I

Странности начались давно, но у Рико всегда получалось притворяться слепой и глухой. Так легче было оправдать все безумие, в которое превратилась ее жизнь. Она часто думала о том, как бы все сложилось, если бы в ту зимнюю ночь папа не принес домой раненого волчонка, найденного в заснеженном лесу и одиноко скулящего в ледяное, черничное небо, обсыпанное звездами, как оспинами. Он был намного больше обычного детеныша, но недостаточно крупный для взрослой особи, покрытый еще щенячьим, нежным подшерстком и потешно скалящий ряд мелких, белых зубов, когда она прикасалась к его испуганно прижатым к голове ушам и влажному, холодному носу. Он ворчал, но никогда не кусал, отказывался брать еду с ее рук и надрывно выл в сторону двери, не в силах дойти до нее из-за слабости и обморожения. Бывало, он мог сидеть у окна и глядеть на бледный диск луны часами, пока облака не заслоняли ее призрачный свет. В такие ночи глухая тишина горной деревни, окруженной хвойным лесом, наполнялась тоскливым, болезненным воем. Сельские собаки заходились бешеным лаем, сходя с ума от близости волчьей стаи, рыскающей за негласной границей где-то во мраке глухого леса. В шестнадцать лет такие странности не наталкивали ни на какие подозрения. Ей не было дела до опасений отца, запиравшего окна, сёдзи на задний двор и двери на все ставни и засовы, не было дела до остервенелых охотников, получивших лицензию на отстрел волчьих стай после того, как кучка туристов пропала где-то на заснеженных тропах горных вершин, а через неделю нашли их обглоданные, околевшие трупы. Рико упорно выхаживала его три недели, отдавала лучшие куски говядины со своей тарелки, несмотря на то, что отец ругался и грозился вышвырнуть щенка на мороз, укладывала его в комок одеял и пледов под котацу, где он размякал от тепла, сонно щурился и меньше огрызался. Но к рукам так и не приручила. В его бездонных, глянцевых глазах, сияющих влажным блеском, засело слишком человеческое пренебрежение и недоверие. Но у Рико всегда получалось притворяться слепой и глухой. Волчонок исчез в конце января среди ночи, когда бушевала такая же метель, как в ночь, в которую его нашли. Он сам залез в свой маленький клубочек одеял, перед этим позволив ей потрепать себя по теплой холке. Он никогда не давался добровольно — это было впервые. Бусинки его любопытных глаз глядели из вороха ткани на ее сияющее от радости лицо. Ей хотелось схватить его и зацеловать сопливый, шершавый нос, но Рико не была уверена, что он снизойдет до такой щедрости и не отгрызет ей губы. Поэтому она в последний раз осторожно коснулась кончиками пальцев его бархатных ушей и ушла спать. А на утро нашла пустую лежанку и окровавленную тушку зайца у порога дома. Его белоснежная, густая шерстка была заляпана ржавыми пятнами крови из переломанной шеи. Папа выкинул зайца, а она весь оставшийся день рассеянно перебирала одеяла, в которые въелся терпкий, землистый запах волчьей шерсти, и с душащей тревогой наблюдала за кромкой обманчиво спокойного леса, пока на следующее утро снова не появилось покалеченное тельце зверька, робко оставленное под ее окном, словно подношение. Рико не решилась притронуться к нему, сдерживая рвотные позывы от запаха еще свежей крови. Папа снова выкинул труп, проклиная назойливых шутников, и навешал еще больше замков по всему дому, грозясь выследить вандалов. Рико не верила, что это люди.  Каждое полнолуние они возвращались, вспарывая ночь заливистым тявканьем и воем. Во сне ей мерещилось их тяжелое, горячее дыхание, расплывающееся в воздухе облачками белого пара, и топот сильных, огромных лап, в несколько раз больше медвежьих. Однажды она вздрогнула и проснулась среди ночи и безошибочно, словно чья-то рука силком повернула ее голову в нужную сторону, наткнулась на два горящих желтым пламенем глаза, следящих за ней в нескольких метрах от дома, где чистая, ухоженная поляна сада переходила в черную завесу леса. Немигающий взор пригвоздил ее к месту, словно промеж груди вонзили кол: она не смела дышать и шевелиться, содрогаясь изнутри от ужаса и благоговения. Это длилось ровно мгновение, один трепет ресниц и дрожь испуганного сердца, но когда Рико моргнула, наваждение исчезло вместе с острым, звериным взглядом, растворившимся в ночи. Больше ни разу с тех пор она не видела ничего подобного, но ощущение, словно кто-то наблюдает за ней и днем и ночью, никогда не покидало ее.  — Не ходи в горы, дитя. Оками утащат тебя в свое логово. Ее слепая бабушка видела больше своими незрячими глазами, чем другие. Выросшая среди шепота древних обрядов, запахов благовоний и переливчатого звона колокольчиков судзу на ветру, она воспитывалась как мико до восемнадцати лет, проведя всю свою юность в затворничестве в храме на вершине горы. Она была болезненно суеверна и строга, но бесконечно заботлива и добра по отношению к внучке. Катаракта поразила ее глаза, когда Рико было только пять, но ни разу с тех пор она не дала повод считать себя беспомощной. Когда ее запятнанные болезненным бельмом мутные зрачки глядели в сторону гор и глухой стены леса, тяжелая, мрачная тень страха омрачала черты сурового от прожитых лет лица. Она будто знала, что тишина исполинских елей обманчива, что кто-то там рыщет во тьме и наблюдает, не решаясь пересечь негласную границу, защищенную омамори и веточками остролиста. Рико с детства помнит этот тревожный контраст ярко-алых ягод падуба, припорошенных снегом: словно брызги свежей крови на нетронутой белизне. Золотые блики колокольчиков судзу разбавляли пронзительную красоту кровавых ягод. Их яркий свет и заливистый звон, призванный возвещать о благодати солнечной богини, должны были отпугивать ночных тварей. — Они же защитники, бабушка, — робко убеждала Рико, вспоминая тепло и мягкость сизой волчьей шерсти под пальцами. Если бы обаа-чан узнала, что она выхаживала волчонка почти год назад, шлепков брусничной веточкой по мягкому месту было бы не избежать. Но бабушка жила одна в самой нелюдимой местности их глухой деревни, на окраине, где заканчивалась протоптанная дорога и начинались витиеватые переплетения звериных троп.  — Они ёкаи, — категорично пресекала женщина, сидя на энгава. Ее заскорузлые, пораженные артритом пальцы ласково перебирали волосы Рико, распутывая колтуны деревянным гребнем. На коленях девушки дымился зеленый чай, согревающий молочным паром красный от раннего ноябрьского мороза кончик носа. Старый плед, заботливо наброшенный на плечи, пах сухой древностью и кедром, из которого был сколочен бельевой шкаф. Шелест бабушкиного голоса убаюкивал, иссиня-черная тьма ночного неба расплывалась в сонных глазах. Рико смотрела на кромку леса, и вдоль загривка вниз по позвоночнику бежал озноб вместе с мурашками: он был здесь, она чувствовала. — Непредсказуемые, дикие и опасные, как горные хребты, в которых обитают. Посмотри на горы. Что ты видишь? Опиши своей слепой обаа-чан. Рико оторвала взгляд от промерзших, голых стволов деревьев и посмотрела на пики далеких вершин. Их острые хребты переливались под лунным серебром, шапки снега сияли, ловя отблески звезд, словно миллиарды драгоценных камней. Подгоняемые ветром облака напарывались на их зазубренную, кривую кайму и расплывались неровными ошметками, будто разорванные звериной лапой шелковые ленты. — Снег уже выпал, — пробормотала девушка, поморщившись от боли в виске, когда бабушка случайно дернула прядь волос. — Они белые, прямо сверкают. Обаа-чан задумчиво промычала, ожидая ее дальнейших слов, но у Рико не было сил даже держать голову прямо. Сонливость тяжелыми, сладкими волнами накатывала на нее, заставляя клевать носом в чашку с остывающим чаем. Где-то в ветвях встрепенулась ночная птица и с испуганным клекотом вспорхнула в небо, затерявшись черной, суетливой мушкой в темноте. — Ты никогда не узнаешь, когда с этих безмятежных вершин сойдет лавина и похоронит тебя под собой, — Рико вздрогнула. Мрачный, сиплый шепот бабушки задел в ней воспоминания о той ночи, когда звериные глаза пожирали ее, горя двумя раскаленными угольками в ночи. Необъяснимый озноб страха проник под кожу дрожью и холодом. Рико поежилась, опустив взор на свои руки, боясь взглянуть на деревья и увидеть гигантскую, лохматую тень и эти дикие, застывшие глаза, обжигающие своей человеческой осознанностью. — Оками такие же. Они защитники, да, но суть звериная. Ты никогда не поймешь и не приручишь зверя, как и он никогда не сможет понять ценность человеческой смертной жизни. Бабушка настойчиво развернула ее к себе лицом, и ее матовые, пугающие своей пустотой глаза уставились туда, где, как она надеялась, были глаза Рико. Смотреть на слепых странно: человек живой, а глаза мертвые. Они вгрызались болезненной бледностью в румянец ее щек и блеск черных радужек, будто пытались поглотить жизнь в мутном болоте болезни и старости. Рико впервые ощутила липкое отвращение и животный страх к этим слепым, неживым глазам, выедающим ей сердце, словно трупный червь. Бабушка что-то в ней пыталась разглядеть, забравшись под слои плоти и мышц, и вместе с тем боялась увидеть то, что искала. Ее сухие, морщинистые губы разомкнулись, но слов не последовало: колокольчики судзу, подвешенные над седзи снаружи, тревожно зазвенели от налетевшего ледяного ветра, и внезапный, надрывный вой всколыхнул тишину ночи, раздавшись настолько близко, что оглушил их обоих. Бабушка вскочила на ноги, бормоча молитвы и судорожно мечась воспаленными глазами по густой, непроглядной тьме. Облака заслонили луну, и даже Рико перестала что-либо различать дальше энгава, где слабо трепетал свет в одиноком фонаре. Она встала следом и осторожно сжала плечи женщины, чувствуя, как дрожь сотрясает ее слабое, старое тело. После минутного мельтешения ее глаза застыли на одной точке с непередаваемым ужасом, словно слепые зрачки вдруг прозрели и увидели то, что для зрячих оставалось незаметным.  — Обаа-чан, идем в дом, — мягко тянула Рико.  Плед соскользнул с плеч, и промозглый ветер обжег ее голые руки и шею всколыхнувшимися кристалликами снега. Бабушка упрямо сопротивлялась, ее бормотания становились быстрее и настойчивее, страх в них колебался с несгибаемой волей. Ей в ответ вторил разъяренный вой, от которого та же ночная птица испуганно заверещала из кронов деревьев. Рико проследила направление взгляда обаа-чан, напрягая зрение и пытаясь рассмотреть в густой, почти дышащей темноте хотя бы намек на то, что ее так напугало. А потом едва не закричала, вовремя успев сжать в зубах мякоть внутренней стороны щеки. Порывы ветра стряхнули облака, как пепел, и вновь обнаженная, полная луна осветила сад и верхушку леса, оттеняя серебристой каймой огромную, лохматую тварь, слившуюся с тенями и мраком ночи. От его тяжелого, шумного дыхания облачка горячего пара бередили голые ветви замерзшего можжевельника, переломанного и изувеченного под чудовищными лапами. Существо было больше медведя в холке на целых три головы, из его разинутой пасти угрожающе ловили блики клыки размером с ее кисть. Пушинки первого снега беззаботно и доверчиво путались в его всклокоченной серой шерсти и таяли на кончике влажного носа. Оно не шевелилось, застыв ужасным изваянием, и только ветер, треплющий мех на толстой шее и загривке, напоминал, что оно живое, а не фантом из ее кошмаров. Рико узнала его глаза. Она бы ни с чем не спутала этот янтарный, острый блеск, обескураживающий своей осмысленностью. В этих глазах животная настороженность и угроза перетекали в глубоко-человеческую тоску, слишком горькую и обжигающую даже для людей.  Зверь пошевелился так внезапно, что Рико вздрогнула и отступила, утянув бабушку за собой. Ее сердце колотилось от ужаса уже в горле, перекрывая воздух и заставляя задыхаться от страха и застывших в глазах слез. Оно чутко замерло, словно напуганное ее же страхом, и робко опустило уши, крадучись отползая в тень. Под его лапами даже снег и ветки не хрустнули. Когда вдали вновь заливисто взвыла целая стая, зверь исчез, оставив после себя только примятую, пожухлую траву на мертвой земле и потерявшую сознание обаа-чан, такую мертвенно бледную и безжизненную, что даже белоснежные снежинки сливались с оттенком ее пергаментной, морщинистой кожи.  Бабушка так и не пришла в себя, и ее не стало через десять дней от кровоизлияния в мозг. ИВЛ поддерживал в ней жизнь в последние минуты, но она мучилась от этого только сильнее. Папа не мог видеть ее в таком состоянии, поэтому приходилось Рико. Ей долго снились эти живые трупы в реанимации с дырками в горле и пролежнями на теле. И бабушкины слепые глаза с белым бельмом истязали ее каждую ночь, сменяясь волчьими — сверкающими из темноты, как две поминальные свечи. Дом обаа-чан достался ей в наследство, и Рико не посмела переставить там хотя бы вазу. Она поддерживала его в идеальной чистоте, навещая каждую пятницу, чтобы остаться на выходных. Рико убеждала отца, что ей не страшно ночевать в огромном, пустом доме на отшибе деревни, где до ближайших соседей двадцать минут пешей ходьбы, а кругом только стена молчаливого, густого леса и расплодившиеся зайцы в качестве собеседников. Ей не стыдно было говорить ему, что так легче справляться с потерей. Она и справлялась. А еще ждала. Каждую ночь. Прислушивалась, вглядывалась, выходила на энгава и подолгу стояла на морозе, глядя туда, где все еще сиротливо и безжизненно раскинул свои обломанные ветви можжевельник. Рико больше не ощущала инородного присутствия и внимательных, любопытных глаз; не слышала в полусонном состоянии суетливый топот лап по ледяной земле; не чувствовала, как и днем и ночью за ней неустанно наблюдают. Так прошел год, затем два, три... Она закончила школу, и пришлось переехать в город — жить и учиться. Ее визиты в отцовский дом были редкими, в бабушкин — совсем скудными, но она по-прежнему старалась, насколько могла, предотвратить его увядание без своей дотошной хозяйки. Спустя годы ее все еще встречали колокольчики судзу на входе и кровавые крапинки падуба у ворот. Только бабушка больше не ждала ее с теплой порцией мандзю и сушеной хурмой, которую еще дедушка посадил при жизни. В конце июля Рико вернулась в деревню на летние каникулы после закрытого семестра. Папа уговорил ее побыть с ним хотя бы неделю, прежде чем он отправился с очередной группой туристов в горы на несколько дней в качестве гида. Мысль оставить ее в одиночестве даже спустя столько лет все еще вызывала у него недовольство и волнение, но он мало что мог сделать: ее учебу по-прежнему нужно было оплачивать, и эти расходы он без препирательств взял на себя. Перед тем, как выехать на базу, папа подбросил ее до дома обаа-чан на своей машине, помог выгрузить вещи и, обняв напоследок, уехал, оставив клубы пыли под колесами отдаляющегося внедорожника. Дом встретил ее молчанием и прогретой, пыльной духотой самых жарких летних дней. Она распахнула все окна, двери, седзи, впуская горячий, пропитанный запахами кизила, акации и сливы влажный воздух. У нее ушло несколько часов на основательное мытье полов и окон во всех огромных, пустующих комнатах дома. Старое, добротное деревянное покрытие приятно холодило ее босые ноги, напитавшись водой, которая стремительно испарялась от жары и палящего солнца. Ее хватило только на влажную уборку, а заросший сад и куча белья, оставшаяся грудой валяться у стиральной машины, подождут своей очереди до завтра. Рико упала на спину на чистой, сияющей лаком энгава, свесив ноги вниз и раскинув руки в стороны. Влажные колечки волос черными, шелковыми лентами прилипли к потной шее и лбу. Рико потянулась за остатками воды в бутылке и вылила на себя, вздрагивая от контраста прохладны и взмыленной, разгоряченной кожи. Ее футболка, теперь насквозь мокрая, облепила живот и грудь как вторая кожа, не скрывая ни единого сантиметра обнаженного торса. Поднявшийся ветер, слишком ласковый и теплый для целого дня жестокого зноя, охлаждал ее распаленную голову и тело, медленно убаюкивая. Упрямые одуванчики, проросшие прямо из-под фундамента дома, щекотали ей стопы; ветвистая акация шелестела над головой колючками и ярко-зелеными листьями. Она вспоминала бабушку, ее сухие, грубые руки, запах ее кимоно, которое она надевала на летние фестивали, ее черные с проседью волосы — густые и длинные даже спустя столько лет. Рико не помнила маму, но знала, что та очень похожа на бабушку: здесь хранится много ее детских фотографий. Обаа-чан никогда не показывала, как скорбит по дочери, но каждый год на ее день рождения она оставляла блюдце с данго в ее детской комнате, а в саду у нее была отдельная клумба с фиалками, как напоминание о ее Сумире, слишком рано ушедшей из жизни.  Фиалки пестрели живыми, лиловыми пятнышками, любовно окруженные махровыми, темными листьями. Они единственные не засохли в эту адскую жару, а земля под ними была сырой и прохладной, будто кто-то каждый день их поливал. Рико не было здесь полгода. Отец не навещал дом с самых похорон. Ворота всегда были заперты, и единственная возможность проникнуть на территорию — зайти со стороны леса на задний двор. Веки девушки, тяжелые от сонливости и жары, затрепетали и открылись. Суетливое чириканье птиц напряжено утихло, и неестественная, глухая тишина куполом накрыла сад. От такой же тишины лес испуганно онемел в ту ночь, когда он впервые показался ей на глаза. Рико уперлась локтями в дерево и медленно приподнялась. Она знала, куда смотреть. На что смотреть. Можжевельник, теперь буйно обросший зеленью вместо изморози, был на месте. И он был там же. Огромный, больше, чем она помнила, сизый, словно пепел после пожара или промозглый осенний туман. Его желтые, хищные глаза отливали теплым золотом на солнце. Вместо неказистой, всклокоченной шкуры он оброс густым мехом, таким длинным, что хвостом мог бы сметать горки сухих листьев. Из его окровавленной пасти свисала туша убитого зайца. Рико почувствовала, как слезы обожгли ей глаза и щеки. Она поняла, что не дышала, когда глубокий, болезненный всхлип пронзил ей грудь горечью. Если бы кто-то спросил, она бы не смогла ответить, почему плачет: из-за страха перед этим чудовищем, или злости, что он посмел прийти после смерти обаа-чан, или потому, что она скучала по нему столько лет, зная, что он всегда рядом, но не в силах ни увидеть его, ни коснуться.  Он опустил свое кошмарное подношение на землю, робко поддев его кончиком носа, и слизал остатки крови с пасти и клыков, суетливо переступая с одной лапы на другую. На волчьих мордах нет эмоций, но Рико могла бы поклясться жизнью, что он пялился на ее грудь, просвечивающую сквозь влажную ткань футболки.  — Пошел вон, слышишь? — рявкнула девушка, швырнув в его сторону половой тряпкой, которой драила полы. — И хватит носить мне убитых зайцев! Она стерла слезы и подобрала колени к груди, прячась от его пристальных, наивных глаз. Он вздрогнул от ее крика, поджав хвост, и пугливо отступил в дебри, поглядывая на несчастного зверька у своих лап, словно не понимал, что в убитом зайце плохого. — Уходи! Она не могла остановить слезы, стыдливо пряча их на коленях, не в силах смотреть на него и осознавать, что все эти годы не сходила с ума. Вина за смерть бабушки душила ее теперь с большей жестокостью. Он в ту ночь пришел, потому что она была здесь. Не будь ее, бабушка бы никогда с ним не столкнулась. Его звериная тень годы ходила за ней по пятам, отнимая ощущение нормальности и принадлежности к настоящему. Ее жизнь казалась ей бредовым сном после его исчезновения. Что бы она ни делала, с кем бы ни общалась, как бы ни жила, все травило ее ощущением искусственности и фальши. Она застряла сердцем и мыслями в этом доме, на окраине леса, из которого желтые глаза преследовали ее много лет. Она бы могла смириться и принять эту пустую, безвкусную реальность, заставить себя забыть о его существовании, остаться навсегда в шумном, душном городе и никогда больше не видеть эти проклятые горы и мертвый дом, но как умирающего от жажды тянет к любой грязной луже, так и ее силой притягивало сюда и держало здесь даже сейчас, под взглядом этих щенячьих, по-человечески грустных глаз. — Убирайся, — Рико встала, смущенно оттягивая влажную ткань, сквозь которую беззастенчиво проглядывали соски. Солнце уже клонилось к закату, и лазурное небо медленно перетекало в сумеречно-синий оттенок, отливающий мягким пурпуром. — И цветы мои больше не трогай.  Девушка убежала в дом, громко хлопнув седзи и едва не вырвав их с корнем. Влажным лбом прижалась к деревянным створкам, безрезультатно пялясь на плотный слой бумаги, словно могла разглядеть сквозь нее сад и понять, там ли он еще или сбежал, как всегда делал.  — Трусливая, блохастая псина! — крикнула Рико, надеясь, что он услышал. В ту ночь она впервые заснула так крепко, что проспала без сновидений до самого утра.