Может и спасается?

      Весна всегда пахла легким привкусом свободы и ликованием души, рассветами и желанием жить. Она смотрела на него, и в душе будто разжигался теплый-теплый костер с отлетающими от огня, медленно тлеющими искрами. Такой костер, при помощи которого обычно греешь руки в морозный день, у которого летом поешь песни под гитару и жаришь маленькие колбаски. Костер, кажется, согревающий саму эту душу.       Она так часто думала о нем в ключе «боже, он мой луч солнца». Её зрачки, наверное, расширялись на всю окружность радужек глаз, а улыбка не сходила с лица.       Они учились любить, учились слушать, учились говорить, учились чувствовать друг друга заново. Их история была тяжелой. Неимоверно тяжелой – так будет точнее. В чем сложность? Вопрос вполне справедливый.       Что сложного в том, чтобы просто делить одно счастье на двоих? Что сложного в том, чтобы не ранить друг друга? Что сложно – скажете вы – в том, чтобы просыпаться по утрам вместе и утопать в объятиях?       – Я пока сам не понял, Грейнджер, - последнее слово отдается тугим эхом в висках. – Ты много думаешь, ты слишком много думаешь, умная девочка Грейнджер, - голос повышается.       Его лицо напряглось, скорчилось и отразило внутреннее недоумение. Слезы сами стали маленькими крупинками падать на ночнушку Гермионы. Такую бабушкину сорочку, которая была в обиходе лет сорок назад. Тонкие пальцы маленькой ручки то и дело подбирали каждую падающую слезинку, очень торопясь, будто от скорости зависит предотвращение плача. Хнычет, жмет ладошки в кулак, прикладывает к закрытым векам и давит. Давит с силой. Требует здесь и сейчас «хватит, хватит, хватит – стоп, приди в норму сейчас же, Гермиона Грейнджер!!».       Они не заладили почти сразу с того момента, как начались их отношения, и каждый из них знал об этом. Трудно было не заметить, когда один хотел боли другого сильнее, чем самый страшный враг. Им много раз говорили о том, что такое не спасается, что от такого, как правило, надо бежать. И они оба, не будучи глупцами, сами понимали это. Просто, на удивление, они оба в этом нуждались. Это нездоровое подобие любви засело в них так глубоко, с корнями, выдернешь – и обоих отржет от возможности дышать. Резко, медленно – не важно, как только последний корешок покинет место прорастания – воздух перестанет поступать.        И если бы у них спросили, на чем держится это строение? Драко, не колеблясь, произнес бы что-то вроде «верность».       Спроси его о том, скольких женщин он представлял рядом с собой, он усмехнется, хмыкнет пару раз и вопросительно посмотрит мол «а скольких надо?». Её одну. Вот вам и ответ. В гневе, в радости, в слезах, в нежности, в страсти, в любви – везде её. Царапающей ему от злости руки – её. Ненавидящей его – её. А следом – просыпающейся с ним рядом солнечным утром – тоже её.       Вас могло смутить его поведение, но живет он с мыслью, что она всегда, везде и уже в нем укоренилась. Она – часть его.       - Мне пора, - опять спешит сбежать.       - Тебе всегда пора, - её голос чуть охрип. Она пытается сдавить эмоции и показать гнева, она старается быть доброй.       - У меня есть работа, Грейнджер, - злится. «А еще у меня есть ты» проносится в его голове стремглав после последних слов.       Вернись на пару месяцев назад, и она бы тотчас же начала кричать, задираясь и произнося все, что первое придет ей в голову. Он бы на это замолчал, спрятался в себе и после её монолога выдал что-то вроде «боже опять тонна слов». Они часто воевали. И каждый за одну и ту же цель – за них, только почему-то друг с другом, а не против преград.       Минута тишины, и они оба в недоумении. Разойдутся не попрощавшись?       Гермиона вдруг тянет ладошки, вдруг приглашает к себе, вдруг излучает не злость. И он идет навстречу. С его души падает ноша. Он обхватывает миниатюрную талию, сжимает так сильно, как только может. На её ночнушке теперь не только ей слезы.       Окно открыто настежь. Солнышко играючи проникает в комнату, запускает пляшущие лучики, чуть-чуть припекает, и на небольшом диване, где расстелена белая простынь в горошек, та самая, на которой спишь у бабушки в деревне, остается теплый след.       Гермиона сидит в позе лотоса, волосы растрепаны, лицо чуть опухло от сна, и тут он спускается вниз, кладет голову на её колени и руками сжимает бедра. Она смеется, спрашивает, что он делает. А он и сам не знает, не понимает, в чем дело.       - Хочу, чтобы мне стало спокойнее, - молвит он и направляет её руки блуждать меж его волос.       Может, это что-то нездоровое и лечится? Может и спасается?