закрылись. Некромантическое заклинание, державшее его, развеялось. Заклинание кончилось. В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костров и тяжёлым дыханием озадаченного хобгоблина. А я стояла, чувствуя, как отступает адреналин, оставляя после себя тяжёлую, леденящую душу уверенность: угроза, исходящая от иллитидов, была куда страшнее и сложнее, чем мы могли предположить. И образ той тёмной, когтистой руки навсегда врезался в мою память. Тишину, наступившую после последнего вздоха иллитида, взорвал рёв Дрора. —Нет, нет! Это ещё не всё! — Разглин гневно кричал на бездыханный труп, его могучая грудь ходила ходуном. Его ярость была такой физической, такой всепоглощающей, что она подобно буре сорвала мою тонкую ментальную хватку с его сознания. Он даже не заметил моего вмешательства — его гнев был направлен вовне, на неудачу. —Сплошные загадки! — он провёл ладонью по своему лицу, сметая пот и ярость. — Столько трудов, а предъявить нечего... кроме тухлого кальмара. Ни ответов, ни убийцы и никакого мать его орудия! Его взгляд, горящий бессильной злобой, упал на ближайшего гоблина, который замер в почтительном страхе. Этого было достаточно. Дрор с коротким, звериным рыком ударил его ногой, отправив бедолагу прямиком лицом на каменный пол с противным хрустом. Гоблин затих. — Хм, а права была, мать его, — прошипел Разглин, словно вспомнив о Кишке. — Не хватало, чтоб она и всю славу себе загребла. Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, снова нашел меня. Он указал на меня толстым, корявым пальцем. —А с тобой я ещё не закончил. Отправляйся к дроу. Её зовут Минтара. Она собирается напасть на эту грёбаную рощу. Скажи, что пойдёшь с ней. Воздух сгустился. Приказ был отдан. Ожидалось простое «да». Но что-то во мне, уже разбуженное его грубостью, яростью Ллос и насмешливым взглядом Астариона за спиной, взбунтовалось. Я скрестила руки на груди, и на моих губах расплылась медленная, ядовитая улыбка. —А может, ты сам начнёшь делать свою сраную работу? Тишина, воцарившаяся в пещере, стала оглушительной. Даже гоблины перестали дышать. Дрор опешил. Его брови поползли к линии волос, а челюсть отвисла. Он медленно, будто не веря своим ушам, переступил с ноги на ногу. —А ну повтори, — его голос стал тихим и опасным, словко скрежет камней под землёй. — Это ты сейчас чего... Абсолют отказываешь? Вместо ответа я сделала то, чего он уж точно не ожидал. Короткий, почти невесомый телепорт — и вот я уже стою с ним на одном пьедестале, нос к носу. Моё появление было таким внезапным и беззвучным, что он инстинктивно отшатнулся. — Давите еретичку!! — заревел Разглин, и его рёв был полон чистой, неконтролируемой ярости. Это был сигнал. Вся пещера взорвалась движением. Гоблины, до этого зачарованные зрелищем, с визгом обнажили своё жалкое оружие. Двое людей в потрёпанной одежде, бывшие «верные», с холодными лицами достали луки. Позади меня мир распался на знакомые звуки боя. Я слышала, как Карлах с рёвом бросилась вперёд, её топор со свистом рассекал воздух. Послышался шипящий звук огненного снаряда Гейла и характерный свист стрелы Астариона, нашедшей свою первую цель — одного из лучников. Но всё это было фоном. Мой мир сузился до могучей фигуры хобгоблина передо мной. — Какого это, — прошептала я, и мой голос был сладким и ядовитым, — ощущать смерть рядом? Дрор фыркнул, и слюна брызнула из-под его массивной нижней челюсти. —Это ты мне щас и скажешь, дроу. От вас одни проблемы, пещерные ублюдки. Он двинулся на меня. Несмотря на свои размеры, его бросок был стремительным. Но я была быстрее. Я отпрыгнула в сторону, и мой кинжал блеснул, оставив на его ребрах тонкую, но глубокую кровавую полосу. Он взревел от боли и ярости и, не останавливаясь, занес свою огромную ладонь. Удар тыльной стороной пришёлся мне по лицу. Мир на мгновение пропал, замерев в ослепительной белой вспышке. Боль, острая и унизительная, пронзила голову. Я отлетела к краю пьедестала, сцепив зубы, чувствуя, как по щеке разливается жар. Кровь начала приливать к глазам, окрашивая мир в багровые тона. Бешенство, тёмное и знакомое, поднялось из самой глубины, смывая всё, кроме желания уничтожить. Плечо, где была метка Ллос, вспыхнуло ослепительным огнём. Прежде чем я успела опомниться, его рука, сильная, как канат, схватила меня за предплечье. Он с лёгкостью поднял меня в воздух, так что мои ноги беспомошно повисли над камнем. Его дыхание, зловонное и горячее, обожгло моё лицо. — Передай привет креветке, сука, — прохрипел он, занося свой топор для последнего удара. Я посмотрела на него. Сквозь пелену крови в глазах, сквозь боль и ярость, я увидела своё отражение в его зрачках — искажённое существо с пылающими алыми глазами. И тогда из моих губ, хрипло, словно это был не мой голос, вырвался ответ: —Нет. Ты это сделаешь за меня. Я открыла рот, но не для крика. Из моего горла, из самой глубины моей ярости и одобренной Ллос мощи, вырвался не звук, а тьма. Рой маленьких, чёрных, лоснящихся пауков хлынул потоком прямо ему в лицо. Дрор взревел — на этот раз не от ярости, а от чистого, животного ужаса и отвращения. Он инстинктивно отпустил меня, я рухнула на камень, откатываясь в сторону. Он бешено замахал руками, пытаясь стряхнуть с себя ползучих тварей, которые мгновенно покрыли его с головы до ног, забираясь под доспехи, в уши, в рот. Я поднялась на колени, улыбаясь. Широкая, безумная улыбка застыла на моём лице. Я протянула руки, и мои пальцы начали двигаться в воздухе, перебирая невидимые нити, словно я играла на лютне. Только вместо мелодии были его приглушённые, захлёбывающиеся крики, хруст хитина и шипение, исходящее от его тела — звуки, которые издавали кислотные и ядовитые укусы. Вскоре его движения стали слабее. Рёв сменился хрипом, затем — полной тишиной. Когда последний паук исчез, растворившись в тени, на пьедестале осталось лишь то, что ещё недавно было Дрором Разглином. Его тело было изувечено, покрыто следами укусов, волдырями от кислоты и чёрными прожилками яда. Я тяжело дышала, чувствуя, как ярость отступает, оставляя после себя пустоту и лёгкую дрожь в коленях. Я потерла глаза, смахивая багровую пелену. Снизу, сквозь затихающие звуки боя, донёсся голос Гейла, полный смешанного ужаса и научного интереса: —Это было... эффектно. Я посмотрела вниз. Карлах, вытирая окровавленный топор о штаны мёртвого гоблина, хрипло рассмеялась: —Напомни мне тебя не злить перед сном. А то мало ли, в паутине проснусь. Но мой взгляд встретился со взглядом Астариона. Он стоял, убирая кинжал в ножны, и смотрел на меня не с насмешкой, а с тем самым, непроницаемым, изучающим выражением. В его янтарных глазах читался безмолвный вопрос: «Опять её помощь? Какую цену ты за это заплатила?»

«Великолепно, дитя моё!» — ликующий шёпот Ллос звучал в моей голове, сладкий и опьяняющий. «Вот твоя истинная сила!»

Метка на плече горела меньше, удовлетворённая принесённой болью и смертью. Но я нахмурилась, проводя рукой по боку. Теперь жгло не только плечо. Тонкая, горячая полоска боли тянулась вдоль рёбер, будто невидимый паук выжег на моей коже новый, ещё невидимый узор. Цена, похоже, действительно росла. Гейл, окинув взглядом разбросанные тела и застывшую в предсмертной агонии гримасу Дрора, нервно поправил очки. —Надеюсь, на выходе нас не ожидает вторая волна гоблинов. Вроде, мы сильно не шумели. —Я не против снести ещё пару голов, если на то пошло, — хрипло ответила Карлах, с наслаждением потягиваясь так, что её суставы затрещали. Она оглядела своё дело — залитый кровью топор и груду тел — с видом садовника, довольного уборкой урожая. Я ухмыльнулась, разминая плечи и чувствуя, как затихает последняя дрожь в руках после использования магии Ллос. Жжение на рёбрах было теперь тупым, но постоянным напоминанием. —Пошли, — бросила я коротко, и мы двинулись к выходу из покоев Дрора. Снаружи, в главном зале святилища, царила почти обыденная суета. Где-то вдалеке слышались пьяные крики и гортанная речь гоблинов. Никто не бросался на нас с оружием. Кишку и Дрора пока никто не хватился. Идеально. Мы шли прочь от места обитания хобгоблина, углубляясь в противоположную, ещё неисследованную часть комплекса. Воздух здесь был чуть менее спёртым, пахло пылью и старым камнем. Астарион, бесшумно шагавший рядом, нарушил молчание своим бархатным, ядовитым шёпотом: —Надеюсь, у тебя больше не осталось этих… маленьких друзей во рту? — Он брезгливо поморщился. — Ужасно неэстетичный способ ведения боя. Карлах фыркнула, не поворачивая головы: —А ты думаешь, она их пустит на тебя, снежок? Ты её беси поменьше. — Я? — Астарион возвёл глаза к небу с театральным видом невинной жертвы. — Я сама галантность. Кто я такой, чтобы бесить нашего дорогого командира? Я коротко хмыкнула и, не оборачиваясь, кинула через плечо: —Уже бесишь. В ответ послышался его притворно-оскорблённый вздох, и я краем глаза увидела, как он театрально прижал руку к сердцу, словно от смертельной раны. Мы подходили к очередному арочному проёму. За ним тускло горел свет — не яростное пламя костров, а холодное, мерцающее сияние магических кристаллов, вделанных в стены. Помещение было просторным, а посреди него зияла глубокая расселина, через которую был перекинут узкий каменный мост без перил. И на той стороне, у массивного стола, заваленного свитками и картами, стояла та, кого мы искали. Гоблин, трясясь от страха, что-то бормотал, отчитываясь. Но всё внимание было приковано не к ней.

Дроу.

Высокая, почти моего роста, с осанкой, от которой веяло ледяным, безразличным авторитетом. Её кожа была цветом тёмного обсидиана, отполированного до зеркального блеска, на котором тусклый свет играл синеватыми отсветами. Длинные волосы, белые, как первый иней на скалах Мензоберранзана, были убраны в сложную, безупречную причёску, заплетённую с помощью тонких серебряных нитей и заколок, напоминающих пауков. Из-под острого пробора волосы ниспадали тяжёлыми, идеальными прядями, закрывая одну сторону её лица. Черты лица были острыми, утончёнными, до болезненной красоты — высокие скулы, прямой нос, тонкие губы естественного тёмно-сиреневого оттенка. Её уши, длинные и изящные, были украшены несколькими серебряными серьгами-пауками, которые казались живыми и готовыми в любой момент сползти по её шее. На ней был традиционный доспех дроу из тёмной, отливающей синевой кожи, покрытый лёгкими мифриловыми пластинами. Нагрудник и наплечники были украшены изысканным орнаментом — тонкой паутиной, в узлах которой сидели маленькие, выточенные из чёрного нефрита пауки. Доспех не скрывал, а подчёркивал её точеную, гибкую фигуру — узкую талию, округлые бёдра и высокую грудь. Каждое её движение было отточено, лишено суеты, полно скрытой силы и смертоносной грации. Но больше всего поражали её глаза. Два алых рубина, горящих в оправе из длинных, угольно-чёрных ресниц. В них не было ни безумия Нере, ни фанатизма Кишки. Был лишь холодный, безраздельный расчёт и уверенность в своей силе, прошитая насквозь презрением ко всему окружающему. Её голос, которым она отчитывала гоблина, был низким, мелодичным, но в нём чувствовалась сталь. Он резал воздух, как отточенный клинок, — чёткий, командный, не терпящий возражений. Она была воплощением мензоберранзанской аристократки — красивой, смертельно опасной и абсолютно безжалостной. И она стояла на нашем пути. Голоса, усиленные акустикой пещеры, долетали до нас чёткими и ясными, предвосхищая наше появление. - Твоя разведгруппа не вернулась. И половина напавших на наш лагерь сумела спастись. - Прости, госпожа. Обосрались жидко. Раздался скрипящий голос гоблина, моментально перебиваемый ровным, властным, словно сталь голосом: -Пока не будет найдено их убежище, я каждый час буду лишать тебя чего-то ценного. Мы медленно, стараясь оставаться в тени, приближались к мосту. Минтара, не меняя изящной позы, медленно опустилась на уровень глаз дрожащего гоблина. Её движение было подобно змее, готовящейся к удару. - Украшение. Язык. Конечности. Гоблин заикаясь от ужаса ответил: - Да на кой я вам нужен без рук, без ног, госпожа? Парни скоро уже пленника разговорят, зуб даю. Голос дроу прорезал воздух, как хлыст: - Молчать, животное! Если не хочешь замолчать навеки. В этот момент бархатный шёпот Астариона коснулся моего уха, холодный и насмешливый: —Вы так похожи. Обе так… аккуратны и искусны в общении. Даже не отличишь. Я не повернула головы, глядя на спину Минтары. —Если так похожи, вот и иди на место того гоблина. Астарион тихо хихикнул, и его ледяное дыхание снова обожгло мое ухо: —Вредная какая. Мы ступили на мост. Наши шаги были бесшумными, но Минтара, казалось, почувствовала наше присутствие спиной. Она выпрямилась и плавно развернулась. Её алые глаза встретились с моими. И в тот же миг это случилось. Тончайшая, невидимая нить ментального контакта протянулась между нашими паразитами. Это было не грубое вторжение, а скорее мгновенное, взаимное узнавание. В её сознании, как вспышка, промелькнуло видение: тёмная, сырая пещера, и… другая беловолосая девушка, чьи черты были смазаны, что-то страстно шепчет ей на ухо. Слова были неразличимы, но ощущение — фанатичной преданности и тайны — было осязаемым. Видение исчезло так же быстро, как и появилось. На её идеальном лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах вспыхнула искра признания. —Верная? — произнесла она, и её голос приобрёл лёгкие, почти притворные нотки родства. — Слава богине, сестра. Ты здесь, чтобы присоединиться к моей охоте? Я склонила голову набок, изображая холодное любопытство. —И на кого же охота? — На последователей лжебога, — её губы растянулись в тонкой, безрадостной улыбке. — Их существование оскорбляет Абсолют. Эта земля должна принадлежать Ей. — Она сделала особое ударение на последнем слове, и снова в моём кармане тот самый предмет отозвался короткой, но отчётливой пульсацией страха. Откуда он? Я не брала ничего подобного… — Абсолют ищет кое-какое оружие, уверена, там его эти подонки и прячут. И мы найдём его, когда перебьём их всех и спалим рощу дотла. Я чувствовала её возбуждение. Оно витало в воздухе вокруг неё — холодный, безжалостный азарт хищницы, уверенной в своей силе и праве уничтожать. — Откуда такая уверенность? — спросила я, и мой голос прозвучал плоским, лишённым её фанатичного жара. — Или, может, ты сама покажешь мастер-класс гоблинам, как мучать рабов? Минтара ухмыльнулась, и в этой ухмылке было больше презрения, чем веселья. —Пусть эти животные с ним разбираются. У меня есть дела поважнее. А ты, сестра, постарайся, чтобы получить одобрение. Мой собственный, ледяной смешок сорвался с губ. —Мне не нужно ничье одобрение. Алые глаза Минтары сузились. Она сделала лёгкий, почти невесомый шаг вперёд, сокращая дистанцию. Её взгляд скользнул по моему лицу, по моим доспехам, и в нём читалась не угроза, а нечто более опасное — разочарование и внезапная проницательность. — Даже… Ллос? — прошептала она. Эти два слова повисли в воздухе, густые и неоспоримые. Она произнесла имя моей богини не как союзник, а как обвинитель. Она знала. Не просто догадывалась, а видела ту самую трещину во мне, то сопротивление, что я пыталась скрыть. В её взгляде не было вопроса. Был утвердительный, холодный приговор. Она видела во мне не «сестру», а еретичку, притворяющуюся верной. И в этот миг стало ясно — наша игра в поддавки с Абсолютом только что достигла новой, смертельно опасной стадии. - Ллос едина над нами, а Абсолют просто обёртка, пустой звук. Она… просто… ничто. Моё заявление повисло в воздухе вызовом. Я видела, как в её алых глазах закипает ярость, холодная и безжалостная, как ледники Подземья. - Я покинула всех ради Абсолюта, и ты думаешь, что я буду тебя слушать, еретичка? Её рука потянулась к эфесу изящного, но смертоносного клинка за поясом. Но я была быстрее. Я не стала тянуть время на пустые препирательства. - Раз я еретичка, то отчего же ещё глотку мне не перерезала, сестра? Я намеренно выплюнула последнее слово, облив его такой концентрацией яда и презрения, что даже бесстрастное лицо Минтары исказила гримаса. Она едва уловимо дёрнулась, её губы приоткрылись для очередной угрозы. И в этот миг я действовала. Резкий, короткий рывок вперёд — и я с размаху ударила её головой в переносицу. Раздался глухой, костяной хруст. Минтара ахнула, её идеальная осанка сломалась, она инстинктивно потянулась к лицу, из носа хлынула алая струйка. Минтара сдавленно, сквозь текущую из носа кровь ответила: -Ну ты и сука! Но я уже не слушала. Используя её мгновенную дезориентацию, я нанесла низкий, подсекающий удар по её лодыжкам. Её ноги подкосились, и она с тяжёлым, неграциозным стуком рухнула плашмя на спину, взметнув облачко пыли. Я не дала ей опомниться. В следующее мгновение я уже сидела на ней верхом, мои колени с силой впились в её бока, прижимая к полу. Мои пальцы сплелись в быстром, отточенном жесте, и багровые нити магической энергии вырвались из них, обвив её запястья и приковав их к каменному полу с силой стальных наручников. Сзади раздался восхищённый, бархатный возглас: - Как интимно! Гейл, резко, с неприкрытым раздражением добавил: -Заткнись! Я же не отрывала взгляда от Минтары. Мой кинжал блеснул в тусклом свете, и я прижала его остриё к её горлу, прямо над пульсирующей артерией. Кровь с её носа закапала на лезвие. -Так что? Одумайся и отрекись от лжебога. Минтара, пойманная и униженная, не сдавалась. Её алые глаза, полные ненависти, пылали, как раскалённые угли. -Это ты притворяешься Верной и идёшь по кривому пути! Ты не лучше этих животных в роще! Ты просто ничто… пустое место, которое скоро будет стёрто! Ярость, холодная и знакомая, кольнула меня под рёбра, где горела метка. Но я не стала её слушать. Вместо ответа я с силой, без предупреждения, ударила её кулаком в челюсть. Её голова дёрнулась, и на секунду в её взгляде мелькнуло недоумение, прежде чем его вновь затопила ненависть. Этого мгновения мне хватило. Я убрала кинжал и прижала ладонь ко её лбу. Мои пальцы впились в её безупречную кожу. Я не стала взывать к Ллос. Вместо этого я прошептала короткое, утилитарное заклинание усыпления, вкладывая в него всю мощь своей воли и остатки энергии, не запятнанной тёмной ненавистью. Под моей ладонью её тело напряглось в последнем, судорожном усилии вырваться, а затем резко обмякло. Пламя ненависти в её глазах погасло, сменившись пустотой беспробудного, магического сна. Её веки медленно сомкнулись. Я тяжело дышала, секунду глядя на её безмятежное, окровавленное лицо. Затем я поднялась, смахнула с колен пыль и повернулась к своим спутникам. -Нам пора в Рощу. Нужно сообщить Хальсину, что все эти клоуны сдохли. Карлах громко фыркнув, убрала топор за спину: -Что ж, тогда сваливаем с этого клоповника. Наконец-то вдохнём свежего воздуха. Я кивнула, бросая последний взгляд на распростёртое тело Минтары. Она была не мертва, но обезврежена. Возможно, Хальсин найдёт, что с ней делать. А может, и нет. Сейчас это было неважно. Мы выполнили свою грязную работу в этом подземном аду. И теперь путь наверх, к солнцу и к следующей битве, был наконец-то свободен.

***

Покидать лагерь гоблинов пришлось, прокладывая путь через волны отребья. Тишина и скрытность были уже не нужны — теперь это было тотальное зачищение. Мы двигались как жнецы, оставляя за собой лишь тишину и груды тел. Карлах с её исполинским топором и я с кинжалами и вспышками магии выкашивали ряды ошеломлённых гоблинов, в то время как Гейл и Астарион с безопасного расстояния выбивали тех, кто пытался бежать или пустить стрелу. Воздух гудел от криков, звенел от стали и шипел от магии. К тому времени, как мы пробились к выходу, наши доспехи были забрызганы кровью с головы до ног, а на лицах застыла маска боевой усталости. Дорога до Рощи прошла в молчании, нарушаемом лишь тяжёлым дыханием и скрипом кожаных ремней. Адреналин постепенно отступал, сменяясь глубокой, костной усталостью. Запах хвои и влажной земли, ворвавшийся в лёгкие после смрада пещер, был бальзамом. Когда знакомые, увитые плющом ворота Рощи показались впереди, они с скрипом начали подниматься, словно приветствуя нас. Мы вошли внутрь. Картина, открывшаяся нам, разительно отличалась от той, что мы видели прежде. Вместо ожидаемого спокойствия царила оживлённая, почти суматошная суета. Тифлинги — мужчины, женщины, даже дети — сновали по дорожкам, таская свёртки, ящики и оружие. Повсюду стояли гружёные повозки, слышались отрывистые команды и облегчённые разговоры. Воздух был наполнен энергией не страха, а подготовки, долгожданного движения. Среди этого хаоса, как капитан на тонущем корабле, стоял Зевлор. Его проницательный взгляд сразу же нашёл нас. Он сделал несколько шагов навстречу, и на его обычно суровом лице читалось непривычное облегчение. — Разведка сообщила, что кто-то перебил всех вожаков гоблинов, — произнёс он, его голос был громким и чётким, чтобы слышали все вокруг. — Возможно, мы ещё сумеем выбраться отсюда. — Он сделал паузу, окинув нашу залитую кровью и пылью группу оценивающим взглядом. — Вот, я собрал со всех наших, что смог. Но услуга достойна награды. Он протянул мне увесистый мешочек, звон которого красноречиво говорил о содержимом. Я молча приняла его, чувствуя вес золота в ладони, и кивнула в знак благодарности. Это было не только вознаграждение, но и признание. Зевлор продолжил, и в его голосе прозвучала редкая нота почти что оптимизма: —Никто на нас больше не нападает... даже не верится. Мы можем наконец уйти. — Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, уважительное. — Но возможно, это наша не последняя встреча. Мы можем заглянуть к вам в лагерь сегодня вечером... отметим начало нашей малой свободы. Выпьем за тех, кто её нам дал. Я снова кивнула, на этот раз более определённо. Мысли о шумной выпивке с тифлингами не вызывали энтузиазма, но это был жест, необходимый для поддержания союза. —Будем ждать, — просто сказала я. Зевлор коротко улыбнулся и вернулся к руководству погрузкой, а наша группа двинулась дальше, вглубь Рощи, по направлению к убежищу друидов. Нам нужно было найти Хальсина. Нужно было сообщить ему, что угроза его дому устранена. И, что более важно, нужно было обсудить, что делать с нашей новой, спящей «гостьей» и с тем тёмным знанием, что мы добыли в гоблинском логове. Воздух в Рощи был свободным, но предчувствие новых бурь уже витало в нём, густое и неотвратимое, как запах грозы перед дождём. Спуск по древним, поросшим мхом каменным ступеням в самое сердце святилища друидов был похож на погружение в иной мир. Воздух становился гуще, насыщенней запахом прелой листвы, влажной земли и цветущих, незнакомых трав. Идиллическую тишину, однако, разрывали голоса — гневные, напряжённые, звучащие эхом под сводами пещеры. Мы замерли на последних ступенях, наблюдая за сценой внизу. В центре освещённого лучами солнца, пробивавшегося сквозь купол, стояли две фигуры. Хальсин, массивный и могучий в своём медвежьем обличье духа, казалось, вырастал из самого камня. Перед ним, но не сгибаясь, стояла Кага — её поза была жёсткой, а взгляд полон не раскаяния, а подавленной ярости. — Ты думала провести Терновый обряд?! — голос Хальсина был низким, гулким, словно рычание разгневанного лесного духа. — За одно это тебя стоило бы изгнать отсюда! Навеки! Кага не отступила. Она подняла подбородок, и её глаза сверкнули в полумраке. —Я не обязана тебе ничем. Гоблины посыпались на нас, как тараканы, пока ты гонялся за тенями минувшего. Ты бросил нас в тёмный час! Пока я пыталась всех нас защитить! — Молчать! — Хальсин шагнул вперёд, и в его движении была такая мощь, что даже воздух, казалось, дрогнул. — С обрядом покончено! Я позволю тебе остаться, но ты вновь станешь послушницей. Ты забыла правила друидов, наше место в естественном порядке вещей. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по Каге, а затем оторвался от неё и нашёл нас, стоящих на ступенях. На мгновение его глаза встретились с моими, и в них я прочла не только гнев, но и усталую мудрость. Он снова перевёл взгляд на Кагу, и его голос стал тише, но от этого не менее неумолимым: —Ты научишься этому заново. Здесь. Если оступишься — и ярость природы сокрушит тебя. Кага сжала кулаки так, что костяшки побелели. Она какое-то время смотрела на него с немой злобой, а затем склонила голову в наигранном, полном сарказма реверансе. —Будь по-твоему, наставник Хальсин. И она удалилась, её тень быстро растворилась в зелёном полумраке рощи. Хальсин проводил её взглядом, тяжёлым, как камень, а затем обернулся к нам, делая приглашающий жест. Я спустилась к нему, оставив остальных чуть позади. Подойдя вплотную, я тихо сказала: —Ты же знаешь, что она это сделала под влиянием друидов Теней? Хальсин обвёл меня своим проницательным, усталым взглядом. В его глазах не было удивления. —Теперь она знает, к чему приводят игры с тенями. Больше она не оступится. — Он тяжело вздохнул, и его могучая грудь вздыбилась. — К тому же, сейчас не время лишаться способного друида. Ты скоро в этом убедишься. Он махнул рукой, словно отмахиваясь от неприятной темы. —Но довольно. Я ведь до сих пор не отблагодарил тебя. Роща уцелела. Природа возобладала. И я перед тобой в долгу. Поговори с Ратхом, он даст тебе достойную награду. С этими словами он сделал движение, чтобы уйти, но я остановила его жестом. —А как помочь вытащить эту хреновину из головы? Хальсин замер, и его лицо стало серьёзным. Он кивнул, обдумывая. —Завтра поутру мы обсудим, что с этим делать. Отдохните. Вы это заслужили. Закончив все дела — получив от Ратха щедрое вознаграждение и зелья, что пахли мёдом и кореньями, — мы наконец направились к своему лагерю. Дорога обратно по знакомой тропе, под сенью просыпающегося к вечеру леса, была полна непривычного ощущения — расслабления. Напряжение последних дней, казалось, стекало с плеч, как грязная вода. Карлах, идя впереди, что-то громко и хрипло рассказывала, размахивая руками, изображая, как она раскроила очередного гоблина. Астарион, шагавший рядом, слушал с той самой, насмешливой ухмылкой, но к удивлению, периодически вставлял колкие, но точные замечания, от которых демоница раскатисто хохотала. Между ними установилось странное, боевое товарищество, основанное на взаимном уважении к умению друг друга убивать. Гейл, шедший чуть позади с книгой в руках (он умудрился достать её даже сейчас), время от времени поднимал голову и подключался к разговору, обычно с какой-нибудь заумной магической или исторической справкой, которую Карлах тут же объявляла «чепухой», но слушала с видимым интересом. Я шла чуть в стороне, погружённая в свои мысли, но этот фон — звуки их голосов, смех, даже привычный сарказм Астариона — был удивительно… умиротворяющим. Это был не гул вражеского стана, не шёпот богини в голове, а звуки своих. Хрупкие, ненадёжные, но свои. И вот, сквозь деревья забрезжили знакомые очертания палаток, разбросанных у излучины реки. На губах сами собой расплылась усталая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. В голове пронеслась простая, ясная мысль: Дом. Едва мы вышли на поляну, как из-за шатра, словно пушистая молния, вынесся Шкряб. Пёс, виляя всем телом от восторга, помчался прямо на меня, по пути чуть не сбив с ног зазевавшегося Гейла. Я присела на корточки, и он тут же врезался мне в грудь, заливая лицо влажным, восторженным языком. — Да, да, я тоже рада тебя видеть, — засмеялась я, по-настоящему засмеялась, погружая пальцы в его густую шерсть, чувствуя под ладонью быстрое, радостное биение сердца. Сопартийцы, улыбаясь, разбрелись к своим шатрам. Из них, услышав шум, начали выходить остальные. Шедоухарт вышла из своей палатки с характерной для неё тихой грацией, её глаза смягчились при виде нас. Уилл отложил точильный камень и поднялся с пня, его суровое лицо озарила редкая, но тёплая улыбка. Лаэзель, прервав свои бесконечные упражнения с мечом, повернулась к нам, оценивающе окинув взглядом с головы до ног, и коротко, одобрительно кивнула — высший знак признания у гитьянки. Они собрались у центрального, уже начинавшего тлеть кострища. Карлах, не теряя времени, тут же ввязалась в оживлённый рассказ, жестикулируя и показывая на свои новые царапины. Гейл, поправив очки, с энтузиазмом вступил в спор с Уиллом о тактике, применённой в логове гоблинов. Шедоухарт молча слушала, изредка задавая точный, проницательный вопрос. Даже Лаэзель что-то вставляла своим резким, отрывистым тоном. А Астарион… Астарион стоял чуть поодаль, у входа в свою безупречно поставленную палатку. Он не присоединился к общему кругу, но и не скрылся внутри. Он просто стоял, наблюдая. Его взгляд, лишённый сейчас привычной насмешки, скользил по лицам собравшихся, по кругу света от костра, и на мгновение задержался на мне, пока я чесала за ухом Шкряба. В его янтарных глазах читалось что-то сложное — отстранённость, да, но и что-то вроде… привыкания. Как будто он, против своей воли, начинал видеть в этом хаотичном сборище нечто отдалённо напоминающее то, что другие могли бы назвать домом.

***

Вечер окутывал лагерь мягким бархатным покрывалом, окрашивая небо в глубокие оттенки индиго и пурпура. Покой, царивший до этого, был взорван веселым, жизнерадостным хаосом. Тифлинги из Рощи прибывали один за другим, их рогатые силуэты вырисовывались на фоне заката, неся с собой корзины, бочонки и сияющие улыбки облегчения. Они пришли отпраздновать победу — свою и нашу. В центр поляны водрузили огромный грубый стол, который в мгновение ока ломился под тяжестью простой, но обильной еды: запеченное на углях мясо, дымящиеся лепешки, сыры и целые горы сладких ягод. Воздух гудел от смеха, переливчатых голосов тифлингов и звонкого звона кубков. Запах пряного вина, древесного дыма и жареной пищи смешивался в опьяняющий коктейль. Мои спутники растворились в этой праздничной толчее. Карлах, уже с кубком в одной руке, громко хохотала, перебрасываясь колкостями с Зевлором. Шедоухарт, сидя на бревне, с тихой улыбкой наблюдала за танцующими. Уилл и Лаэзель, казалось, устроили молчаливое соревнование по скорости опустошения кувшинов с элем. Астарион, стоя в тени у своего шатра, с привычной отстраненностью наблюдал за всем этим, время от времени поднося к губам свой собственный, изящный бокал. Его взгляд, как всегда, был острым и всевидящим. Я же стояла немного в стороне, прислонившись к стволу старого дуба. Рядом со мной, скрестив руки, задумчиво наблюдал за происходящим Гейл. Наше общее внимание приковал новый член нашего странного «семейства» — медвесыч. Малыш, устроившись на мягкой траве, с сосредоточенностью уплетал огромный кусок медового соту, облизывая лапы. Шкряб, вертясь вокруг него, радостно лаял и вилял хвостом, явно приняв косолапого в свою стаю. Гейл тихо улыбнулся, глядя на эту идиллическую сцену. —А он довольно милый. И, думаю, скоро станет таким же мощным и сильным, как его мать. Медвесыч, словно понимая комплимент, оторвался от еды и издал довольное, глубокое «уху». Я расслабила плечи, и на губы сами собой наползла легкая, спокойная улыбка. Впервые за долгое время в ней не было ни яда, ни усталости. —Думаю, да. Здесь, по крайней мере, ему ничего не грозит. Я закинула руки за голову, заплетя пальцы в волосах, и подняла взгляд к небу. Там, сквозь быстро сгущающуюся пелену ночи, уже проглядывала бледная луна и первые, робкие звезды. На мгновение я позволила себе просто быть — существом под открытым небом, без битв, без шёпота в голове. — Ты, наверное, сильно устала, — тихий голос Гейла вернул меня на землю. — Такие… фокусы с магией оставляют шрамы. Я обернулась к нему. Он стоял ближе, чем я думала, и его взгляд был пристальным, изучающим. Он смотрел не на моё лицо, а словно сквозь него, на что-то невидимое. —О чем это ты? —Я опытный волшебник, Зэриндэт, — ответил он, и в его голосе не было обычной учёной напыщенности, лишь серьёзность. — И я вижу изменения в потоках твоей силы. Я вижу, как она растёт, и какие заклинания ты используешь. Это не фокусы подмастерья. Это магия древняя. И не слишком-то светлая. Я опустила руки и скрестила их на груди, разворачиваясь к нему всем телом. Внутри что-то насторожилось, сжалось в холодный комок. —Моих сил хватает, чтобы использовать их… — Твоих сил не хватает на такое сотворение, — мягко, но неумолимо перебил он. — Поэтому не ври. Твоя богиня даёт их тебе. Я вижу и чувствую, как жар ползёт дальше по твоему телу, когда ты колдуешь. — Он сделал паузу, и его глаза стали печальными. — Она истощит тебя. Но не сама. Ты сделаешь это за неё. Раздражение, острое и колючее, кольнуло меня под рёбра, прямо там, где горел свежий след от метки. —Я знаю, на что иду. И сейчас так нужно. Гейл сделал шаг вперёд, сокращая и без того небольшую дистанцию между нами. В его взгляде читалась нежность, смешанная с отчаянием. —Кому это нужно? Мне знакомо, что значит быть избранным. Ты видишь, к чему это привело меня. У меня — бомба в груди, я всех могу привести к смерти. А ты… станешь посланником одной из самых жестоких богинь, помимо Шар. — Он горько усмехнулся. — Но за Шар у нас отвечает другая фанатичка. Его слова падали, как камни, в тишину нашего маленького островка, в то время как вокруг бушевало празднество — песни, смех, звон посуды. — Я не фанатичка! — вырвалось у меня, и голос прозвучал резче, чем я хотела. — Мне с самого детства, Гейл, это внушали. Я контролирую ситуацию. Я пользуюсь тем, что она мне даёт, как ты когда-то использовал силы Мистры. Внезапно его рука поднялась. Пальцы, сильные и уверенные, обхватили мой подбородок, мягко, но не позволяя отвернуться. Я попыталась смахнуть его руку, но он был непреклонен. Его взгляд приковал меня к месту. — Ты важна нам, — прошептал он, и в его голосе дрогнула редкая, уязвимая нота. — Ты нужна отряду. Ты дорога… каждому из нас. И прежде чем я успела что-либо понять, сказать или оттолкнуть, он наклонился. Его губы коснулись моих. Это был нежный, почти робкий поцелуй, полный чего-то несбыточного и печального. Я застыла, парализованная шоком. Его губы были тёплыми, мягкими, пахли вином и магией. Но внутри меня не вспыхнуло ничего — ни ярости, ни отвращения, ни того опасного, бурлящего возбуждения, что возникало рядом с Астарионом. Была лишь пустота и ледяное недоумение. Я отпрянула, как от прикосновения раскалённого металла, резко вырвавшись из его хватки. —Не стоит, — выдохнула я, и мой голос прозвучал плоским, чужим. — Лучше иди развлекайся и отдыхай. Мы не будем засиживаться в лагере. Я обошла его, не глядя в его растерянное, раненое лицо, и побрела прочь — не к шатру, не к уединению, а прямо в гущу праздника. Мне нужно было вино. Много вина. Чтобы его кисло-сладкий вкус, его жгучий жар смыл со губ привкус этого нежеланного, неуместного поцелуя, заглушил его слова, которые, как отравленные иглы, всё ещё сидели где-то глубоко внутри, рядом с нашептываниями богини и холодным любопытством нового голоса в голове. Я протянула руку к ближайшему кувшину, наливая темно-рубиновую влагу до краёв большого кубка. Я ворвалась в гущу веселья не как участница, а как штормовой ветер, разрывающий праздничные флаги. Мне нужно было не веселье, а забвение. Когда один из тифлингов, кажется, его звали Ролан, с улыбкой протянул мне аккуратный бокал, я лишь резко отмахнулась. Мой взгляд упал на стоявшую на краю стола нераспечатанную бутылку темно-багрового, почти черного вина. Я схватила ее, одним движением выдернула пробку зубами, выплюнув ее куда-то в траву, и, откинув голову, прильнула к горлышку. Теплая, терпкая, с горьковатым послевкусием влага хлынула мне в горло. Я пила большими, жадными глотками, чувствуя, как жар разливается по пищеводу и ударяет в голову. Тифлинги вокруг, увидев такой размах, разразились одобрительными возгласами, криками и аплодисментами. Кто-то крикнул: «Вот это по-нашему!» Праздник, и без того бурлящий, взлетел на новую волну. Ко мне, слегка покачиваясь от выпитого, подкатилась Карлах. В ее руке болтался огромный, явно не первый, кубок. —Вот это я понимаю, солдат! — проревела она мне прямо в ухо, перекрывая музыку и гам. — Решила повеселиться на всю катушку! Одобряю! Она пристально,сквозь дымку собственного веселья, посмотрела мне в лицо, и ее хмельная ухмылка слегка сползла. —У тебя всё нормально? Какая-то ты... озадаченная. Я вытерла тыльной стороной ладони подбородок, смахивая капли вина, и выдавила улыбку, которая, наверное, больше походила на оскал. —Да всё нормально... — мой взгляд самопроизвольно скользнул сквозь толпу и нашел Гейла. Он, бледный и собранный, уже вел какую-то вежливую, натянутую беседу с другим тифлингом, старательно избегая смотреть в мою сторону. Я тряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху, и снова приложилась к бутылке. Жидкого огня внутри стало заметно меньше. Карлах, никуда не уходя, проследила за моим взглядом. Ее огромная, теплая ладонь легла на мою руку и мягко, но настойчиво опустила бутылку. —Наш мистер Динамит что-то сделал? — спросила она напрямую, ее хриплый голос стал тише, интимнее. Я встретилась с ее горящим взглядом. В нем не было осуждения, лишь товарищеская готовность разобраться в проблеме — желательно, с помощью топора. —Ничего страшного, — процедила я, и голос мой слегка хрипел от вина. — Что могло бы быть. Немного... ошибся с выбором. Карлах усмехнулась, но в ее усмешке не было злорадства. Было скорее понимание. —А ты-то какой выбор сделала? — бросила она, подмигнув. Я непонимающе посмотрела на нее, и мой взгляд, уже слегка поплывший от вина и усталости, вероятно, выдавал полное отсутствие соображений. Карлах покачала головой, словно над нерадивым учеником, и осторожно, почти незаметно, кивнула куда-то через мое плечо. Я медленно повернулась. В нескольких шагах, прислонившись к стволу дерева на краю круга света, стоял Астарион. В его длинных, изящных пальцах покоился тонкостенный бокал с тем же вином. Он вел тихую, непринужденную беседу с Шедоухарт и каким-то тифлингом, его губы были тронуты легкой, светской улыбкой. Но его глаза... Его глаза не были прикованы к собеседникам. Они, словно два янтарных уголька в полумраке, были неотрывно прикованы ко мне. В них читалось не просто наблюдение. Это был анализ, холодный и беспристрастный. Он видел мою пьяную удаль, мою попытку затопить что-то в вине, видел мой разговор с Карлах. И в глубине его взгляда плескалось что-то острое, хищное и... удовлетворенное. Как будто разгаданная им картинка сложилась в нужный пазл. Я резко обернулась обратно к Карлах, чувствуя, как по щекам разливается жар, на этот раз не от вина. Демоница просто подняла бровь, ожидая моего вердикта. Она подмигнула — и, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла, растворившись в толпе, направляясь к Даммону у его импровизированной кузницы. Я призадумалась, мотнула головой, словно пес, стряхивающий воду, и сделала еще один длинный глоток прямо из горлышка. Музыка, дикая и ритмичная, била в барабанные перепонки, смешиваясь с гулом голосов. Внезапно кто-то из тифлингов, молодой и пьяный от счастья, схватил меня за руку и, смеясь, потащил в круг танцующих. И я пустилась. Почему бы и нет? Меня кружило в вихре безумия, огней и теней. Тифлинги вокруг, подхватив настроение, начали скандировать в такт музыке: «По-бе-да! Ко-ман-дир! По-бе-да!» Я отдалась движению, резкому, почти агрессивному, давая выход всем тяжелым думам, пытаясь вытрясти из себя и странный поцелуй Гейла, и его слова, и этот пронзительный, всевидящий взгляд со стороны. Я танцевала, запрокинув голову, чувствуя, как мир плывет, смещается, и на какое-то время только этот ритм, этот шум и тепло огня имели значение. Но даже сквозь пелену вина и танца я чувствовала его. Один взгляд, холодный и неотрывный, будто пригвождающий к месту, следил за каждым моим движением, за каждой сменой выражения на моем лице. Он был тихим, неумолимым напоминанием, что передышка — иллюзия, а игра, самая опасная из всех, в которую мы играли, еще далека от завершения. Я вырвалась из бешеного водоворота танца, как вынырнувший из бурного потока пловец. Ноги подкашивались, в ушах стоял звон, а в груди колотилось сердце, выбивая лихорадочный ритм, позавидовал бы даже самому отчаянному барабанщику. Оказывается, бездумно отплясывать под дикие напевы тифлингов утомляет сильнее, чем схватка с двергаром. Сделав несколько шагов к столу, я прислонилась к его грубому краю, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух, пытаясь прогнать хмельную дурманящую муть из головы. Мой взгляд нашел в толпе знакомую массивную фигуру. Хальсин, подобно скале, стоял в стороне от самого безумия, наблюдая за праздником с мудрым, немного отстранённым выражением. Я подошла, ещё немного пошатываясь. — Здравствуй, друид. Хальсин обернулся, и его обычно серьёзное лицо озарила тёплая, отеческая улыбка. —Смотрю, ты отдыхаешь. И правильно. Эта ночь нужна, чтобы передохнуть. А со всем другим разберёмся завтра утром. — Может, выпьешь со мной? — я протянула ему свою полупустую бутылку, предлагая разделить участь. Хальсин внимательно, почти по-медицински, осмотрел моё раскрасневшееся лицо и слегка затуманенный взгляд. Он мягко покачал головой. —Честно говоря, я не большой любитель горячительных напитков. Слишком уж сильно они на меня действуют. Стоит выпить чарку — и я уже пою серенады или предлагаю руку и сердце первому встречному. Я вальяжно поставила руки на талию, пытаясь выглядеть убедительно, хотя мир слегка плавал. —Так и что в этом плохого? — Это ты так говоришь, потому что не слышала, как я пою, — парировал он с лёгкой усмешкой. — Поэтому считай, что тебе повезло. Я громко рассмеялась, звук вышел немного хрипловатым, и, слегка покачиваясь в такт затихающей музыке, удалилась от друида под его доброжелательный, немного обеспокоенный взгляд.

***

Вечеринка действительно начинала сходить на нет. Огонь в костре потухал, превращаясь в груду тлеющих углей. Тифлинги, обнявшись и напевая обрывки песен, группами расходились в сторону Рощи. Из моих спутников Шедоухарт и Карлах ещё переговаривались с последними из них, а остальные уже скрылись в шатрах. Я, побродив немного по опустевшей поляне, направилась к своей палатке. Шаги были неровными, земля под ногами казалась слишком мягкой и ненадёжной. И тут из темноты, из тени между шатрами, резко дернули за руку. Сила была не грубой, но неоспоримой, и я, потеряв равновесие, влетела в прохладную сень чьего-то шатра, спотыкаясь о полог. — Кто-то навеселился от души, да, милая? — томный, бархатный голос прозвучал прямо над моим ухом. Я моргнула, пытаясь сфокусировать зрение в полумраке. Передо мной, залитый серебристыми лунными лучами, проникавшими сквозь щели в ткани, стоял Астарион. Его янтарные глаза светились в темноте, как у большого кота. — Есть немного, — призналась я, с трудом выпрямляясь. — А что? Ты разве не отдыхал сегодня? — В конце предложения меня предательски догнал икот, от которого я сама фыркнула. Астарион улыбнулся, и в этой улыбке было столько снисходительного торжества, что аж тошно стало. —За тобой нужен глаз да глаз, а то, гляди, кто-нибудь унесёт твоё... выпившее тело. Я подняла указательный палец и начала водить им перед его лицом, стараясь попасть по кончику его носа. —Я вообще-то... немного пила. Но я готова даже драться! — с пафосом заявила я и попыталась встать в боевую стойку. Получилось так, что я чуть не завалилась набок, едва удержав равновесие в неустойчивой позе. Астарион не стал ждать. Его движение было быстрым, как удар змеи. Он не толкнул, а скорее сбил меня с шаткого равновесия, ловко притянув к себе за локоть. Теперь я стояла, практически прислонённая к его прохладному, твёрдому телу. —Конечно, готова, душа моя, — прошипел он, его губы почти касались моего виска. — Так может, подерёмся вдвоём? Я ухмыльнулась, чувствуя, как жар от вина и его близости заливает щёки. Слегка отодвинувшись ровно настолько, чтобы дотянуться, я щёлкнула его по носу. —Какой же ты милашка, конечно. Такой забавный. — Забавный? — он приподнял бровь. — Видимо, даже забавнее твоего волшебника. Похоже, кто-то задел его эго сегодня, да? Я слегка закатила глаза и театрально положила одну ладонь ему на грудь, а другую — себе на лоб. —Как же я могла? Совершить такое преступление... — я хихикнула, глядя на него, и встала максимально прямо, стараясь собрать остатки достоинства. — Просто он немного ошибся. Ему это не надо. Моментальный порыв. — А ты не совершаешь необдуманных поступков? — парировал он, его взгляд стал пристальным, изучающим. Я глянула на него снизу вверх — он всё же был чуть выше — и мой взгляд непроизвольно остановился на его губах, на той самой едва заметной ранке, что я оставила в лесу. —Делаю, — призналась я тихо. — Но в основном я всё продумываю. Я довольно избирательна. Астарион усмехнулся, коротко и тихо. Он посмотрел куда-то за моё плечо, будто проверяя, одни ли мы, а затем его рука мягко, но уверенно легла мне на талию, притягивая ближе. —Избирательна? — прошептал он, и его дыхание обожгло мою кожу. — Значит, это... обдуманный выбор? Я не сопротивлялась. Наоборот, я сама сделала крошечный шаг навстречу, позволив ему направлять меня, пока наши тела не соприкоснулись по всей длине. Его прохлада была резким контрастом моему разгорячённому вином телу. —Какой выбор? — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, почти не слышно. — Этот... выбор, — он произнёс это, и между нашими губами оставался лишь сантиметр пространства, наполненный напряжением, запахом вина, ночи и им. Я облизнула собственные пересохшие губы, чувствуя, как сердце замирает, а затем бьётся с удвоенной силой. И закрыла это ничтожное расстояние. Этот поцелуй не был похож на первый, яростный и полный борьбы в лунном лесу. Он был другим. Медленным, почти исследующим. Сладким от остатков вина на наших губах и горьковатым от осознания всей сложности этого шага. Его губы были прохладными и удивительно мягкими. Он не торопился, не нападал. Он просто принимал, отвечая с той же размеренной, почти ленивой нежностью, что заставляла всё внутри меня сжиматься в тугой, отзывчивый комок. Одна его рука всё так же лежала на моей талии, а другая поднялась и запустила пальцы в мои волосы, слегка откидывая голову назад, давая себе больше доступа. Мир сузился до этого шатра, до его вкуса, до его прохладных пальцев на моей коже и до глухого, безумного стука крови в висках, заглушавшего последние отголоски праздника снаружи. Оторвавшись от его губ, я сделала шаг назад, чувствуя, как пол под ногами плывет, но на этот раз не от вина. Воздух в шатре был густым, пахнущим им, кожей и темной тканью. — Обдуман ли твой? — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, полным того же вопроса, что витал в моих глазах. Астарион не ответил словами. Он медленно, почти нежно, провел рукой по моим волосам, сметая выбившиеся пряди, а затем взял меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в его янтарные бездны. Его взгляд был тяжелым, полным той самой опасной, интимной откровенности, которую он обычно прятал за насмешкой. —Еще с той минуты, как тебя увидел… — прошептал он, и его губы коснулись моей щеки, оставив легкий, прохладный след. — С того момента, как ты лежала в отключке. — Второй поцелуй лег на другую щеку, еще нежнее. — Когда увидел тебя сегодня с Гейлом… Он не договорил, запечатав мои губы своим поцелуем снова. Этот был глубже, властнее, лишенный сомнений. В нем была декларация — не любви, нет, но притязания, собственности, того самого темного, неоспоримого «мое». Я оторвалась, дыхание сбилось. Мир закружился, и я, шатаясь, повернулась, пытаясь сориентироваться в полумраке его временного жилища. Все было безупречно аккуратно и пугающе пусто. Астарион не отпустил мою руку. Его пальцы сомкнулись на моем запястье, и он мягко, но настойчиво потянул меня за собой вглубь шатра. Оказавшись внутри, он одной плавной, привычной движением плотно задернул все пологи, отсекая последние лучи лунного света и звуки затихающего лагеря. Теперь нас окружала почти полная темнота, нарушаемая лишь слабым свечением магического светильника, похожего на светлячка в стеклянной колбе. Он развернулся ко мне. Его силуэт в полумраке казался выше, стройнее, еще более нереальным. —Столько пить тебе явно нельзя, девочка, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала знакомая, сладкая насмешка. — Пфф, бред, — отмахнулась я, стараясь стоять прямо. — Я прекрасно себя чувствую. Он подошел, и его руки обхватили мою талию. Хватка была твердой, уверенной. —Это я вижу, — прошептал он, наклоняясь так, что его губы почти коснулись моей шеи. — Как краснеют твои щеки от вина… и не только, видимо… Я провела ладонями по его груди, чувствуя под тонкой тканью рубашки твердые мышцы и прохладу его кожи. Мои пальцы нашли пуговицы. Первая расстегнулась с тихим щелчком, вторая… —Может, и не только от вина… — выдохнула я в ответ. Он усмехнулся, и в этот раз в его ухмылке было что-то почти… милое. Без привычной язвительности. Затем он взял инициативу в свои руки. Одним быстрым движением он расстегнул свою рубашку до конца и сбросил ее, она бесшумно упала в темный угол. В слабом свете его кожа казалась фарфоровой, испещренной призрачными тенями от мышц и серебристыми нитями шрамов. Его пальцы нашли завязки на моей простой дорожной тунике. Он не рвал, не торопился. Он развязывал их с той же методичной, почти ритуальной точностью, с какой делал все. Ткань ослабла и соскользнула с моих плеч, присоединившись к его рубашке на полу. — Такая красивая, — прошептал он, и его голос был низким, полным искреннего, не притворного восхищения. — Дикая. Горячая. Он зашел мне за спину, и его тело, прохладное, прижалось к моей разгоряченной коже. Контраст был почти болезненным и невыразимо приятным. Его руки скользнули по моим плечам, спереди обрисовали контур груди, медленно спустились к животу, и каждый его палец оставлял на коне след ледяного огня. Затем он снова обошел меня и встал лицом к лицу. — Все похвалы тифлингов — ничто, — сказал он, и его глаза пылали в полумраке, — по сравнению со звуком моего имени, срывающегося из твоих уст. Он опустился передо мной на колени. Я вздрогнула от неожиданности. —Что ты делаешь? Он не ответил. Его руки нашли завязки на моих штанах. Он развязал их, и ткань, лишенная поддержки, мягко соскользнула по моим бедрам, упав к ногам. Теперь я стояла перед ним полностью обнаженная, а он, словно рыцарь перед своей дамой, смотрел снизу вверх. Он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону моего бедра. Его губы были ледяными на горячей коже. Его ладони погладили мои ягодицы, сжимая их с почтительной силой. Затем он поднялся, и его шепот, густой и темный, как патока, обволок меня: —Каждая часть твоего совершенного тела шепчет о соблазне — словно боги создали тебя лишь для того, чтобы погубить меня. — Астарион… — его имя сорвалось с моих губ, хриплое, полное чего-то, что я не могла назвать. Он снова поцеловал меня, и в этом поцелуе не было уже ни насмешки, ни игры. Была лишь чистая, животная потребность. Я обвила руками его шею, впиваясь пальцами в серебряные пряди волос на его затылке. Он отвечал тем же, его руки скользили по моей спине, исследуя каждый позвонок, каждую мышцу, а затем опустились ниже, обхватили меня под ягодицы и с легкостью, поразительной для его стройного телосложения, поднял на руки. Он отнес меня к низкому походному ложу, застеленному мягкими шкурами и дорогими на ощупь тканями. Он не бросил, а положил меня, с почти нехарактерной для него аккуратностью, как драгоценность. Его тень нависла надо мной, заслонив слабый свет светильника, и в его глазах, лишенных теперь всякой маски, горело лишь обещание — обещание той самой погибели, о которой он прошептал, и того блаженства, что могло быть только у нас двоих, в этой темноте, вдали от всего мира. Его поцелуй был всепоглощающим, словно он пытался выпить из меня не только воздух, но и саму суть. Наши языки сплетались в медленном, сладком танце, полном вкуса вина, ночи и чего-то металлически-прохладного, что было присуще только ему. Мир сузился до пространства его шатра, до звуков нашего дыхания и едва слышного шелеста тканей. Его руки были везде. Одна, упертая в шкуры рядом с моей головой, держала его вес, в то время как вторая совершала дерзкое путешествие по моему телу. Длинные, удивительно ловкие пальцы скользнули по ребрам, обрисовали изгиб талии, а затем поднялись, чтобы накрыть мою грудь. Его ладонь была прохладной, но прикосновение обжигало. Он массировал мягкую плоть, пощипывал затвердевший сосок, заставляя волны покалывающего удовольствия разливаться по всему телу. Затем он оторвался от моих губ. Его дыхание, прохладное и прерывистое, коснулось мокрой кожи. Он опустил голову, и его губы сомкнулись вокруг моего соска. Это было не просто прикосновение. Это был целый ритуал. Его язык обвил чувствительный кончик, лаская и слегка пощипывая, а затем он втянул его в рот, сосредоточенно и жадно. Острая, сладкая боль смешалась с наслаждением, заставив меня выгнуться в дугу, впиваясь пальцами в шкуры подо мной. Пока его рот был занят у моей груди, его свободная рука спустилась ниже. Пальцы, скользнув по животу, нашли скрытый, пылающий жаром центр. Первое прикосновение было пробным, легким. Затем — более уверенным. Он начал двигать пальцами, находя ритм, который заставлял мои внутренние мускулы сжиматься в предвкушении. Он стимулировал маленький, сверхчувствительный узелок нервов, посылая по моим жилам электрические разряды чистого удовольствия, а затем, когда я уже была влажной и готовой, один, а затем два его пальца медленно, но уверенно вошли в меня. Я издала протяжный, хриплый выдох, в котором смешались, и новая волна желания. Голова закружилась. Алкогольная дымка, возбуждение, наслаждение — все слилось в один ослепительный, оглушающий коктейль, в котором я тонула, не желая сопротивляться. Он снова поднялся к моему лицу, оторвавшись от груди с тихим, влажным звуком. Его губы, блестящие, нашли мою шею. Он не просто целовал — он всасывал кожу, слегка покусывал, оставляя на ней обещание отметин, которые завтра будут напоминать об этой ночи. Его дыхание было холодным ветерком на моей горячей коже. — Астарион... — его имя сорвалось с моих губ, хриплое, полное немой мольбы. Он улыбнулся прямо у моего уха, чувствуя мою реакцию. Его пальцы внутри меня не прекращали своего движения, то ускоряясь, то замедляясь, доводя до безумия. —Что, сладкая? — прошептал он возбужденно, его голос был низким и густым, как патока. — Скажи. Скажи мне. — Астарион, прошу... —Прошу что? — он слегка надавил пальцами, и я вздрогнула всем телом. —Войди в меня, — выдохнула я, и в этих словах не было ни капли стыда, лишь чистая, животная потребность. Он удовлетворенно, почти торжествующе усмехнулся и отстранился, его пальцы выскользнули из меня, оставив ощущение пустоты. Но я не дала ему взять инициативу полностью. Едва он отодвинулся, я поднялась на колени, опередив его. Мои руки потянулись к завязкам его штанов. Пальцы, дрожащие от возбуждения, нашли узлы. — Какое нетерпение... — проворчал он, но в его голосе слышалось одобрение. Я развязала их, и ткань, тугая от его возбуждения, спала с его бедер. Он помог, сбросив штаны окончательно и отбросив их в темноту. Теперь мы были обнажены оба. Я слегка подтолкнула его в грудь. Он не сопротивлялся, позволив упасть на спину на шкуры. Я последовала за ним, опустившись на колени между его расставленных ног, а затем медленно, с намеренной театральностью, села на его бедра. Я не сразу приняла его. Я водила бедрами, скользя влажными, чувствительными складками по его напряженному, горячему члену, лишь изредка позволяя головке ненадолго проникнуть внутрь, прежде чем снова подняться. — Не играй с огнем, милая, — предупредил он сквозь стиснутые зубы, его руки сжали мои бока. Но я не послушалась. Я продолжала эту сладкую пытку, наслаждаясь его подавленными стонами, тем, как его мышцы напрягались подо мной, как его обычно безупречный контроль давал трещину. Я снова присела, впустив его лишь на самую малость, и снова поднялась. И тогда его терпение лопнуло. С низким рычанием он обхватил мои ягодицы своими сильными руками и, резко приподнявшись, навел меня точно туда, куда оба так жаждали. Он вошел в меня одним уверенным, глубоким движением, заполнив всю пустоту, растянув, заняв свое место с безраздельной властью. Я ахнула, ощущая, как он проникает в самую глубину. Его твердая, горячая плоть внутри меня была именно тем, чего я жаждала. На мгновение я замерла, чувствуя каждый сантиметр, каждую пульсацию. Затем я начала двигаться. Сначала медленно, осторожно, привыкая к новым ощущениям, к его полному владению моим телом. Но экстаз накатывал, как прибой. Мои движения становились все более страстными, все менее контролируемыми. Я скакала на нем, находя свой, неистовый ритм, с той же яростью, с какой сражалась на поле боя. Астарион не оставался пассивным. Он подложил себе под спину подушку, слегка приподнялся, опираясь на локти, и перехватил меня за талию. Теперь он помогал мне, направляя мои движения, задавая темп, давая иллюзию контроля, но при этом никогда не отпуская настоящей власти. Его взгляд, горящий в полумраке, был прикован к моему лицу, впитывая каждую гримасу наслаждения. Я упиралась ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами твердые мышцы и прохладную кожу. Из моего горла вырывались тихие, сдавленные стоны, которые я уже не могла и не хотела сдерживать. И он упивался каждым звуком, каждым вздохом, каждым доказательством того, что в этот миг я принадлежала только ему, а он — только мне, в этом безумном, прекрасном, саморазрушительном танце. Его хватка была железной. Одной рукой он крепко держал меня за талию, не давая сбиться с ритма, а второй продолжал свое дерзкое исследование. Его пальцы скользили по моему вспотевшему животу, щипали сосок, впивались в бедро, оставляя легкие, обещающие синяки. Каждое прикосновение было огненным контрастом его прохладной кожи. Мои тихие, прерывистые стоны смешивались с его хриплым, учащенным дыханием, создавая интимную симфонию в тесном пространстве шатра. Внезапно, сквозь этот густой гул страсти, до нас донеслись шаги за пологом — тяжелые, уверенные. Мы оба замерли на долю секунды, но ни он не остановился, ни я не попыталась прервать движение. Пульс в висках застучал громче. И тут полог шатра с шуршанием приоткрылся. — Астарион, ты Зэриндэт не видел? Я поболтать с ней хотела… — в проеме показалась знакомая рогатая голова Карлах. Ее горящий взгляд скользнул по темноте, и на мгновение, казалось, она все увидела: наши сплетенные тела, блеск пота на коже, откровенность позы. Но Астарион, ни на секунду не прерывая ритма, лишь слегка повернул голову. Его голос прозвучал ровно, с легкой, насмешливой небрежностью, хотя я чувствовала, как его член внутри меня напрягся от адреналина: —Наш командир отдыхает, Карлах. Демоница замерла. Ее взгляд, полный внезапного понимания и дикого, почти детского веселья, прошелся по нам. Она не произнесла ни слова, лишь быстро, словно обжегшись, скрылась, и полог снова упал. Снаружи донеслось сдавленное ругательство, а затем — громкий, раскатистый, удовлетворенный хохот, который быстро стал удаляться, смешиваясь с ночными звуками. Астарион усмехнулся прямо у моего уха, и его смех был низким, вибрирующим. —Давай передохни, милая. Он мягко приподнял меня, и я, едва держась на дрожащих ногах, соскользнула с него. Он сам привстал, его силуэт в полумраке казался еще более хищным. Он поманил меня пальцем, указывая лечь на бок на шкуры. Я послушалась, чувствуя, как каждая мышца ноет от напряжения и наслаждения. Я легла на бок, спиной к нему. Он пристроился сзади, его тело идеально повторило изгибы моего. Одной рукой он обнял меня за талию, а другой поднял и согнул мою верхнюю ногу, открывая доступ. И снова вошел в меня, но теперь уже с другой стороны. Это ощущение было новым, более глубоким, более интимным. Он двигался размеренно, почти лениво, с наслаждением проникая в самую глубину. Я чуть развернулась к нему лицом, ищу его губы. Он наклонился, и наш поцелуй был долгим, влажным, полным нежности, которой я от него не ожидала. —Я хочу быстрее, — прошептала я против его губ, когда он снова отстранился. Он усмехнулся, и в его усмешке снова зазвучала привычная ехидна. —Потерпи, маленькая. Нам же нужно пробовать новое… Он продолжал свой неторопливый, почти мучительный ритм, попутно целуя мое плечо, шею, основание уха. Каждый поцелуй был горящей точкой на моей коже. —Прошу, милый… быстрее, — сорвалось у меня, и голос дрогнул от нетерпения. Астарион замер. Полностью. Его движение внутри меня прекратилось. Он медленно отстранился, и я почувствовала, как его тело напряглось. —Как ты назвала меня? — его голос прозвучал тихо, но в нем не было насмешки. Было чистое, неподдельное изумление. Я отодвинулась от него, перевернулась на спину и посмотрела прямо в его глаза, пылающие в темноте янтарным огнем. —Милый, — повторила я четко, чувствуя странную смесь дерзости и нежности. — Прошу тебя… Он смотрел на меня еще секунду, словно пытаясь разгадать загадку. Затем что-то в его взгляде смягчилось, растаяло. Легкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. —Как же ты хочешь, луна моя. Он легонько подтолкнул меня, и я послушно перевернулась на четвереньки, выгнув спину дугой, предлагая себя полностью. Его ладонь легла на мою поясницу, мягко надавливая, заставляя выгнуться еще сильнее. — Кто-то хочет не только быстрее, но и погрубее, ведь так, шалунья? — его голос снова зазвучал сладко и ядовито, но теперь в нем слышалось одобрение. Я лишь тихо хихикнула в ответ, и в тот же миг он вошел в меня. Резко, глубоко, без прелюдий. Я вскрикнула от неожиданности и наслаждения. Его руки схватили меня за бедра, с силой притягивая ближе к себе с каждым толчком, входя все глубже. Его ритм стал яростным, почти карающим. Каждый удар его бедер о мои ягодицы отзывался звонким шлепком, смешивающимся с хлюпающими звуками нашего соития. Он шлепал меня по заднице открытой ладонью, и каждый удар, болезненный и постыдный, лишь подливал масла в огонь моего возбуждения, заставляя стоны становиться громче, отчаяннее. Его вторая рука вцепилась в мои волосы у затылка, не причиняя боли, но твердо направляя, слегка оттягивая голову назад, выгибая шею. Я была полностью в его власти — пойманная, подчиненная, и в этом не было ничего, кроме ослепительного, всепоглощающего блаженства. Воздух в шатре стал густым от наших запахов, от звуков грубого секса и наших прерывистых дыханий. Его движение внутри меня внезапно прекратилось. Он вышел, и ощущение пустоты и неудовлетворенности было настолько острым, что из моих губ вырвался непроизвольный, почти жалобный вздох разочарования. Я приподнялась на коленях, смотря на него сквозь дымку наслаждения и лунного полумрака. Астарион стоял передо мной на коленях, его грудь тяжело вздымалась. На его губах играла не та насмешливая ухмылка, а другая — довольная, почти нежная улыбка, от которой сердце сделало странный, непослушный скачок. Он не сказал ни слова. Вместо этого он потянул меня к себе, и его губы снова нашли мои в долгом, глубоком поцелуе, в котором чувствовалась благодарность и обещание продолжения. Пока он целовал меня, его рука скользнула между моих ног, и умелые пальцы снова нашли сверхчувствительный узелок, начав массировать его с точностью и знанием дела, от которого у меня перехватило дыхание. Я застонала прямо в его рот, мое тело выгнулось навстречу его прикосновению, и я сама подтолкнула его, чтобы он лег на спину. Он позволил, но когда оказался на шкурах, его янтарные глаза сверкнули знакомой насмешкой. — Милая, такое уже было, ты же... — начал он, но его слова оборвались, превратившись в резкий, сдавленный стон, когда я опустила голову и взяла его член в рот. Я не стала медлить. Я водила языком по всей длине его напряженной, горячей плоти, ощущая под губами каждую пульсацию, каждый изгиб. Затем я приняла его глубже, до самого горла, преодолевая рвотный рефлекс, наслаждаясь властью, которую давало мне это действие. Вкус его был солоноватым, мужским, опьяняющим. Астарион не растерялся. Его пальцы обхватили мои волосы, не дергая, но аккуратно убирая их с моего лица, чтобы ничто не мешало обзору. Он откинул голову назад, и я видела, как его челюсть напряглась, а губы приоткрылись в беззвучном стоне. Я подбирала темп — то медленный и исследующий, то быстрый и требовательный, помогая себе рукой у основания. Слушать его стоны, чувствовать, как его тело напрягается подо мной, было не менее возбуждающе, чем все, что он делал со мной до этого. — Сладкая... — наконец выдохнул он, и его голос был хриплым, лишенным всякой сладости. — Подожди... я так и закончить могу... Я приподнялась, освободив его, и без промедления поцеловала его в губы, делясь с ним его же вкусом. Он ответил яростно, жадно, а затем в одно мгновение перевернул меня, повалив на спину. Он закинул мои ноги себе на плечи, открыв меня ему полностью, и снова вошел. На этот раз его движения были лишены всякой игры, всякой театральности. Это был чистый, животный голод, быстрый, глубокий, отчаянный. Каждый толчок достигал самой глубины, заставляя меня кричать от наслаждения, смешанного с легкой болью. Заметив, как мои стоны становятся выше, как тело начинает содрогаться в преддверии кульминации, он не стал замедлять темп. Вместо этого его рука проскользнула между наших тел, и его пальцы снова нашли мой клитор, добавляя к мощным толчкам точечную, виртуозную стимуляцию. Этого было слишком. С моих ладоней, впившихся в шкуры, сорвались крошечные, багровые искры магии — непроизвольные всплески хаотической энергии, вызванные пределом чувств. И тогда волна накрыла меня. Не постепенно, а обвалом. Мощный, продолжительный спазм пронзил все мое существо от макушки до кончиков пальцев ног. Мышцы внутри сжались вокруг него в серии судорожных, сладостных сокращений, выжимая из меня последние остатки контроля. Я кричала, не в силах сдержаться, чувствуя, как по внутренней стороне бедер стекают следы нашей страсти. А вслед за моим пиком пришел его. Он сделал еще несколько резких, глубоких толчков, замер, и я почувствовала горячие всплески его семени на своем животе и нижней части груди. Он замер надо мной, опираясь на дрожащие руки, его грудь тяжело вздымалась. Капли пота падали с его подбородка на мою кожу. —Ну что за красота... — прошептал он, и в его голосе, охрипшем от напряжения, слышалось чистое, безраздельное восхищение. Я, все еще не в силах вымолвить слова, лишь усмехнулась, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя приятную, глубокую усталость во всем теле. Я посмотрела вниз, на свой живот, покрытый липкими, белыми следами его наслаждения. — Вытирай давай, красавчик, — выдохнула я, и голос мой был хриплым, но в нем звучала легкая, довольная усталость. Астарион тихо рассмеялся — низко, искренне. Он потянулся куда-то в темноту, достал мягкий, прохладный кусок ткани — похоже, часть его же собственной одежды — и нежно, почти с почтением начал протирать мой живот, грудь, смывая с моей кожи следы нашей страсти. Его движения были удивительно аккуратными, заботливыми. Когда с этим было покончено, он отшвырнул ткань в сторону и лег рядом со мной на шкуры. Не спрашивая, не говоря ни слова, он обвил меня рукой и притянул к себе, устроив так, чтобы моя спина плотно прилегала к его груди, а моя голова покоилась на его плече. Его тело, все еще прохладное, было идеальным контрастом моей разгоряченной коже. Он накрыл нас обоих краем тонкого, но мягкого одеяла, и в шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим ровным, постепенно замедляющимся дыханием и далеким стрекотом цикад снаружи. В его объятиях, пахнущих вином, кожей и им, не было места ни богиням, ни паразитам, ни завтрашним битвам. Была только эта хрупкая, невероятная передышка и странное, незнакомое чувство принадлежности, которое, против всякой логики, не вызывало у меня желания бежать. Я лежала, повернувшись к нему лицом, чувствуя под щекой прохладную, твердую плоскость его плеча. Его дыхание было ровным, а сердце под моим ухом билось с редкой, спокойной мерностью — не как у живого, но и не как у нежити. Это был свой, особый ритм. Он наклонился, и его губы коснулись моего лба в легком, почти мимолетном поцелуе. Затем, не меняя положения, его бархатный, отточенный голос прошептал прямо над моим ухом, и в нем снова зазвучала знакомая, ехидная нотка: — Ты же говорила, что этого больше не повторится? Я не стала отстраняться. Наоборот, я прижалась к нему чуть ближе, чувствуя, как его рука лежит у меня на талии, тяжелая и уверенная. —Говорила, — просто подтвердила я, и в моем голосе не было ни сожаления, ни оправданий. Он усмехнулся, и его грудь под моей щекой слегка вздрогнула. —Так значит, тебе нельзя верить? — Можно, — парировала я, не открывая глаз. — Так значит, когда ты говоришь «не будет», значит «будет»? — он продолжал играть, его пальцы начали медленно вырисовывать круги на моей коже ниже талии. — Как мне тебя понять, милая? Или просто всегда вести за собой и раздевать, чтобы не гадать? Я подняла на него взгляд. Его янтарные глаза в полумраке светились не насмешкой, а чем-то другим — азартом охотника, поймавшего дичь, но уже планирующего следующую облаву. —А ты пробуй, — выдохнула я, и мои губы растянулись в медленной, вызывающей улыбке. — Тогда и узнаешь. Как видишь, получается пока... только у тебя. Он ухмыльнулся, и его рука скользнула ниже, обхватив мое бедро, пальцы впились в плоть с намеком на силу. —«Пока»? — повторил он, и в его тоне прозвучала легкая, но отчетливая угроза. — Думаешь, я не перережу кому-нибудь глотку, кто захочет тебя? Я не испугалась. Наоборот, что-то внутри ответило на эту дикую, собственническую ноту тем же. Я провела рукой по его груди, ногти слегка царапнули прохладную кожу, оставляя бледные полоски. —Хотеть-то может кто угодно, — прошептала я. — Но получат ли... это вопрос. Он сжал мое бедро, и легкий, предупреждающий щипок заставил меня вздрогнуть. —Дразнишь сейчас? — его голос стал низким, интимным. — Плохой ход, дорогуша. Я усмехнулась, не в силах скрыть странное, почти детское удовольствие от этой игры, и уткнулась носом в впадину его ключицы, вдыхая его запах — вина, ночи, кожи и чего-то неуловимого, что было только им. Он, в ответ, потянул край мягкого одеяла повыше, укутывая нас обоих в теплое кокон, отсекая прохладу ночи и остальной мир. — Останешься здесь, — произнес он уже без вопроса, заявляя факт, — или проводить тебя к себе? Но ответа не последовало. Вернее, последовал, но не словесный. Мое дыхание, уже ровное и глубокое, стало еще медленнее. Мышцы, еще секунду назад игриво напряженные, полностью расслабились в его объятиях. Из моих губ вырвался тихий, беззаботный сопящий звук — тот самый, что бывает у глубоко спящих. Усталость от битв, вина, страсти и это неожиданное, хрупкое ощущение безопасности свалили меня, как подкошенную. Астарион замер на мгновение, слушая. Затем его губы, почти невидимо в темноте, тронула странная, нехарактерная улыбка — не насмешливая, не торжествующая, а скорее... удивленная и в чем-то удовлетворенная. Он осторожно поправил одеяло вокруг моих плеч, его движение было почти нежным. Он не стал будить, не стал дразнить дальше. Он просто остался лежать, прижимая к себе мою спящую форму, его взгляд, задумчивый и непроницаемый, был устремлен в темноту шатра, где танцевали лишь отблески умирающего светильника. Внезапная тишина и тяжесть моего тела на его плече были для него таким же неожиданным трофеем, как и все остальное в эту ночь