Так будет лучше

P/S: что-то эта глава вышла слишком эмоциональная 🥲. Когда писала не обратила внимания, но когда перечитывала то даже всплакнула) Витю жаль мне очень здесь) Спустя час раздался звонок в дверь. Мама, уже привычно, пошла открывать, а Даша осталась на кухне, прислонившись спиной к холодильнику. Она услышала знакомый голос Оли, мягкий лепет Вани и чувствовала, как сердце сжалось. Быстро спрятала письмо с датой развода и вытерла слёзы. Оля не должна знать. Это — только её боль, её тайна. Вдруг кухня наполнилась живой энергией: Ванюшка выскочил, увидев тетю, и помчался к ней. Даша обняла малыша, уткнулась носом в его голову и вдохнула запах чистого детства — теплый, сладковатый, с примесью маминых духов. Этот запах был почти лекарством, он держал её в настоящем, вырывал из серой тревожной реальности. Держала его крепко, сдерживая слёзы, но сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Оля вошла тихо. Они обнялись. — А ты чего здесь? — спросила Оля, напряжённо, пытаясь скрыть тревогу. Даша глянула на маму и только покачала головой: мол, не говори.  Секунды тянулись, как часы. Они сели за стол. Чай, ароматные пироги — мама пекла их, словно возвращая к детству, когда всё было проще. Когда мир не таил в себе кровь и пули. Обсуждали обычные вещи: как Саша ещё не приехал, как растёт Ваня, что за окном весна потихоньку вступает в свои права. И вдруг звук двигателя. Мгновение — и все взгляды устремились в окно. На улице подъезжает черная машина. Саша выходит первым, затем Валера и водитель Макс. Саша машет жене из окна, улыбается, но тревога уже витает в воздухе. Словно из ниоткуда, появилось движение — темная фигура, резко вытянутая, в руках оружие. Первая очередь — Валера падает на асфальт. Крик Оли, пронзительный и испуганный, рвёт тишину. Даша замерла, будто время остановилось. Началась перестрелка. Саша и Макс отбивались, огонь свистел со всех сторон. Окна дрожали, стекло звенело, запах пороха и гарь заполнял улицу и вползал в квартиру. Сердце Даши билось так быстро, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Она видела, как Валера падает, как Саша отвечает огнём, как Макс уворачивается. Каждое мгновение было на вес золота — промедление стоило жизни. И вдруг — тишина. Странная, гнетущая. Невозможно было понять, живы ли они. Секунда растянулась в вечность. Саша вбежал в квартиру, лицо в пыли и следах пота. — Оля! Собирайся с Ваней! — крикнул он. Он подошел к маме, поддержал её, успокоил дрожащую руку. Затем повернулся к сестре: — Успокой маму, когда мы уйдём. Даша стояла, сердце колотилось в груди, ладони потели. — Валера? — спросила она почти шёпотом. — Он жив, бронежилет сработал, — сказал Саша. Оля с ребёнком начали выходить из квартиры. Только что она могла потерять брата. И понимание этого пробивало её насквозь, холодом и страхом. Сердце сжалось от осознания того, как хрупка жизнь. Всё это — не игра, это настоящая кровь, огонь, смерть. И тут — стук. Даша обернулась. Мама схватилась за сердце и рухнула на пол. — Даша! — крик. Она рванула к матери, подхватывая её, не думая о пыли на полу, о пирогах, о чём-либо. — Где капли? — выдохнула она, чувствуя, как паника давит на горло. Мама слабо показала рукой на тумбу, держась другой рукой за грудь. Даша сжала зубы, глотая ком страха и ярости. Мир вокруг неё — серая тень 90-х: угловатые дома, разбитые машины, запах пороха, выстрелов, страха. И она, маленькая, но ответственная за ребёнка, за мать, за семью. Вся её жизнь с Витей — криминал, кровь, риски. И теперь ещё этот ужас — буквально под окнами. Даша поняла: от страха и хаоса не спрятаться. Каждый шаг, каждый вдох — на пределе. Сердце бьется как барабан, а в голове одно: «Выживем. Все должны выжить». Прошёл час после того, что случилось во дворе. Мама лежала на диване — наконец уснула, выпив валерьянки, хотя руки её всё ещё дрожали даже во сне. Даша накрыла её пледом, поправила подушку, задержала взгляд на усталом лице матери… и тихо вышла на кухню. Она позвонила тёте Кате — коротко, без объяснений: — Приезжай, пожалуйста… мама… ей нехорошо. Голос её был ровный, почти спокойный, но внутри всё гудело, как после взрыва. Теперь она сидела на кухне, в тусклом свете лампы, курила и смотрела в никуда. Дым поднимался вверх, растворялся в полумраке, а в голове стояла всё та же мысль, давящая, как камень на груди: «Я боюсь, что однажды это будет Витя. Прямо передо мной. Как сегодня… как Валера…» Она закрыла глаза — и увидела вспышки выстрелов, падение Валеры, крики, Сашу с оружием… Всё это было слишком близко, слишком реально. Это не кино, не слухи с улицы — это их жизнь. Их семьи. Оля сильная, она привыкла жить рядом с этим миром. Она принимает Сашу таким, какой он есть. А Даша… нет. Она любит Витю до дрожи, до боли, до того самого комка в горле, когда кажется, что воздух заканчивается. Но она не такая стальная, как Оля. Она не выдержит, если однажды позвонят и скажут: «Ваш муж погиб». Телефон завибрировал на столе, звук был резким, как выстрел. Даша вздрогнула, схватила трубку, не глядя на экран. — Алло… Секунда тишины. И вдруг — его голос. Тот, которого она два месяца не слышала. Немного хриплый, уставший, будто прошедший через дым, ночь и нервы. У Даши сразу пересохло во рту. Сердце, словно с цепи сорвалось — стучало так сильно, что она едва дышала. — Как мать? — спросил он. Слишком спокойно для человека, который волновался. Слишком осторожно, будто выбирал каждое слово. Даша выдохнула: — Спит сейчас… Витя помолчал. И в этой паузе Даша чувствовала, как будто он стоит рядом, на расстоянии вытянутой руки. Потом он сказал, тихо, но твёрдо: — Послушай… сделай, как я прошу. Она прикрыла глаза. Его голос делал её слабой. — Витя… — Даш, — перебил он, уже жёстче. — Будь сейчас с матерью, никуда не выходи. Поняла? Сашка… они на время исчезнут. Так надо. Его голос стал низким, напряжённым. — Будь осторожна. Просто… будь. Он не говорил напрямую, но она почувствовала — опасность рядом. И что она может стать мишенью. Даша сглотнула и ответила как могла уверенно: — Хорошо. Поняла. Но руки дрожали. В трубке раздался шум, кто-то крикнул на фоне. Затем знакомый голос Космоса — злой, неуравновешенный. Словесная перепалка. — Витя… что там? — спросила она испуганно. Витя тяжело вздохнул: — Та… опять обнюхался. Не обращай внимания. Затем тише: — Даш… правда. Закрой дверь, никому не открывай. Она молчала секунду, потом выдохнула: — И ты… будь осторожен. Пауза. Она почти услышала, как он усмехнулся своим привычным, тёплым, чуть хриплым смешком. — За меня не беспокойся. Я живучий. И он говорил это так, будто хотел успокоить её… а сам не был уверен. Даша резко отключила звонок — потому что больше не могла. Голос Вити был как нож по старой ране — больно, горячо и слишком близко. Она подошла к окну. За стеклом — тёмный двор, ледяной ветер, следы от шин. Следы крови на снегу ещё не успели засыпать. Слёзы сами потекли вниз. Она прижала ладонь к губам, чтобы не всхлипнуть вслух. Но через минуту уже стояла ровно, глубоко дышала, собирая себя по кусочкам. Потому что ей нужно быть сильной. Хотя бы сейчас. Хотя бы ради матери. А внутри… внутри она всё ещё любила того, кто, возможно, однажды не вернётся домой. Она подошла к окну. Стекло было холодным, и слёзы покатились сами. Но она быстро сдержалась. Вытерла. Вдохнула. В дверь позвонили. Громко — будто вырвали её из мыслей. Даша подошла и спросила: — Кто там? — Это я, открывай, племяшка, — раздался голос Кати. Даша выдохнула и открыла. Катя буквально ворвалась в квартиру, обняла племянницу крепко-крепко. — Ну что там? Где мама? — Спит, — тихо сказала Даша. — Пошли на кухню. Катя вошла на кухню, и не спрашивая — достала сигарету. Встала рядом с Дашей у окна. Зажгла. Обе молчали. Слышно было только, как тикают часы на стене. Катя глубоко затянулась, посмотрела в окно и сказала: — Пчелкин приедет за тобой? Эта фраза ударила по Даше, как ножом. Её прямо передёрнуло внутри. Она едва не поморщилась. Но собралась. Сделала вдох. И спокойным, ровным голосом ответила: — Нет. Я останусь с мамой. У него… у него всё равно дела. Голос спокойный. Но руки дрожали. Потому что она знала: если Витя приедет — она не выдержит. Не уйдёт. Не отпустит. А ей нельзя возвращаться. Нельзя. Но сердце… сердце всё равно рвалось к нему. Мама проснулась рано — ещё не рассвело толком, серый свет из окна был тусклый, будто город выдохся за ночь вместе с людьми. Она тихо позвала Дашу, и голос её был слабым, но тёплым, родным. Даша сразу вошла в комнату — не спала почти всю ночь, сидела рядом на стуле, вслушивалась в дыхание матери, боялась снова этого взгляда, пустого и страшного, как вчера, когда мама осела на пол. Даша села на край дивана, осторожно взяла мамину ладонь. Та улыбнулась — едва заметно, натужно — и погладила дочь по лицу. В её глазах была усталость, но и что-то ещё… будто мама уже давно знала, что у Даши на сердце, но не решалась сказать. — Дашенька… — тихо, почти шёпотом. — Прошу тебя… помирись с Витенькой. Эти слова резанули Дашу глубже, чем вчерашние выстрелы под окнами. Она вздрогнула, но постаралась скрыть эмоцию, мама и так перенервничала. — Мам, — мягко, словно уговаривая ребёнка, — Помирюсь, помирюсь. Главное сейчас, чтобы ты поправилась. Всё остальное потом. Мама улыбнулась — тепло, по-матерински, и глаза её увлажнились. — Саша… не звонил? — спросила осторожно, как будто боялась услышать правду. Даша опустила взгляд. Она вспомнила кровь на снегу, крик Оли, холодный блеск пистолета в руке у брата… Но мама этого пережить не должна. — Звонил, — тихо ответила она. — Всё хорошо у них. Скоро приедут. Мама выдохнула облегчённо и закрыла глаза на секунду. — Слава Богу… В комнате стало будто легче дышать. Даша погладила маму по руке. — Может чай? — предложила она, но мама покачала головой. — Сходи в магазин… — попросила мама тихим, слабым голосом. — И в аптеку. Сердце… давит. Даша сразу замотала головой: — Подожди, сейчас Катя вернётся и я схожу, а она за тобой посмотрит. Так спокойнее. Но мама, как всегда, когда действительно хотела чего-то, упёрлась. — Сходи сейчас. Со мной всё будет хорошо. Прогуляешься… развеешься. А я чуть полежу. — и, чуть улыбнувшись, добавила: — Возьми пряники… мои любимые. Что-то так их захотелось. Даша впервые за сутки слабо улыбнулась в ответ. Эти мамины «пряники» всегда означали одно — мама хочет почувствовать себя живой, простой женщиной, а не больной, вокруг которой ходят на цыпочках. — Хорошо, мам. Пряники так пряники. — Она наклонилась, поцеловала маму в висок. — Я быстро. Мама кивнула и снова закрыла глаза, будто сил больше не осталось. Даша встала, натянула куртку, поправила волосы перед зеркалом. Лицо бледное, под глазами тень. Ночь, страх, разговор с Витей — всё печатью легло на неё. Перед выходом она обернулась — мама лежала спокойно, дышала ровно. И всё равно внутри что-то кольнуло. Слишком много всего случилось за последние сутки. Слишком много для одного сердца. Даша закрыла за собой дверь, и холод подъезда обдал её резким мартовским воздухом — сырость, бетон, запах чужих сигарет и старой краски. Всё это было родным, но тревожным. Она спустилась вниз, и шаги гулко отдавались по пустым ступеням, будто в доме никто больше не жил. Так и начался этот день — тихий, серый, тревожный. День, который перевернёт многое. Даша, прижимая к груди тяжелые пакеты, поднялась по лестнице. Ступени под ногами будто звенели, каждый шаг отдавался в висках. В морозном воздухе подъезда витал запах сырости и старой краски. Она толкнула дверь, вошла в квартиру, и привычная тишина обняла её, как холод. — Маам, я пришла! — крикнула она с порога, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Тебе чай ставить? Тишина. Нешевельнувшаяся, глухая, чужая. Даша поставила пакет на маленький столик у двери — руки вдруг стали тяжелыми, как камни. Сердце нервно толкнуло в грудь. — Мам? — позвала она снова, уже тише, настороженно. Скинула куртку, откинула сапоги ногой и быстрым шагом пошла в комнату. Ладонь сама легла на косяк — она будто чувствовала, что что-то не так. В комнате было сумрачно. Мама лежала на боку, слегка отвернувшись лицом к стене, будто задремала. — Мам… ты спишь, что ли? — попыталась улыбнуться Даша, подходя ближе. Ответа не было. Она осторожно тронула мамину руку — ледяную. Даша резко вдохнула, словно не хватило воздуха. Села на кровать рядом и встряхнула маму сильнее: — Мам… мам! — голос начал дрожать. — Ну хватит… очнись. Мам… ты слышишь? Пальцами она коснулась щеки. Холод. Необычайный, мёртвый холод, которого она никогда прежде не чувствовала у неё. В Даше будто что-то оборвалось, рухнуло внутрь. — МАМА!!! — сорвалось с её груди рвано, дико, почти животным криком. Она уже не просто трясла мать — она вцепилась, как утопающий, пытаясь вырвать её обратно, из этой неподвижной тьмы. — Мама, пожалуйста… пожалуйста очнись… пожалуйста… — слова тонули в рыданиях. Голос срывался, ломался, превращался в хрип. Она понимала. Но не хотела. Не могла. Слёзы лились по лицу, заливали волосы, падали на мамино одеяло. Колени подкосились, но она продолжала держать её за плечи, будто боялась отпустить — словно тогда всё станет окончательно, необратимо, навсегда. И тут чьи-то сильные руки резко обхватили её подмышки и оттащили назад. — Дашка! Даша! — услышала она знакомый, сбившийся голос Кати. Та стояла в дверях, бледная, как мел. Видно, услышала крики ещё в подъезде и бросилась на звук. Даша вцепилась в маму, но Катя крепче, опытнее, решительнее — она много видела в своей жизни. Она оттащила племянницу, прижала её к себе так, что Даша почти захрипела от рыданий. — Сделай что-нибудь… Катя, ну сделай что-нибудь… — Даша захлебывалась, будто ей нечем дышать. Катя закрыла глаза, проглотила подступивший ком и прошептала еле слышно: — Уже ничего… Таня ушла. Сказала тихо, ласково, но как выстрел. У Даши будто земля ушла из-под ног. Она вцепилась в Катино плечо, рыдая так, что голос превращался в стон. Катя осторожно подошла к кровати, дрожащими пальцами поправила маме волосы, закрыла ей глаза. Потом сняла плед, аккуратно накрыла Татьяну с головой — жест, который делается лишь тогда, когда надежды больше нет. Не позволяя Даше смотреть, Катя вывела её в коридор, закрыла дверь в комнату, тяжело опёрлась о стену и дрожащими пальцами достала телефон. Первым делом она позвонила Саше — голос её был хриплый, словно она сама удерживала слёзы. — Саш… Таня умерла. На той стороне раздался глухой мат и хлопок двери — он выбежал, не дослушав. Потом Катя, не раздумывая, набрала второй номер — тот, который обещала себе набрать только в крайнем случае: — Витя. Приезжай. Таня она… умерла. Ты сейчас нужен Дашке.  Она выключила телефон, посмотрела на Дашу, которая сидела на полу, сжавшись, как ребёнок, и тихо всхлипнув, опустилась рядом. Даша сидела на кухне, сгорбившись, будто маленький ребенок, который потерял весь мир. Пальцы дрожали, сигарета давно погасла, но она продолжала держать её — как будто так сохраняла хоть какую-то связь с реальностью. Квартира стояла в тяжелой, вязкой тишине. Только старые часы на стене громко, слишком громко, тикали, больно отсчитывая каждую секунду. Через пятнадцать минут по лестничной клетке послышались быстрые, тяжелые шаги. Как будто человек бежал, не чувствуя веса. Катя подняла взгляд на дверь и сказала тихо: — Это он. Даша будто не слышала. Она смотрела в стол, в одну точку… туда, где еще вчера сидела её мама. Резкий, властный стук в дверь. Катя пошла открывать. За дверью стоял Витя. Лицо серое, злое — но не той злостью, которую Даша знала по их ссорам. Это была другая. Холодная, режущая. Злость мужчины, который всю дорогу держался, чтобы не сломаться раньше времени. На щеках — следы морозного ветра. Взгляд — разбитый. Катя только открыла рот, чтобы что-то сказать, но Витя уже шагнул мимо неё, будто не заметил. — Где она? — тихо, хрипло. Катя кивнула в сторону кухни. Он пошёл туда быстро, но в момент, когда увидел Дашу… замедлился. Она сидела, ссутулившись, тонкая, потерянная. Волосы растрёпаны, руки дрожат, глаза покрасневшие — но пустые, как у человека, у которого забрали половину души. Витя остановился на пороге. Сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Дышал тяжело, но не мог сделать шаг, будто что-то держало. Даша медленно подняла взгляд. И их глаза встретились. Мир будто треснул. Она прошептала еле слышно: — Мама умерла… Эти два слова ударили в него. Он моргнул, резко отвернулся, провёл рукой по лицу — будто хотел скрыть, что его самого перекосило от боли. Но уже через секунду он подошёл, опустился рядом, присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней. — Дашенька… — голос сорвался. Она закрыла лицо руками и тихо, глухо заплакала. Не так, как час назад, рыдая истерично, — а тихо, сломленно… будто плакали её кости. И только тогда Витя осторожно, медленно, будто боясь её испугать или сломать, обнял её. Прижал к груди, прижав ладонь к её затылку. — Всё… всё, я здесь… слышишь? — шептал он. — Я рядом… Даш, я здесь… Она вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. Пальцы сжали его куртку так сильно, будто могла разорвать. И он только крепче держал её, прижимал к себе, будто хотел забрать на себя её боль. Катя стояла в дверях, смотрела на них и понимала: этот мужчина — может быть и бандит, и вспыльчивый, и неправильный, но сейчас… он единственный, кто удержит Дашу, пока она не рухнет окончательно. Витя тихо повторял: — Тихо, тихо… я с тобой… всё будет… я тебя не оставлю… На секунду он закрыл глаза. Потому что, пока держал её, у него внутри разрывалось всё — и за Дашу, и за её мать, и за то, что он не был рядом. И за то, что, возможно, потерял право держать её так. Но он держал. Потому что сейчас её нельзя было отпускать. Как прошли похороны — Даша почти не помнит. Всё будто застелено серым туманом. Только одно вспыхивает перед глазами снова и снова: как только Саша приехал к дому, она, осипшая от крика, бросилась на него с кулаками. — Это ты! — кричала она, захлебываясь слезами. — Ты виноват! Ты и твои дела! Всё на крови! Вот и расплата тебе! Саша взвился в ответ, сорвавшись: — Ты что несёшь?! Забери слова назад! Мама умерла не из-за меня! Но Даша уже не слышала. В ней что-то разорвало, прорвало, и в этот миг она готова была разорвать брата голыми руками — не за то, что он сделал, а за то, что она потеряла последнюю опору. Её удержал Витя: крепко, жёстко, почти грубо. И после этого всё погрузилось в молочный туман — лица, голоса, слёзы, холод свежей земли. После похорон Саша с Витей уехали — тихо, по-мужски, ничего никому не объясняя. Даша же отправилась к Оле, потому что быть в пустом доме без мамы она просто не могла. Теперь они втроём сидели на кухне. Оля у тумбы держала в руках старенький, уже трещавший миксер, взбивала крем — просто чтобы занять руки, чтобы не думать. Но мысли всё равно рвались наружу. Вдруг Оля резко выключила прибор, швырнула его в мойку так, что брызги полетели по плитке. — Да блин, я больше так не могу! — сорвалось у неё, голос дрогнул, и она отвернулась. Даша криво усмехнулась — горько, коротко. «Даже Олина сталь трескается», — подумала она. Оля — та, что всегда выдерживала больше всех. Даже она ломается.  Кате хватило одного взгляда, чтобы подойти к Оле и положить руку ей на плечо: — Ну чего ты, девочка… жизнь у вас такая, напряжённая. Мужики ваши такие. Ты же знаешь. Оля прикрыла лицо ладонями и выдохнула: — Знаю… вот и люблю дурака. Не может он без меня. А я без него. Вот и верчусь в этом аду. Даша затянулась сигаретой и выдохнула дым в окно. Усмешка на её лице была пустой. Катя подошла к столу, достала из серванта ликёр, налила в три маленькие стопки. Одну протянула Оле, вторую — Даше, третью забрала себе. — Нам, девочки, надо выпить. Срочно. Даша посмотрела на стопку, приподняла её, усмехнувшись: — За мой завтрашний развод с Витей. Она не дала им времени осознать сказанное — просто залпом выпила и отошла к окну. Стояла, курила, смотрела в темноту улицы. Её плечи заметно дрожали. Оля округлила глаза и посмотрела на Катю: — Ты знала? Катя только покачала головой, растерянно. Катя подошла к племяннице, осторожно развернула её к себе. И увидела — по щекам Даши текут слёзы, тихие, горячие, как будто копившиеся месяцами. — Не поняла, Пчёлкина… — прошептала Катя. — Что за дела с разводом? Даша тяжело, устало вздохнула — так, будто глоток воздуха давался ей с боем — и вернулась к столу, опуская голову в ладони. — Я устала, Кать… — голос сорвался. — Это всё… не моё. Мы четыре года женаты. И все четыре как натянутая струна. Чуть тронь и порвёт. Оля подошла, обняла её с одной стороны. — Может, не стоит? Ну Даш… Это ведь не выход. — А что выход, Оль? — Даша подняла на неё глаза, покрасневшие, болезненные. — На моих глазах чуть не убили моего брата. Мама умерла. А я что, буду ждать, пока его… Витю… убьют? Пока мне позвонят и скажут, что он где-то в подвале лежит? Я не выдержу.  Катя тихо села с другой стороны, прижала Дашу к себе. — Ну чего ты, Дашка… Может, наоборот всё к лучшему будет? Ты маленькую Пчёлку родишь и всё изменится. Мужики с детьми меняются, становится у них голова на плечах… Даша горько усмехнулась и вытерла щёки рукой: — Он детей не хочет, Кать. Боится. А я… я девушка, а не железная баба. Я просто… больше не могу. Устала. Но люблю. До сих пор люблю. Трое женщин сидели за столом, окружённые тишиной, дымом сигарет и грузом судьбы, что в 90-х нависал над всеми, кто хоть краем задел этот опасный, голодный, жестокий мир. Тем временем Витя сидел на кухне у Саши. В квартире стояла тяжёлая тишина — та, что бывает только в доме, где недавно лежало тело матери. На столе — недопитая бутылка, две стопки и пепельница, полная окурков. Судя по количеству, сидят они давно. Саша молчал, сгорбившись над столом. Глаза красные — то ли от алкоголя, то ли от бессонной ночи, то ли от того, что внутри всё разорвано. Витя сидел напротив, держал голову рукой, курил. Дым стелился по кухне, забивая воздух, но никто не жаловался — им обоим было плевать. Минуты тянулись, как резина, пока Витя вдруг не хмыкнул — коротко, горько, будто сам над собой. — Завтра… — он встряхнул пепел, поднял взгляд на Сашу. — Завтра у меня с Дашкой развод, Сань. Развод. Саша медленно повернул голову, будто не расслышал. — Чего? — почти шёпотом. Потом голос сорвался: — Какой, нахрен, развод, Пчела? Вы чего творите вообще? Витя усмехнулся — так, что мурашки по спине. Это даже не усмешка, а ранка, из которой вытекает боль. — А чё я? — он развёл руками. — Она так решила. Саша резко вскочил со стула. — И ты так просто взял и согласился?! — А что мне делать, Сань? — Витя устало посмотрел на друга. — Ну что? Два месяца… два, мать его, месяца мы не виделись. Я сам как тень ходил. И тут письмо… дата, печать… Всё чин по чину. И знаешь… — он усмехнулся, но глаза блеснули влагой. — Добило. Добило окончательно. Саша яростно застучал пальцами по столу. — Да ты повлияй! Ты же не мальчик, Пчела! Ты знаешь, как это делается! У нас любые бумаги можно назад откатить! Ты же сам это знаешь! Витя покачал головой, прикуривая следующую сигарету — руки дрожали едва заметно. — А смысл, Сань? Он выпустил дым сквозь зубы. — Если она боится жизни со мной. Боится так, что ночами не спит. Эти разборки, кровь… Да я же вижу. Она не принимает это. Всё ждёт, что я вдруг стану другим. А я… — он хрипло выдохнул. — А я не стану. Не могу. Мы с тобой… — он ткнул пальцем Саше в грудь. — Мы назад уже не пойдём. Нам цикл обратный закрыт. Только вперёд. Или в землю. Саша отшатнулся — будто ударили. — Пчела, да я тебя не узнаю… Ты же, блин, за ней бегал когда-то, как потерянный. А сейчас… так просто отпускаешь? Витя отвёл взгляд, уставился в окно, где мелькали огни ночных машин. — Я ради неё всё сделаю, Сань. Даже если это отпустить её. Голос дрогнул, но он сделал вид, что просто покашлял.  Саша замолчал. Долго. Потом тихо, почти отец сыну: — Ты дурак, Пчела. И она дурочка. Вы оба. Но Витя уже не слышал — он ушёл в себя, туда, где боль не достать словами. Они ещё какое-то время сидели, каждый в своём аду. А потом Витя поднялся — медленно, будто старик. — Всё, брат… Я поеду. Завтра… важный день. Саша хотел что-то сказать, но только кивнул. И Витя вышел в темный подъезд, где пахло сыростью и чьими-то кроссовками, закурил снова и пошёл к машине — шатко, но твёрдо в решимости. Завтра — день, когда он потеряет самое дорогое. И он шел навстречу этому, потому что выбора уже не было. Квартира была непривычно тихой. После того как Витя ушёл, хлопнув дверью, Саша ещё долго сидел на кухне, но сейчас он был в комнате матери. Комната пахла её духами, чистотой и чем-то очень родным, болезненно знакомым. Саша сел на край дивана, опёрся локтями на колени и спрятал лицо в ладонях. Усталость давила так, будто кто-то положил на плечи мешок цемента. Делать вид сильного — сил уже не было. Но он всё равно делал. На полу рядом лежал мамин платок. Он поднял его, сжал в руке — и в этот момент услышал, как открылась входная дверь. Скрипнул замок, тихо захлопнулась дверь, кто-то осторожно разулся. Шаги. Знакомые. Лёгкие. В комнату вошла Даша. Глаза красные, лицо уставшее, пальто накинуто кое-как. Она остановилась в дверях, увидела брата — и чуть нахмурилась. — А ты чего здесь? — спросила тихо. Голос хриплый от слёз. Саша поднял голову. Он выглядел старше своих лет: тёмные круги под глазами, разъеденные брови, взгляд, который не отдыхал уже несколько суток. — Переночую тут… — выдохнул он. — Хочу… рядом быть. Даша медленно подошла и села рядом с ним на диван. — Я тоже, — шепнула она. Они сидели бок о бок. Тишина давила, но была почти родной — в этой тишине выросли, в ней же потеряли мать. Через пару минут Саша заговорил первым: — Я знаю о разводе. Сказал спокойно, даже мягко. Даша замерла. Губы дрогнули. — Он рассказал. — Саша перевёл взгляд на сестру. — Ты чего творишь, а? Пожалей мужика. Он же… ну он реально страдает. И тут будто прорвало: Даша закрыла лицо руками и заплакала. Саша обнял её крепко, как в детстве после драки с соседскими пацанами. Притянул к себе, погладил по голове. — Ну, ну… тише, малая… — Я не могу больше так, Саш… — выдавила она сквозь слёзы. — Просто… устала. Всё это… я боюсь. Я боюсь, что однажды мне позвонят и скажут, что его нет. Что он так же погибнет, как Фарик… как… я не выдержу. Саша выдохнул. Слова сестры будто ножом резали по живому — но он понимал её. Понимал слишком хорошо. — Такая у нас жизнь, Даш… — сказал он тихо. Она подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза: — Если бы у тебя был шанс всё исправить… начать по-другому, заново, честно… работая как все. Ты бы начал? Саша замолчал. Посмотрел на окно, где в отражении — его лицо: человека, который давно перешёл точку невозврата. После долгой паузы: — Нет. Даша закрыла глаза, будто именно этого ответа и боялась. — Вот видишь… — выдохнула она. Они посидели так ещё несколько минут, пока Саша снова не заговорил: — Не ломай себе жизнь, Дашка. Пожалуйста. Не руби с плеча. Тогда она сказала то, что скрывала даже от самой себя: — После развода… через два дня… я уезжаю. — голос дрогнул. — Мне предложили работу. В Канаде. Переводчиком. Я согласилась. Саша резко повернул голову: — Ты его этим убить хочешь? — Не говори ему. — Даша сжала пальцами виски. — Просто… у нас с ним закончилась жизнь. И у меня начнётся новая. Без крови. Без страха. Саша тяжело вздохнул. — Ой, пожалеешь ты ещё, Дашка… Она отвернулась к окну. — Уже жалею. И… люблю его. — едва слышно. — Но так будет лучше. Они сидели до самого утра. Молча. Вспоминали маму. Детство. Как она ругала их за драки, как собирала портфели в школу, как всегда оставляла записки на кухне — «завтрак в духовке». С рассветом тишина стала почти невыносимой. А сегодня… уже сегодня у них обоих будет другая жизнь. Только ни один не был готов к тому, какой ценой она придёт. Даша стояла перед дверью ЗАГСа. Сердце бешено колотилось, а в груди стоял комок. Она собралась с последними силами и вошла в зал. На скамейках сидели ещё две пары, ждали своей очереди. И Витя — неподвижный, с глазами, в которых можно было прочесть всё: гнев, боль, любовь, сожаление. Даша старалась не смотреть на него. Сжимая в руках сумку, она уверенным голосом спросила: — Кто крайний? Витя, всё ещё глядя на неё, тихо сказал: — Я. Она кивнула и отошла подальше, выбирая свободное место, будто физически пытаясь создать дистанцию между ними. Её тело казалось каменным, а внутри всё было разбито на тысячу осколков. Витя усмехнулся, подошёл и присел рядом, почти касаясь её плеча взглядом. — Даш… дай мне ещё один шанс, — тихо сказал он, и голос его дрогнул. Она сглотнула, но молчала. Сердце сжалось ещё сильнее. — Я понял тебя, — добавил он после паузы, — больше просить не буду. Регистратор, женщина в строгом костюме, вышла и спокойно спросила: — Пчелкины здесь? Пройдите в кабинет? Даша встала первой, каждое движение давалось с усилием. В кабинете женщина ещё раз уточнила: — Вы согласны на развод? Даша закрыла глаза на секунду, внутренне сражаясь с собой, но голос выдал уверенность: — Да. Витя наблюдал за ней молча. Его лицо оставалось каменным, но в глазах блестели слёзы. Он медленно кивнул: — Я тоже согласен. Женщина штампует документ. Даша хватает паспорт с обеих рук, словно спасая что-то своё в этом маленьком листке бумаги, и вылетает из кабинета. Даже прощание с Витей остаётся невысказанным. Ветер в коридоре чуть вздымает её волосы, сердце колотится как безумное. Внутри — пустота, боль, страх… и всё же странное облегчение. Она идёт по улице, паспорт в руках, каждый шаг отдаётся эхом в голове. Всё кончено, но любовь не кончилась. Витя выбежал из ЗАГСа следом за Дашей. Сердце рвалось, ноги несли его вперёд, но она уходила всё дальше и дальше. Каждый её шаг казался ударом ножом в грудь. Он кричал её имя, но звук застрял в горле. Он хотел дотронуться, остановить, удержать хоть на секунду… но не смог. Даша растворилась в толпе, а Витя остался один на холодной мостовой. Опустившись на корточки, он спрятал лицо в руках. Слёзы текли сами, горячие и бессильные. От бессилия, от боли, от того, что вся его жизнь рушится здесь, на глазах, и нет никого, кто мог бы это остановить. Ветер развевал волосы, а пустота внутри росла с каждой секундой. Он тихо шептал её имя, почти беззвучно: — Даш… И впервые за долгие годы Витя понял, что не может исправить то, что уже сломано.