Часть 4

Рим стоял тихим. Не тем величественным и шумным, каким его помнили философы, поэты и ветераны легионов, вернувшиеся с конца мира. Тишина здесь была не покоем — она была пустотой. Улицы были широки, колонны всё ещё тянулись в небо, но между ними не было толпы. Только ветер, сухой и горячий, гулял по Форуму, оставляя песок на мраморных плитах. Император Нерва шагал медленно, окружённый преторианцами. Их было немного — слишком мало для столицы прежнего Рима, но достаточно для того, что осталось. Мечи висели на боку, но никто не держал их наготове. Некому было нападать. Некому было защищаться. Семьдесятый год приносил не победу и не мир. Он приносил усталость. Такую, в которой даже кровь казалась излишней. — Когда-то здесь кричали торговцы и ораторы, — сказал Нерва, глядя на пустые ступени Курии. — И я думал, что это и есть бессмертие. Преторианцы молчали. Бессмертие было в людях. А люди ушли. Восток был утрачен, словно вырванный лист из книги. Парфия и Понт поделили Сирию, Киликию, Вифинию и Малую Азию. Их войска теперь стояли там, где раньше стояли орлы. Галлия и Испания жили теперь под королями-кельтами. Без Боудикки не было единого вождя среди них, но не было и сил, готовых бросить им вызов. Они нашли странный порядок — тот, в котором не было Рима. Германские племена, те, что Рим веками считал дикими, прошли через Рейн и не остановились. Они взяли Белгику, Норик, Паннонию, дошли до дунайских городов. И больше не было того, кто выстроил бы легионы в линию и приказал: держать. На юге нубийцы прошли через границу Египта и вошли в Мемфис, как в двери, оставленные незапертыми. Рим остался с Италией и Сицилией. Много ли это? Для города, который владел миром — ничтожно. Нерва сел на мраморную скамью. Камень был холоден. Он долго молчал. Потом сказал: — Один чиновник... один бездарный, самодовольный гений планирования...Кат Дециний, прокуратор Британии. Он обесчестил дочерей Боудикки. Сжёг её дом. .— Он усмехнулся, но без радости. — Он разжёг пожар, который пожрал Рим. Преторианцы стояли, как каменные статуи. Им оставалось только стоять. Другого долга больше не было. Нерва провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. И тогда он очень тихо сказал — так, будто говорил сам себе: — Паулин... верни мою Британию..! Слова эти не были молитвой. И не были обвинением. Это было прощание. Прощание с тем Римом, который жил в мечтах, в хрониках, в песнях побед. Потому что от прежнего Рима осталась только память. И ветер, гуляющий по пустому Форуму.