Глава четвертая

Я указываю на отражение в зеркале. Вид, надо признать, необычный: я совершенно голый, а вокруг меня суетятся три молодые женщины. Это странно, словно смотрю на кого-то другого, будто в зеркале может быть почти любой юноша на свете. Вот бы. — Калла, — говорю я и направляю палец на девушку, которая накручивает мои влажные волосы на горячую металлическую палочку. Она самая яркая и легко запоминающаяся: фиолетовые волосы и ресницы будто подсвечены неоновым светом. — Джулия, — продолжаю я, указывая на самую старшую из женщин, сейчас она дует на ногти другой моей руки. — И… Антония. — Она самая младшая из них. Взгляни на неё — и под какими-то другими обстоятельствами я бы несомненно очень заинтересовался: розовые хвостики, огромные золотистые глаза. Но сейчас она выщипывает лишние волоски на моём теле, так что нынешняя симпатия у нас односторонняя. — Правильно, — говорит Джулия своим особенным Капитолийским акцентом, у которого любая фраза на конце поднимается вверх, будто каждое предложение это вопрос. Но она не встречается со мной взглядом, и я хмурюсь, глядя в зеркало, чувствуя себя таким же незначительным, каким чувствовал себя с первой секунды, когда они на меня набросились: намыливали тремя разными скрабами, дважды мыли голову, потом обмазывали какими-то сладко пахнущими кремами, параллельно жалуясь друг другу, что им снова «достался Дистрикт 12», потому что стилисты, с которыми они работают, «такие уж странные». Я вздрагиваю от собственных мыслей, когда Джулия оборачивает полотенце вокруг моей талии, а Антония рывком выпрямляется и берёт меня за подбородок, поворачивая голову то влево, то вправо, почти так же, как пару часов назад делал Хеймитч в поезде. — А если серьгу? Как думаете… особенно с такой причёской… может, это добавило бы…? — бормочет она. — Порша сказала никаких изменений, — жёстко отвечает Джулия, и я почти вздыхаю с облегчением. — По-моему, с волосами всё, — говорит Калла. — Как вам? Теперь я уже понимаю, что моё мнение здесь никому не нужно, поэтому просто смотрю на своё отражение с мрачной покорностью, пока они все изучают мою голову. У меня густые волосы, от природы завивающиеся над лбом волной. Эта волна теперь превратилась в нелепый каскад жёлтых завитков. Калла снова запускает пальцы в эту конструкцию и чуть-чуть распрямляет локоны. — Готово, — говорит Джулия. — Да, — соглашается Антония, и Калла тут же обрызгивает мою голову каким-то аэрозолем. Пахнет чем-то воспламеняющимся, глаза начинают щипать. Когда девушки отворачиваются и начинают складывать инструменты, я украдкой трогаю волосы — на ощупь они странные, жёсткие, словно хрустят. Я заставляю себя дышать ровно. Вся эта «процедура красоты» неприятна, как и говорил Хеймитч, но я не представлял, что именно он имел в виду. Вот здесь и начинается то, что делает Капитолий. Процесс, с которого они начинают счищать тебя до самого основания, стирать твою собственную личность. Меня готовят к параду открытия — той самой церемонии, где трибуны парами представляют Президенту и всему Панему в костюмах, отображающих их Дистрикт. Значит, сегодня на мне будет что-то связанное с углём — нашей отраслью. Что ко мне лично почти не имеет отношения. Всё, чем я действительно являюсь — мальчишкой, что рисует в блокнотах, украшает торты и наблюдает, как оголодавшая девушка ест хлеб — будет принесено в жертву ритуалу Игр. Я никогда прежде не видел себя вот так полностью, целиком, в зеркале в полный рост и чувствую, что уже никогда не увижу снова. Как только на мне появится костюм, я стану трибутом. До самой смерти. — Ладно, Пит, жди здесь, — говорит Калла. — Мы позовём Поршу. Порша — мой стилист. Человек, которому поручено «преобразить» меня. Интересно, во что именно — хотя бы для сегодняшнего парада. Традиционно трибуны Дистрикта 12 выступают в костюмах шахтёров: мешковатых, нелепо обтягивающих — ни один вариант ни разу не выглядел удачно, скорее даже сам себе вредил, если считать, что всё это делается ради спонсоров. Некоторые ленивые (или с крайне сомнительным вкусом) стилисты в прошлые годы вообще отказывались от костюмов и выпускали наших трибутов… полностью голыми. Учитывая, что моя команда подготовки сегодня проделала со мной… я немного нервничаю. Я уже поддался искушению и начал грызть идеально отполированные ногти, когда Порша входит в комнату, мягко ступая по половицам. Невысокая женщина лет двадцати с небольшим, может чуть за тридцать. У неё тёмная гладкая кожа, ярко-жёлтое каре. Макияжа минимум: лёгкие голубые тени, коралловая помада. На ней бирюзовые лосины и тонкая серая туника на одно плечо. Она одновременно изящна и уверена в себе. — Пит? — спрашивает она тихим голосом. — Привет. — Порша. — Она протягивает руку, и я бережно её пожимаю, отчаянно следя, чтобы полотенце на бёдрах не съехало. Она мягко улыбается и показывает на стул позади меня, где лежит серая накидка. — Надень. Чтобы не мёрзнуть. Порша выводит меня из «комнаты красоты» в лаунж с огромными окнами во всю стену. Мы садимся напротив друг друга в мягкие кресла, и она несколько секунд рассматривает меня. — Ваш наставник — он рассказывал о том, как важно привлечь спонсоров, произвести впечатление? — Я киваю. — Мой партнёр, Цинна, стилист Китнисс. Мы будем работать над вашим образом вместе. У нас есть обязательная тема — уголь. Но в этом году мы хотим подойти к ней… менее буквально. Я щурюсь, пытаясь представить хоть что-то, но ничего не приходит в голову. Уголь есть уголь, он чёрный и скучный. Как это можно превратить во что-то интересное? Но это её работа, не моя. Она улыбается удивительно искренне, что даже немного дезориентирует. Сложно отвечать раздражением на доброту, а именно раздражение — моё настоящее чувство. «Странная», так называла её моя подготовительная группа. Это они имели в виду? — Мне нужно снять пару мерок для финального подгона. А потом у нас будет пара свободных часов. Ты голоден? Да. Я умираю с голоду, ведь завтрак я почти пропустил. И всё же немного неловко: только что снова пришлось раздеться, чтобы она измерила мою грудь, бёдра… и теперь мы сидим, едим вместе. Но за обедом Порша умудряется полностью меня расслабить. Она спрашивает о школе, о том, чем я занимаюсь дома, что люблю есть, чем увлекаюсь. Не успеваю задуматься и уже рассказываю ей почти всё: борьбу, выпечку, рисунки. Последнее особенно её интересует: как дизайнер, она тоже работает со скетчами и обещает в течение недели показать мне свой блокнот. К концу разговора я прямо ошеломлён. Капитолий отправляет нас сюда, в Голодные игры, как будто мы здесь боевые собаки. Они болеют за нашу смерть, они ставят деньги на наши жизни. Я не ожидал… человечности. И хоть мне лично легче, меня это глубоко тревожит. Как может в одном человеке уживаться и дружелюбие, и жажда крови? Последний её вопрос: — У тебя есть девушка? Я отворачиваюсь к окну, пряча румянец. Вид потрясающий: я видел его по телевизору, но вживую всё в разы… острее. Мы высоко в здании, которое называется Центр Подготовки, и оно стоит внизу огромного проспекта, ведущего к Центру Города. Прямо по линии проспекта видна Резиденция Президента. Странно быть так близко. — Нет, — коротко отвечаю я. Она не спрашивает дальше. После обеда у меня около часа свободного времени в зоне Порши, и я подхожу к её рабочему столу. Там наброски, кусочки ткани. И судя по рисункам… её сейчас явно занимает тема огня. Наконец появляется моя подготовительная команда: меня одевают в простой чёрный комбинезон и чёрные ботинки. Ну… по крайней мере, это не уголь в буквальном смысле. И я не голый. Правда, сомневаюсь, что произведу какое-то впечатление. Но тут входит Порша, держа яркий плащ из нитей красного, оранжевого и жёлтого цветов. Она завязывает его у меня на шее. Потом такой же повязкой охватывает лоб. Огонь, думаю я. Когда мы поедем, плащ и повязка будут развеваться, выглядя как языки пламени. Но Порша ещё не закончила. — Пит, мне нужно, чтобы ты доверился мне. Этот плащ… будет гореть во парада. — Что?! — Пламя синтетическое. Оно не сожжёт ткань, и тебя не обожжёт. Это будет выглядеть как настоящий огонь, но вреда не причинит. Мне бы хотелось, чтобы последняя фраза звучала чуть увереннее. Ну что ж, так уж «не привлекать внимание» не получится. Но возражать некогда. Порша ведёт нас в коридор, где уже стоят Китнисс в таком же костюме и какой-то молодой мужчина и её команда. Все мы вместе садимся в лифт и едем вниз, в стойла, где стоят колесницы и лошади для парада. Пока лифт опускается, все вокруг болтают, кроме меня и Китнисс. Мы просто смотрим друг на друга. И впервые в её лице появляется трещина — будто она с трудом удерживает свою привычную непроницаемость. Или это я вижу собственное состояние, отражённое в её глазах. Нас подводят к колеснице, к которой уже запряжены четыре чёрные лошади. Они обучены параду, нам ничего делать не придётся, но сила, ощущаемая в их движениях, пугает. Порша и Цинна отходят назад, чтобы посмотреть на нас издалека, и в этот момент Китнисс склоняется ко мне: — Как тебе огонь? — шепчет она. Я заставляю себя пошутить: — Если что, сорвёшь мой плащ, а я твой. — Идёт. — Она выпрямляется, и я рассматриваю её. Тёмные волосы заплетены в хитрую косу, макияжа почти нет, только лёгкий акцент на глазах и губах. На фоне строгого чёрного комбинезона плащ и повязка выглядят… дешёвыми. Но в движении, в пламени, всё это будет иначе. Она оглядывается. — Мы пообещали Хеймитчу делать всё, что скажут стилисты, но сомневаюсь, что он предполагал такое. Я оглядываю стойло, людей, других трибутов. — Где он, кстати? Разве не должен нас от таких вещей защищать? Уголок её губ поднимается. — С тем количеством алкоголя, что у него в крови… думаю, ему лучше держаться подальше от открытого огня. Я громко смеюсь,это невероятное облегчение, как будто весь сегодняшний абсурд и напряжение наконец лопнули. И она... она правда смешная. Я не видел такую Китнисс в школе. Да и какое там, это вообще наш самый длинный разговор за всю жизнь. И в каких обстоятельствах. Но радость долго не держится. За стенами стойла раздаётся гимн Панема, двери разъезжаются и перед нами открывается проспект, заполненный толпами под серым вечерним светом. Колесница Дистрикта 1 выезжает первой: я успеваю увидеть блеск их костюмов. Потом Дистрикт 2: Катон и Мирта, как я помню по ролику Жатвы, в серых туниках. Затем Дистрикт 3, и так далее… Когда колесница Дистрикта 11 трогается, Цинна появляется рядом с огненным факелом, прыгает к нам и подносит огонь к плащу Китнисс. Он вспыхивает мгновенно, заструившись собственным огненным ветром. Я смотрю, заворожённый: пламя танцует по нитям, но ткань не горит. Мой плащ поджигают следом. Цинна улыбается: — Работает. — Он поджигает наши повязки, говорит Китнисс последние слова напутствия — и спрыгивает вниз как раз в тот момент, когда наши лошади получают сигнал и трогаются. Он что-то кричит нам вслед, и Китнисс поворачивается ко мне: — Что он сказал? И я едва не задыхаюсь. В огне, с волосами и лицом, подсвеченными этим светом, Китнисс меняется. Её глаза темнеют, кожа светится. В макияже есть какой-то блеск, теперь она искрится при каждом движении. — Кажется… он сказал держаться за руки, — выдыхаю я и хватаю её ладонь. Она тёплая, нежная. Я смотрю на Цинну, а онв ответ показывает большой палец. И наша колесница выезжает на проспект. Поначалу это оглушающе ощущать на себе взгляд бешеной, визжащей толпы. По телевизору обычно показывают только крупные планы трибунов, пока комментаторы обсуждают, насколько удачно костюм передаёт суть Дистрикта. Так мы впервые узнаём имена участников. Но я никогда не видел… так: смотреть снизу вверх, сквозь прожектора, на бесконечные ряды лиц. И шум, будто пронзительная весенняя гроза. Но вскоре всё это тонет где-то далеко. На огромных экранах по сторонам проспекта, тех самых, с которых нас смотрят люди дома, появляются наши крупные планы. Я таращусь, не узнавая самого себя… но думаю сейчас не о себе. Как и толпа, я не могу оторвать взгляда от неё. Потому что все не могут. К середине проспекта они уже скандируют её имя. Возможно, моё тоже — я будто иногда улавливаю его среди криков — но в основном это она. И неудивительно: она завораживает. Все странные, глубокие, непонятные детали её: приподнятый подбородок, смена настроений в глазах, стали настоящим топливом для этого огня. Её собственный свет сильнее костюма. И по мере того как толпа разогревается от неё, она разогревается от толпы. Машет, улыбается, приоткрывает губы в искреннем изумлении от их восторга. В нас летят розы: розовые, фиолетовые, жёлтые, красные. Она ловит одну и… отправляет толпе воздушный поцелуй. Не знаю, стратегия ли это, или её просто унесло моментом, но выглядит это естественно. Пламенная энергия толпы проходит через неё, и она возвращает её. Странно, что это проявляется здесь, так далеко от дома, перед этими отвратительными незнакомцами, но очень вовремя. Не только как стратегия. Она — как живая пощёчина Капитолию. Как будто Эффи считает себя такой в нашем Дистрикте, но вот оно, настоящее. Они ожидали скучного, а получили взрыв. Заказали беспомощность, а в ответ получили силу. Будто Порша и Цинна копнули землю в поисках угля… а нашли живое пламя. Когда мы достигаем Главной площади в конце проспекта, мы подъезжаем к остальным колесницам, которые кружат вокруг кольца зданий, включая Резиденцию Президента. Люди в окнах высовываются, глядя на нас, но шум уже меньше, и я ощущаю, как энергия медленно уходит из тела Китнисс, я прям чувствую это физически. Она смотрит на наши сцепленные руки, будто только сейчас вспомнив, что я здесь, и пытается освободиться, но я сжимаю крепче. — Не отпускай меня. Я могу свалиться с колесницы. — Хорошо. Дальше всё для меня в тумане. Президент Сноу поднимается на помост и произносит свою обычную речь. Где-то играет гимн. Но произошло сегодня нечто куда большее, чем даже Игры. И я пытаюсь осознать это. Дело не только в том, что я всегда… в каком-то смысле… восхищался этой девушкой. И не в том, как она и толпа отозвались друг на друга. А в том, что она стала чем-то большим, чем просто жительница Шлака, больше, чем трибун Дистрикта 12, может даже больше, чем весь Панем. Она — как стихия, дух всех нас. Какими мы могли бы быть, пока жадность и мелочность не перемололи нас в этот пепел. И я думаю: она должна выиграть. Для меня, для них, для всех. И если даже я, трибут, которому, возможно, придётся умереть, чтобы это случилось, пришёл к такому выводу… насколько же сильнее это почувствовали те, наверху? Колесница делает последний круг и останавливается у одного из зданий кольца — Центра Тренировок. Цинна и Порша помогают нам спуститься, а я всё ещё держу её за руку, и Порша тушит огонь. Но лице Китнисс ещё долго остаётся озарённым изнутри. Наконец мы разжимаем пальцы, и я разминаю сведённую кисть. Я смотрю на неё, пытаясь понять всё, что почувствовал там, на колеснице. Сейчас это кажется глупым, вокруг лишь обычный шёпот наставников и стилистов вместо ревущей толпы. Может, у меня слишком буйная фантазия. И всё же… — Спасибо, что держала меня, — говорю я. — Я немного дрожал. — Думаю, никто не заметил. Я улыбаюсь. — Никто не заметил ничего, кроме тебя. Тебе стоит носить огонь почаще — он тебе идёт. Это, по крайней мере, чистая правда. Она краснеет и смотрит на меня с какой-то недоуменной мягкостью. Потом внезапно наклоняется, встаёт на цыпочки и целует меня в щёку.