Часть 1

Моё утро началось не с боем курантов, а с гула в висках и ощущения, будто по мне проехался весь первый состав ХК «Локомотива». Вчера у клуба был день рождения, и моя голова любезно напомнила об этом, пульсирующей болью в каждом виске. Я давно не напивалась до такого состояния. Солнечный луч, наглый и беспощадный, настойчиво бродил по моему лицу, заставив поморщиться и уткнуться носом в подушку. «Какого черта? — пронеслось в раскалённом мозгу. — Эти шторы обычно непробиваемы!» От этой мысли стало резко дурно. Голова заныла с новой силой, а к ней присоединилось всё тело, откликаясь глухой, разбитой болью. Понимания, что со мной вчера творилось, не было ни капли — память великодушно стёрла всё, как ластик. Последний островок воспоминаний: мы сидим на холодном парапете у ярославского клуба с Максимом Березкиным и, попивая виски с колой, с жаром обсуждаем какие-то метафизические сложности бытия. Я проработала в ХК «Локомотиве» больше трёх лет и за это время успела притереться ко многим игрокам. Моя работа — курировать операционку: закупки, стирка, глажка, вода, витамины, инвентарь. Миллионы мелочей, которые ежедневно вертелись в голове калейдоскопом накладных и чеков. Мне нравилось это, хоть порой всё происходило как в тумане. Никто не видит титанической работы, которую проделывает команда клуба, чтобы утром игрок вышел на лёд в чистой форме, с сухими коньками и полной концентрацией. Многие, как и я, работают по ночам, пока город спит, ради одной цели — чтобы команда достигла успеха. И когда парни в прошлом сезоне выиграли Кубок Гагарина, наступила та самая, выстраданная тишина, лёгкий вздох облегчения: все усилия были не напрасны. В ту секунду бессонные ночи стали такими мелкими и незначительными. Максим, кажется, пытался донести до меня свою точку зрения, из-за чего мы и вышли на улицу — свежий воздух добавил иллюзии трезвости. А дальше — провал. Прямо как в том мультике: «А что было дальше, вы сейчас узнаете». Собрав волю в кулак, я с трудом попыталась перевернуться на другой бок, но моё тело наткнулось на препятствие. Медленно, будто сквозь вату, приоткрылись глаза, и в мозгу проявилась картинка: спина. Широкая, с рельефом мышц, явно мужская. Вывод утра номер один: я явно не одна. Вывод утра номер два: это определённо мужчина. Вывод утра номер три: кажется, мы переспали. Моё тело ощущало лишь прикосновение прохладной простыни и исходящий жар от незнакомца. Наличие одежды как на мне, так и на нём, обнаружено не было. «Вот именно этого не хватало для полного счастья, — ядовито подумала я. — Провести ночь непонятно где и непонятно с кем». Я перевернулась на спину, и часть моего обнажённого тела выскользнула из-под одеяла. Беглый осмотр показал, что ночка выдалась более чем интересной. На бёдрах красовались синеватые подтёки, будто отпечатки чьих-то сильных пальцев. Запястья тоже украсились лёгкой синевой, а грудь была усыпана алыми пятнами, почти без живого места. Ну и кто же автор этого буйного полотна? Сходить которое будет ближайшие пару недель. Факт номер четыре: страстный секс налицо. Поправка: пьяный, страстный секс налицо. И тут, по всем законам жанра, фигура рядом шевельнулась. Огромная, по-медвежьи тяжёлая рука бесцеремонно обхватила меня, прижав к мускулистому боку. Голова парня уютно устроилась у меня на обнажённой груди, и тихое, довольное чавканье раздалось в звенящей тишине комнаты. Я почувствовала на коже лёгкие, сонные поцелуи. Мысль шлёпнуть его по затылку застряла где-то между импульсом и реализацией, потому что в тот же миг до меня донесся его сонный, прокуренный и невероятно знакомый голос: — Маш, перестань вертеться, голова раскалывается, — он глубже зарылся в мою грудь, и его дыхание обожгло кожу. Маш. Меня зовут Маша. Это сужало круг подозреваемых до коллег и знакомых по клубу. Но голос… Этот низкий, с легкой хрипотцой баритон, который даже сквозь сон звучал как удар раскалённым металлом по льду. Сердце ушло в пятки, откуда попыталось пробить себе путь в подвал. Медленно, как в самом страшном фильме ужасов, я повернула голову, и мой взгляд упал на его руку, лежащую на мне. Это была рука Егора Сурина. Нашего нападающего. Легенды клуба и главного сердцееда Ярославля. В голове всё завертелось и полетело в тартарары. Сурин. Человек-глыба, чьи победы я организовывала, чью форму гладила, чьи коньки следила, чтобы были наточены. Человек, с которым мы вчера на корпоративе чокались шампанским, и он с улыбкой поблагодарил меня и весь наш «невидимый» штаб за работу. Вывод утра номер пять: я переспала не просто с коллегой. Я переспала с иконой клуба. С тем, чьи фотографии висят у школьниц на стенах. «Класс. Просто замечательно. Отличный карьерный маневр, Маша. Тебе осталось только написать заявление по собственному желанию», — пронеслось в голове вихрем паники. Я застыла, боясь пошевелиться, пытаясь составить хоть какой-то план. Но план не составлялся. Вместо него в памяти всплыли обрывки. Егор, тянущий меня на танец под какую-то дурацкую попсу. Его смех, громкий и беззаботный. Как он наливал мне виски, говоря что-то про «наших невидимых героев». Как его рука коснулась моей талии, и я не отодвинулась. Внезапно его объятия ослабли, и он перевернулся на спину, открывая лицо. Спящее, со светлыми ресницами, отбрасывающими тени на скулы, и упрямым завитком волос, упавшим на лоб. Без гримасы концентрации, которую он носил на льду, он выглядел еще моложе. Почти беззащитным. И в этот самый напряженный момент, когда тишина в комнате стала звенящей, на тумбочке у его стороны кровати завибрировал телефон. Я видела, как его лицо сморщилось, он, не открывая глаз, потянулся к устройству, смахнул звонок и… его рука снова легла на меня, но теперь уже на талию, властно и уверенно. А потом его глаза резко открылись. Широко. Не сонные, а осознающие. Уставился прямо в меня. В его голубых глазах промелькнула целая буря: недоумение, попытка собрать в кучу обрывки памяти, легкий шок, а затем… щемящее понимание. — Маша, — произнёс он уже совсем другим, собранным тоном. Не «Маш», а «Маша». — Это… Он не договорил. Его взгляд скользнул по моим плечам, по синякам на руках, и в его глазах читалась откровенная паника, которую он тут же попытался задавить. — Доброе утро, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и незнакомо. — Похоже, вчера мы… э-э-э… вышли за рамки операционного плана. Он медленно приподнялся на локоть, и одеяло сползло с его торса, обнажив знакомый до боли рельеф пресса. Комната наполнилась не просто неловкостью, а густым, тягучим напряжением. — Память… как с чистого листа, — хрипло признался он, проводя рукой по лицу. — Последнее, что помню… ты доказывала Березкину, что статистика выигранных вбрасываний переоценена. — А ты встал на мою сторону, — неожиданно для себя я это вспомнила. — Сказал, что интуиция важнее цифр. Егор уставился на меня, и в его глазах что-то мелькнуло — то ли удивление, то ли проблеск памяти. Я смогла ввдавить из себя только: — О, как — Ну что… вспоминаем хоть что-нибудь? А то я, если честно, после твоего спора с Березкиным про вбрасывания как в тумане. Он нервно усмехнулся. Я сжавшись внутри, но пытаясь играть вдоль: — А… а что было после? Я помню, ты сказал, что интуиция важнее. И… вроде бы мы пошли за очередной порцией виски? — Коллега, это был джин-тоник. Наш джин-тоник. — Он подмигнул, и в его глазах заплясали озорные искорки. — А потом… потом ты начала рассказывать, как отличить качественную тейп-ленту от подделки по звуку, который она издает при отматывании. — О боже… Я читала тебе лекцию о тейп-ленте? Я тебя усыпляла? Это же кошмар! — Да нет же! Мне было интересно! Правда! — Он потянулся к воде на тумбочке и сделал глоток. — Потом… потом мы танцевали. Точнее, ты пыталась научить меня какому-то старому танцу… Как он… «халли-галли»? -Халли-галли? Егор, это вообще не та эпоха! Мне действительно пора на пенсию. Я говорила это с горькой иронией, но Егор уловил от меня ноту настоящего ужаса. Его выражение лица смягчилось. — Эй, всё было весело. Честно. Ты… ты была потрясающей. Он замолчал, глядя на неё, и его взгляд стал более внимательным, изучающим. Я пыталась отыскать в своем разуме хоть отрывок со вчера. — Постой… Маш, а ты… ты ведь вообще ничего не помнишь? Ни джин-тоника, ни танцев? Ничего? Я не выдержала его взгляда и отвернулась, чувствуя, как горит лицо. Перевернувшись лицом в подкушку, я пробубнила: — Последнее — это Березкин и его глупые вбрасывания. А дальше — белая мгла. Полный и беспросветный провал. Егор смотрел на её сгорбленную спину, и вдруг его лицо озарила понимающая, чуть озорная улыбка. — Так… Ну тогда всё понятно. — Что понятно? — я вернула свой взгляд на него. Егор с самым серьёзным видом развёл руками: — Ну, возраст же. Разница в шесть лет — это вам не шутки. Организм уже не тот, метаболизм… Восстановление памяти после бурной ночи даётся тяжелее. Это наука! Он сказал это так пафосно и глупо, что я на секунду остолбенела, а потом фыркнула, хотя глаза были полены слёз от смеха и отчаяния одновременно. — Ах вот как? Возраст виноват? Прекрасно! Просто замечательно! — моц голос снова стал срываться на панику. — Значит, я, старая развратница, используя своё возрастное коварство, воспользовалась тобой, юным, неопытным, неокрепшим… Меня посадят, Егор! Меня посадят, а тебя сошлют в хабаровский «Амур» до конца карьеры! Мы оба закончили! В этот момент Егор не выдержал. Он рассмеялся — громко, заразительно, по-мальчишески. И прежде чем я успела что-то сказать, он резко, но нежно потянул меня к себе за плечо. Не успела я издать ни звука, потому что его губы коснулись моих губ. Это был не страстный, не пьяный поцелуй. Он был мягким, тёплым и… успокаивающим. Он длился всего пару секунд, но успел развеять весь накапанный пафос и комедию ситуации. Он отстранился, всё так же держа её за плечи, и смотрел прямо в её широко раскрытые глаза. — Во-первых, я сам тебя соблазнил, если уж на то пошло. А во-вторых… — он снова улыбнулся, но теперь его улыбка была ласковой и тёплой. — В-вторых, заткнись, Маш. Никто никого не сажает. И в Хабаровск я не поеду. Его поцелуй был как кнопка сброса. На секунду паника, стыд и весь этот мысленный хаос отступили, оставив после себя лишь ощущение его теплых губ и безрассудного спокойствия. Но когда он отстранился, реальность начала медленно и неумолимо возвращаться. — Ладно, раз память подводит, придется восстанавливать события по методу физической реконструкции. Практикум, так сказать. — сказал он хитро. Он не стал ждать моего ответа. Его пальцы, теплые и уверенные, скользнули по моему боку, будто проводя линию на карте, ведущей к тому самому месту на талии, где кожа хранила память о его прикосновениях в виде синеватых отпечатков. Прикосновение было легким, почти щекотным, но оно вызвало не просто вспышку в потемках памяти — целый взрыв. Не картинку, а какофонию ощущений: шероховатость стенки в темном углу бара, давящая ладонь на моей талии, пригвождающая к месту, и его горячее, пропахшее виски дыхание на шее, заставляющее мурашки бежать вниз по позвоночнику. — Ты… ты прижал меня к стене возле гардероба, — вырвалось у меня само собой, пока его пальцы вырисовывали на моей коже не просто круги, а целые иероглифы нашего вчерашнего безумия. — Уже теплее, — прошептал он, и его губы, влажные и жаркие, опустились на мое плечо, точно на ту самую точку, где красовался маленький синяк-засос, словно клеймо. — А это помнишь? Его язык, шершавый и пламенный, обжег кожу, и в голове пронеслось, как сквозь шум музыки: звук моего собственного хриплого смеха и его смущенное, прерывистое бормотание: «Прости, я не хотел так сильно». А мой ответ, пьяный, развязный и по-стервовьи довольный: «Да оставь, сойдет за трофей». — Я сказала, что это трофей… — выдавила я, и собственная наглая развратность отозвалась огненным стыдом где-то глубоко внутри, странным образом смешиваясь с гордостью. — Именно, — его голос прозвучал с низким, победным торжеством, и он переместился ниже. Его губы, как раскаленный металл, скользнули по дуге моего ребра, к той чувствительной, почти нежной коже на изгибе талии, где каждый нерв будто оголен. — А это? Он не просто целовал, кусал и ласкал меня. Он был как археолог по раскопкам собственной страсти, и каждый его жест, каждое прикосновение были кисточкой, счищающей пыль с барельефов памяти. Вот его настойчивые руки на моих бедрах, когда он, стоя на коленях в прихожей, снимал с меня туфли, и его пальцы чуть дрожали. Вот мой собственный, сорвавшийся с губ стон, когда он одной ловкой рукой расстегнул мой бюстгальтер, и его восхищенный, прерывистый вздох, будто он увидел сокровище. Он не просто занимался со мной сексом. Он методично, шаг за шагом, вытаскивал из небытия каждый стон, каждый вздох, каждый поцелуй, возвращая мне себя вчерашнюю. Он вошел в меня с невыносимой медлительностью, давая каждому мускулу, каждой клетке не просто привыкнуть, а вспомнить и признать его. И в этот раз это не было пьяным, стремительным порывом. Это было намеренное, осознанное, почти ритуальное погружение. И в этом первом, бесконечно долгом движении вдруг сложилась полная, кристально ясная картина. Я вспомнила, как сама, взяв его за руку, повела в спальню, как сама, смеясь, скинула с него узкую футболку, как смотрела ему прямо в глаза, пока он с сосредоточенной, не по-юношески серьезной гримасой заботился о предохранении. Егор начал двигаться с той же выверенной, мучительной медленностью, будто боялся не столько сломать меня, сколько пропустить какой-то важный момент воскрешения памяти. Я ощутила, как где-то в глубине загорается и разливается тягучее, теплое пламя. От нарастающего наслаждения я закрыла глаза и запрокинула голову в подушку. Его губы тут же нашли мою шею, и ощущение от его чуть подсохших, шершавых губ, впивающихся в кожу, вызвало новую, более мощную волну мурашек. — Бархатная… — сорвалось с его губ хриплым шепотом, больше похожим на стон. — Грех не пометить тебя вновь. Кожа на шее заныла от резкой, сладкой боли — Егор с силой, в которой было больше отчаяния, чем злости, затянул мою кожу в рот, заставляя меня вскрикнуть. Но темп его движений оставался прежним — мучительно медленным, растягивающим каждую секунду. Он намеренно пытал меня этой неторопливостью, вколачивая в подкорку каждое ощущение, чтобы уж на этот раз в моей памяти все сохранилось навечно, до мельчайших, самых постыдных подробностей. — Ночью ты не сдерживала свои звуки, — прошептал он мне на ухо, и его горячее дыхание обожгло барабанную перепонку. Я восприняла это как вызов. Стиснув зубы, я решила сдерживать стоны до последнего, мне захотелось переиграть этого внезапно возомнившего себя хозяином положения мальчишку. Но моя упрямая игра в молчанку, кажется, довела его до предела. С рычанием он резко вышел из меня, и в следующее мгновение, перевернув меня на живот с легкостью, не оставляющей сомнений в его физической силе, он прижал меня к матрасу. Мои волосы были безжалостно собраны в его кулак и оттянуты, заставляя прогнуть спину и податься ему навстречу. Резко, почти грубо, он вошел в меня снова. Я была настолько мокрой и готовой, что приняла его легко, но ритм теперь был совсем иным. Никакой медлительности. Только яростные, влажные хлопки, оглушительно громкие в тишине комнаты, смешивающиеся с его тяжелым, прерывистым дыханием. Мои волосы, натянутые до боли, вызывали странное смешение боли и наслаждения. Сдерживаться стало невозможно — мое тело раскалилось докрасна, став податливым, мягким воском в руках этого мужчины. Моя попытка сохранить молчание потерпела сокрушительное поражение, и спальню наполнили мои срывающиеся, протяжные стоны. — Давай, продолжай кричать, — прорычал он в ответ, и в его голосе звучала дикая, первобытная победа. Наши тела двигались в унисон, высекая искры, и прошлое с настоящим сплавились воедино в этом горниле. Стыд и паника растворялись, выжигаемые дотла этой физиологической правдой, этой яростной, животной страстью. Это не было насилием. Это не было ошибкой. Это был… потрошащий душу и тело разряд, глупый, безрассудный и абсолютно взаимный. Я почувствовала, как нарастающая волна на грани боли выносит меня к финалу. Егор, почувствовав это, лишь ускорил свой яростный темп, доводя до исступления. Ничто уже не сдерживало звуки нашего развратного, животного секса, сотрясающие стены. Я с криком, в котором смешались облегчение, стыд и восторг, кончила под ним, а он, сделав еще несколько судорожных толчков, резко вышел и, с глухим стоном, выплеснул горячее семя на мою взмыленную, залитую румянцем спину. Когда все закончилось, мы лежали, тяжело дыша, вновь сплетенные в клубок конечностей, липкие, промокшие и обессиленные. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была густой, теплой и насыщенной, как мед. Егор через несколько минут, уткнувшись носом в мою шею) -Ну что, память восстановилась, товарищ по несчастью? — Восстановилась. До позорных мельчайших подробностей. Спасибо, доктор. Теперь я точно знаю… Я повернула голову и посмотрела на него с наигранной мрачностью. — …что я — опасная преступница. У тебя же, насколько я помню из твоей анкеты в отделе кадров, день рождения в августе. А это значит, что с момента твоего девятнадцатилетия прошло… меньше двух месяцев. Меня не просто посадят. Меня будут судить как рецидивистку! «Совратила неокрепшего юношу, используя служебное положение и знания о качестве тейп-ленты!» Егор фыркнул, и его смех сотрясал и его, и меня. — Ну, если уж на то пошло, то я тебя совратил, используя свои… э-э-э… молодежные чары и знание уязвимых мест на твоей спине. Так что мы соучастники. — Он поднял голову, и его глаза сияли озорством. — Но если ты сдашься с повинной, я буду тебя навещать. Приносить апельсины. И новую тейп-ленту, чтобы ты по звуку определяла, хорошая ли она. Я засмеялась, настоящим, легким смехом, который, казалось, вытеснил из меня весь вчерашний перегар и сегодняшний страх. И поняла, что возможно, именно это безумие и было самой трезвой частью этого невероятного утра.