Глава 15

Дом Байерсов поглотил их, как утроба кита: израненных, испачканных кровью и адреналиновой пеной. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим железом, антисептиком и страхом. Последующие часы слились в один большой кошмарный калейдоскоп приглушённых стонов, резких команд и звона посуды. Джойс грела воду снова и снова, будто кипяток мог смыть весь ужас этого дня. Стива оттеснили. Он стоял, вжавшись в косяк двери в гостиную, и смотрел, как руки других: мозолистые, огромные Хоппера, дрожащие, но точные руки Джойс, осторожно, но без церемоний разрезали на Аделине одежду, обнажая ужасающую рваную рану на её боку. Он видел синеватый оттенок её кожи, багровые, неровные края разрыва. Благо, тех паразитов, что обычно передаются через раны от Морглов, нет. Ее силы смогли в первые секунды вытеснить их. Его собственное нутро сжималось в тугой, болезненный узел при виде её состояния. Он был бесполезен. Снова. Его бита, его кулаки всё это оказалось бессильным против тихой, методичной работы её тела, пытавшегося залатать само себя. Аделина то теряла сознание, то вновь приходила в себя от приступов боли. В полубреду она шептала что-то невнятное то ли «прости», то ли «Иеремия». Было сложно разобрать. Каждый ее стон, каждый сдавленный вдох отзывались в Харрингтоне физическим ударом где-то под рёбрами. Потом приехали остальные, ворвавшиеся в дом вихрем тревоги и деловитости. Дастин, с глазами, полными научного азарта и человеческого ужаса, немедленно утащил «клетку» с пойманным Морглом в сарай, под присмотр мрачного, как громовая туча, Хоппера. Нэнси и Джонатан, не теряя времени, организовали периметр, проверяя замки на окнах и двери с сосредоточенностью солдат после боя. Их молчаливая слаженность была живым укором его собственному бездействию. Робин совала всем в руки кружки с чаем, который никто не мог проглотить; её пальцы были ледяными, когда она на секунду коснулась его руки, пытаясь передать хоть каплю поддержки. Стив так и не сдвинулся с места. Он был стражем у порога, наблюдая, как жизнь медленно, мучительно возвращается в тело Аделины. Её регенерация, наконец-то подпитанная покоем, начала свою кропотливую работу. Рана перестала сочиться, её края начали потихоньку стягиваться, оставляя после себя лишь багровый, воспалённый шрам, похожий на след от молнии. Это было чудо, но Стив смотрел на него с каменным лицом. Цена этого чувствовалась в воздухе: его собственное бессилие, её боль и этот всепоглощающий страх. Его самого никто не трогал. Следы борьбы на его руках, его окровавленная футболка, всё это было лишь частью обстановки, ещё одним элементом хаоса. Пока Аделина была между жизнью и смертью, он был тенью, призраком, застывшим в ожидании приговора. Но когда её дыхание наконец выровнялось, на лбу выступила испарина не исцеления, а просто глубокого, истощающего сна, к нему подошла Джойс. Её лицо было серым от усталости, но в глазах светилась твёрдая, материнская решимость. — Стив, — тихо сказала она, положив руку ему на плечо. Её прикосновение было тёплым и безмерно тяжёлым. — Всё. Самое страшное позади. Она будет спать. И тебе тоже нужно. Иди домой, прими душ и отдохни. Он хотел возразить. Хотел рычать, что не уйдёт, что будет стоять здесь, пока она не откроет глаза и не посмотрит на него. Но в глазах Байерс старшей он увидел не просьбу, а приказ, подкреплённый такой же всепоглощающей усталостью, как и его собственная. Он молча, безвольно кивнул, не в силах сопротивляться. Перед уходом он подошёл к дивану. На мгновение его рука повисла в воздухе, а затем, с невероятной осторожностью, коснулась тыльной стороной пальцев её щеки. Кожа была тёплой. Живой. Он вдохнул этот простой факт, как глоток свежего воздуха после долгой пробежки. Стив развернулся и вышел, не оглядываясь. Ему казалось, что если он обернётся, то не сможет заставить себя уйти, и тогда та хрупкая ниточка самообладания, что ещё держала его, лопнет окончательно. *** Сон не приходил. Харрингтон стоял под ледяными струями душа, пока вода не стала розовой от запёкшейся крови, а потом прозрачной. Он смотрел на свои побелевшие, сморщенные пальцы и всё ещё видел на них её кровь, чувствовал её липкость. Он лёг на кровать, но матрас казался раскалённым. Перед глазами стояла одна и та же картина: её силуэт, такой крохотный и нежный, валялся в луже собственной крови. На следующее утро он не просто проснулся, а подскочил на кровати, потому что боялся проспать. За ночь он вскакивал несколько раз, ему снился один и тот же проклятый кошмар, что он не успел спасти Аделину. Стив механически принял душ, оделся и выехал. Когда тот вернулся в дом Байерсов, застал там ту же картину, только свет теперь был утренним, резким и беспощадным, выхватывающим каждую пылинку, каждую засохшую каплю на полу. Аделина уже сидела в гостиной, прислонившись к груде подушек, которые натаскала Джойс. Она была смертельно бледна, под глазами залегла густая, фиолетовая тень, но в её взгляде читалась привычная уже, отполированная годами выживания, упрямая решимость. Она пила чай, который держала двумя руками, чтобы не тряслись, и Стив видел, как напряжены её пальцы. Их взгляды встретились через всю комнату. Короткий, ёмкий, как удар током. В её глазах он прочитал благодарность и... что-то ещё, что-то тяжёлое и невысказанное, может быть, стыд за свою слабость. В своём он позволил увидеть всё: и ярость, и страх, и ту холодную, чёрную пропасть, в которую он заглянул, держа её на руках в тот вечер. Вскоре собрались все остальные, заполнив гостиную тяжёлым, тревожным присутствием. Дастин, не спавший всю ночь, с горящими лихорадочным блеском глазами, докладывал о первичных наблюдениях за пойманным Морглом. Он сыпал терминами: «энергетический вампиризм», «нейросетевая структура», «искусственные протоколы». — Это не просто звери! — восторженно и ужасающе заключил он, размахивая руками. — С таким мы ещё не сталкивались! Это удивительно и ужасно одновременно. Аделина слушала, кивая, задавая тихие, но точные вопросы, вставляя реплики, основанные на своих «ощущениях». Она играла свою роль, роль ценного актива, «сенсора». Стив молчал. Он сидел напротив, откинувшись на спинку кресла, и всё его существо было сосредоточено на ней. На том, как она чуть заметно покачивается, как её пальцы впиваются в колени, чтобы скрыть слабость, как тень боли пробегает по её лицу, когда она неосторожно меняет позу. Как она из последних сил, ценою собственного истощения, играет роль «исправного инструмента» в этой бесконечной войне. И чем дольше это длилось, тем больше в нём закипало. Эта ярость была тихой, глухой, похожей на вулкан перед извержением. Она копилась с той самой секунды, как он увидел её лежащей в луже её же крови. С каждой её улыбкой, адресованной кому-то другому, с каждым её кивком, каждая капля его страха и бессилия превращалась в раскалённую лаву. Наконец, совещание подошло к концу. Планы были обсуждены, дежурства распределены. Все начали расходиться, уставшие, но хоть как-то ориентированные в новом кошмаре. Робин бросила на Стива долгий, многозначительный взгляд, прежде чем увести с собой Дастина. Хоппер что-то бубнил Джойс на кухне, откуда доносились обрывки фразы: «...позвоню Мюррею, нужно копать глубже...и я подумаю куда деть эту тварь» В гостиной остались только они двое. Тишина, которая раньше была наполнена голосами, теперь стала громкой и невыносимой. Аделина сделала движение, чтобы встать, чтобы, наверное, пойти к себе, и её тело внезапно качнулось, предав свою хозяйку. Она резко схватилась за спинку стула так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Эй, — его голос прозвучал резко, как щелчок кнута, разрывая тишину. Она вздрогнула и выпрямилась, пытаясь принять вид полного контроля, от которого у Стива свело скулы. — Всё в порядке. Просто закружилась голова. Сейчас пройдёт. — Голова, — он медленно, словно на пружинах, поднялся с кресла. Его движения были плавными и опасными, как у хищника, загнавшего добычу в угол. — Аделина, ты еле держишься на ногах. Ты чуть не умерла вчера. Твоё тело ещё не знает, живое оно или нет. — Но не умерла ведь, — она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк. Огонёк того самого спора, той самой стены, что они возвели между собой. — Мы поймали одного из них. Мы получили ценную информацию. Цель оправдывает... — Не говори мне сейчас про цели! — он взорвался. Это был не крик. Это был низкий, сдавленный, рычащий звук, вырвавшийся из самой глубины его существа, полный такой неподдельной, сырой агонии, что Паркер отшатнулась, наткнувшись на диван позади себя. Он сделал шаг вперёд, загораживая ей путь к отступлению. Его лицо исказила гримаса боли и гнева, в его глазах стояли слёзы, которые он отказывался проливать. — Ты думаешь, это легко?! — он почти выплюнул эти слова, его дыхание стало частым и прерывистым. — Смотреть, как ты снова и снова лезешь в самое пекло, подставляешь себя под удар?! Знать, что в любой момент всё может кончиться, я опоздаю на секунду, и в следующий раз моих рук не хватит, чтобы собрать тебя по кускам?! — Стив, я знаю, как это выглядит со стороны, но мы все... — Знаешь?! — он перебил её, его голос сорвался на высоте, став почти детским, надтреснутым от отчаяния и ярости. — Нихуя ты не знаешь, Паркер! Я схожу с ума за тебя, дура! Но не могу давить или запрещать тебе что-то! Потому что не хочу быть таким же мудаком, как и те, кто причинял тебе боль раньше! Но я не могу больше смотреть на то, как ты из раза в раз пытаешься лезть на рожон. И ставить себя под угрозу смерти! Он замолчал, тяжело дыша, смотря на неё широко раскрытыми, почти безумными глазами, будто и сам не веря, что высказал это вслух. Воздух в комнате застыл, стал густым и тяжёлым, как сироп. — Потому что... — его голос стал тише, хриплым, но от этого каждое слово било точно в цель, ранило и обнажало, — ...потому что ты мне небезразлична. Не... не как друг. Он сделал паузу, переводя дух, и закончил уже почти шёпотом, полным ошеломлённого, выстраданного признания, от которого у Аделины перехватило дыхание: — Ни хрена не как друг. Они замерли, смотря друг на друга через внезапно сгустившуюся между ними вселенную. Слова не растаяли в воздухе. Они, наоборот, повисли, как тяжелый, невидимый гонг, чьи вибрации сотрясали всё вокруг, переписывая реальность по новой. Вся его броня, напускная крутость, эта вычурная история Стива Харрингтона, короля школы, дамского угодника, всё это лежало у её ног, поверженное, сломленное простым и страшным признанием в своей фундаментальной нехватке. Он стоял перед ней не защитником, не героем. Уязвимым до костей. И в этом обнажении была своя дикая, первозданная сила. Аделина не сказала ни слова. Не могла. Её собственное упрямство, её гнев, её железная воля, закалённая в лаборатории «Лазарь» всё это растворилось, смылось лавой его хриплого шёпота. Она смотрела на него, а в глазах не было ничего. Ни отвращения, ни страха, ни даже жалости. Был чистый, нефильтрованный шок. Она вдруг увидела в нём отражение собственного ужаса —ужаса потерять. Оказаться недостаточной. Быть неспособной удержать то, что стало важнее воздуха. Он видел, как её зрачки расширяются, как губы чуть приоткрываются, пытаясь вдохнуть, но не находя воздуха. Она была похожа на человека, внезапно выхваченного из тёмной воды на ослепительный свет. Дезориентированная. Парализованная. Её руки, только что цеплявшиеся за спинку стула, безвольно опустились. Весь её каркас, всё её «я — сильная, я — выжившая» дало трещину под тяжестью этой откровенности. И в этот миг Стив понял. Понял не умом, а всем своим израненным, только что обнажённым существом, что совершил акт невероятного эгоизма. Он, требуя, чтобы она приняла его боль, его пустоту, его крик о том, что он в ней нуждается, забыл, что она стоит перед ним, едва склеенная, с телом, которое ещё не верит, что живое. Забыл, что её собственная душа это чертово поле боя, где ещё не убрали трупы. Он взвалил на её хрупкие плечи свой неподъёмный груз. И Паркер, в силу всей своей израненной неопытности, в силу того, что её никогда не учили, что делать с такой сырой, неудобной, требующей любовью, просто не знала, что ответить. Ей нужно было не это. Не его обнажённые нервы. Ей нужна была тишина. Пространство. Воздух, чтобы просто дышать и восстановиться. И тогда случилось самое взрослое и самое мучительное, что он когда-либо делал. Его лицо, искажённое болью и яростью секунду назад, стало пустым. Не холодным, а именно пустым от принятия. Вся энергия, весь пар вышли из него одним тихим выдохом. Он очень медленно, с невероятным усилием, кивнул. Один раз. Коротко. Это был не кивок согласия. Не кивок «я понял тебя». Это был белый флаг. Жест абсолютной капитуляции перед простой истиной: «Ты не можешь дать мне ответ сейчас, а я не имею права его требовать». Потом развернулся. Резко, чтобы не дать себе ни миллисекунды на сомнение и пошёл к выходу. Не потому что испугался или обиделся. Нет. Просто в этот миг его чувства проявились не в том, чтобы остаться и давить, а в том, чтобы уйти. Освободить пространство. Дать ей то, в чём она нуждалась больше всего на свете: покой. Возможность просто быть, не будучи ничьим спасителем, ничьей болью, ничьей неподъёмной ношей. Он вышел, не оглядываясь. Не сказал «отдыхай». Не сказал «выздоравливай», просто ушёл. Потому что иногда самый громкий и самый щедрый жест это тишина. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Аделина осталась стоять посреди комнаты, в кольце внезапно нахлынувшей, оглушительной тишины. Его крик, его пустота, его признание и этот уход, полный такой невыносимой, щемящей чуткости, висели в воздухе тяжелее любого слова. Она медленно опустилась на диван, и только сейчас, в полной тишине, до неё начало доходить, что по лицу бегут слёзы. Почему именно, она не могла понять. Её это злило и нервировало. Она не могла понять, что черт возьми происходит. Все смешалось в один большой клубок. Ей нужно время все осмыслить, все переварить, хотя бы пару часов. А на улице, садясь в «БМВ» и с силой включая зажигание, Стив не чувствовал ни победы, ни поражения. Он чувствовал... пустоту. Странную, звенящую, почти болезненную пустоту, как после долгой, изнурительной лихорадки. Тот тяжеленный, горячий камень, который лежал у него на груди, давил на рёбра и не давал вздохнуть, наконец исчез. Он его вырвал и оставил там, в гостиной, у её ног. Руки на руле слегка дрожали. Двигатель рычал на холостых, а он просто сидел, уставившись в точку на потрескавшемся виниле приборной панели. В голове не было мыслей. Только эхо его собственного голоса, сорвавшегося на крик, и её безмолвного, шокированного взгляда. Он это сделал. Он, Стив Харрингтон, который годами достраивал из бравады и ухмылок непробиваемую стену, только что разобрал её кирпичик за кирпичиком и показал ей ту сырую, некрасивую, уязвимую кладку, что была под ней. Показал свою самую страшную правду: что он нуждается и боится. Что он не всесильный защитник, а просто парень, которого до смерти пугает потерять того, кто ему действительно дорог. И теперь, когда стены не было, его обдувал ледяной, чужой ветер. Было страшно. Было голо. Но было и... легко. Чёрт возьми, было легко. Как будто он годами тащил на спине рюкзак с булыжниками и только сейчас сбросил его на землю. Он медленно выдохнул, и этот выдох был похож на первый настоящий вдох за последние несколько лет. В груди не щемило. Она просто... была пустой. Готовой принять что-то новое. Или остаться пустой, если так будет нужно. Он не знал, что будет дальше. Не знал, что она скажет, когда они увидятся снова. Но знал одно: он больше не должен был притворяться. Не должен был играть роль. Самый страшный монстр был выпущен на волю, и мир не рухнул. Он просто сидел здесь, в своей машине, живой, дышащий и наконец-то, до мурашек, честный. Стив тронул с места, и «БМВ» плавно покатилась по пустынной утренней улице. Впервые за долгое время он ехал, не сжимая руль в белой от напряжения хватке. Просто вёл машину и смотрел вперёд. *** Комната Макс была убежищем и клеткой одновременно. Вечернее солнце пробивалось сквозь полузакрытые жалюзи, рисуя на стене длинные золотые полосы, которые дрожали от каждого проезжающего за окном автомобиля. Пылинки танцевали в лучах света, словно ожившие частички тревоги, витавшей в воздухе. Макс сидела, скрестив ноги, на кровати, бездумно листая комикс. Картинки мелькали перед глазами, не оставляя в сознании ни следа, лишь вспышки цвета, которые не могли затмить более яркие и страшные образы в ее памяти. Пальцы сами искали привычное движение, она теребила край браслета, подаренного Лукасом, туго натягивая резинку на запястье. Щелчок. Легкая боль. Реальность. Дверь скрипнула с той самой знакомой нотой, которую она научилась узнавать еще год назад. Не решаясь войти полностью, Лукас застыл в проеме, его силуэт отбрасывал длинную тень на ковер. В руках он сжимал две банки Sprite, капли конденсата стекали по алюминию, как слезы. — Принес тебе... — его голос прозвучал тише обычного, будто он боялся разбудить в ней что-то спящее и опасное. — Просто... на всякий случай. Он протянул одну банку, и она молча взяла ее. Холодок мгновенно просочился сквозь кожу, приятный и отрезвляющий. Она приложила банку к виску, закрыв глаза. Тишина в комнате была густой, тягучей, ее нарушал только тихий треск открываемой банки Лукаса. — Стив позвонил, — наконец произнес он, делая маленький глоток. — С Аделиной... все в порядке. В смысле, жива. Но все было... близко. Очень. Макс не открывала глаз. Просто сидела молча какое-то время. — Почему, Лу? Почему все всегда должно быть так... сложно? Почему нельзя просто... жить?— наконец девушка посмотрела на него, и в ее зеленых глазах плескалась усталость, которой не должно быть у семнадцатилетней. Его темные глаза внимательно изучали ее лицо, читая каждую морщинку усталости, каждую тень былой боли. — Потому что нам, похоже, не положено простое, — он попытался улыбнуться своей старой, беззаботной улыбкой, но получилось что-то кривое и неуверенное. Он поймал себя на этом и смущенно отвел взгляд. — Мы же... крутые. Мы сражаемся с монстрами. Настоящими. — Иногда... — ее голос сорвался на шепот, полный такой искренней, детской обиды, что у Лукаса сжалось сердце, — ...иногда я так устаю быть «крутой». Иногда я просто хочу проснуться и чтобы день был... обычным. Скучным. Без этой вечной тяжести здесь. — она с силой ткнула себя в грудь, в самое сердце. Этот жест, такой отчаянный и уязвимый, заставил Лукаса забыть обо всей своей осторожности. Он сделал шаг, потом еще один, и вот он уже сидел на краю ее кровати, так близко, что коленом касался ее ноги. Пружины кровати тихо заскрипели. — Эй, — он сказал так же тихо, почти касаясь ее плеча своим, но не решаясь на большее. Его пальцы сжали банку так, что алюминий затрещал. — Слушай... Ты для меня... Ты для меня всегда будешь Макс. Просто Макс. Не «крутой», не «обычной»... а самой что ни на есть... настоящей. Единственной. Он замолк, испугавшись собственной смелости. Макс не ответила. Она смотрела куда-то в пространство перед собой, но ее плечо, которое было напряжено как струна, чуть заметно расслабилось. Она не оттолкнула его. Не ушла в себя. Она просто сидела, слушая тишину, разбавленную его неровным дыханием и тихим гудением холодильника из кухни. Это был не прорыв. Не страстное примирение. Это была просто передышка. Маленький, хрупкий мостик, перекинутый через пропасть их общего горя и непонимания. И в тихом вечернем воздухе комнаты он казался прочнее, чем все громкие слова и клятвы, сказанные когда-либо прежде. *** Крошечная квартирка Нэнси и Джонатана утопала в хаосе, который был лишь видимостью, на самом деле, это была тщательно организованная система. Стену над письменным столом почти полностью закрывала огромная карта Хоукинса, испещренная красными булавками, нитками и лихорадочными пометками Нэнси. Телефонный аппарат, прижатый ухом к плечу Нэнси, издавал щелчки и шипение междугородней линии. Джонатан в это время проявил в ванной очередную партию фотографий пойманного Моргла, и едкий запах закрепителя витал в воздухе, смешиваясь с запахом остывшего кофе. — Да, Мюррей, я вас слушаю, — голос Нэнси был собранным, но в нем слышалась усталость. — Слушай внимательно, Нэнси, — голос Мюррея в трубке был лишен привычной истеричности, он звучал сосредоточенно и даже немного ошеломленно. — Я получил данные от своего человека в энергокомпании. Тот самый «всплеск», который вы зафиксировали во время поимки твари... Он был аномальным, но не единственным. Нэнси нахмурилась, переводя взгляд на свои графики. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что это был сигнал завершения. Финальный аккорд. Судя по всему, ваш пойманный экземпляр был... что-то вроде «краеугольного камня» для той локальной ячейки сети, что они строили. Вы его не просто поймали. Вы изолировали. И без него их схема в этом районе не просто повреждена, она нефункциональна. Нэнси замерла, перестав дышать. — Вы хотите сказать... — Я хочу сказать, что они не могут просто взять и построить новую сеть за ночь, детка! — в голосе Мюррея снова прорвалась его обычная манера. — Это сложная система! Им нужно время, чтобы... я не знаю, вырастить нового «каменщика»? Перераспределить ресурсы? Мои данные, а они, поверь, очень хороши, показывают полное затишье в энергетическом фоне в радиусе пяти миль от дома твоего учителя. Полное. В этот момент из ванной вышел Джонатан, держа за уголок свежий, мокрый отпечаток. На нем был снят Моргл в клетке, и его щупальца были свернуты в тугой, почти мертвый клубок. — Нэнси, — тихо сказал он, показывая снимок. — Он... Он сдувается. Буквально на глазах. — Они обезглавлены, Нэнси! — продолжал Мюррей, слыша их шепот. — Вы не отбили у них атаку. Вы вырвали у них целый кусок тактической карты! И теперь им нужно время, чтобы перегруппироваться. Я даю им от двух дней до недели. Может, даже больше. Уиллер медленно опустила телефон. Она посмотрела на Джонатана, на его фотографию, на свою карту. И впервые за долгие сутки в ее глазах не было паники или готовности к бою. Было ошеломленное, почти не верящее понимание. — Они остановились, — прошептала она. — Мы... мы их остановили. По-настоящему. Джонатан подошел ближе, внимательно глядя на нее. — Надолго? — Нет. Но... — она выдохнула. И этот выдох был похож на сброс неподъемного груза. — Но у нас есть время. Несколько дней. Может, неделя. Они стояли посреди своей заваленной уликами квартиры, и тишина в ней вдруг перестала быть тревожной. Она стала... мирной. Хрупкой, выстраданной, но настоящей. Это была не победа. Это была передышка. Несколько дней, чтобы перевязать раны, посмотреть в глаза своим страхам и, возможно, просто поспать. Последний глоток воздуха перед нырянием в новую, еще более темную пучину.