5. Притяжение противоположностей.

      Солнечный свет, заливавший её кабинет в Министерстве, казался слишком ярким, слишком нарочито бодрым. Он резал глаза, контрастируя с сумраком, что царил у неё в душе. Прошло три дня. Семьдесят два часа. И каждый час Гермиона просыпалась и засыпала с одним и тем же эхом в ушах: «Появляется причина...» Она сидела за своим столом, уставившись в непрочитанный отчет. Буквы плясали перед глазами, отказываясь складываться в слова. Её знаменитая концентрация, её способность погружаться в работу с головой, подвела её . Мысли, как назойливые мотыльки, кружились вокруг одного и того же. Он сказал «причина». Не симпатия. Не влечение. Не уважение. «Причина». Это слово пугало её своей весомостью, своей безграничной ответственностью. Быть чьей-то причиной для изменений, для разрыва с семьей, для пересмотра всей жизни... Это было бремя, которое она не просила нести. Это было опасно. Она встала и начала мерить кабинет шагами, её пальцы нервно теребили складки мантии. Её гриффиндорское сердце, всегда рвавшееся в бой, теперь сжималось от страха. Не страха перед ним, а страха перед последствиями. Страха снова ошибиться. Логика, Грейнджер, нужна логика! — приказала она себе мысленно, останавливаясь у окна. Она смотрела на суетящихся внизу магов, таких маленьких и незначительных с этой высоты. Гипотеза: Драко Малфой испытывает ко мне глубокую, давнюю привязанность, граничащую с одержимостью. Доказательства: сохранение учебника, публичная защита, признание в «причине». Риски: 1. Эмоциональная нестабильность данной привязанности. 2. Давление со стороны его семьи и общества. 3. Подрыв моей профессиональной репутации. 4. Высокая вероятность повторной травмы в случае, если его чувства окажутся мимолётными или основанными на идеализированном образе. Вывод напрашивался сам собой: отступить. Восстановить границы. Вернуться на безопасную, прочную почву деловых отношений. Там были правила. Там была предсказуемость. Она резко повернулась к столу, сжав в кулаке своё смятение. Она сгребла в кучу пергаменты, связанные с законом о правах маглорожденных. Это была её крепость. Её оправдание. Она взяла перо, обмакнула его в чернила и принялась выводить на чистом листе слова, которые должны были стать щитом между ней и тем хаосом чувств, что бушевал внутри. «Господину Д. Малфою.» Почерк был нарочито ровным, безупречным. «В ходе дальнейшей работы над законопроектом у меня возникла необходимость ознакомиться с дополнительными материалами, а именно с «Хартией о земельных наделах для магических существ» 1695 года и комментариями к ней. Соответствуют ли данные документы тем, что хранятся в вашем архиве? Если да, прошу сообщить о возможности доступа к ним в ближайшее время.» Она перечитала написанное. Идеально. Сухо, формально, без единого намека на личное. Ни благодарности за прошлый раз, ни упоминания о том вечере, ни малейшей эмоциональной окраски. Просто деловой запрос. Она свернула пергамент, запечатала его сургучом с оттиском Министерства, а не своей личной печати, и подозвала самую быструю и безликую из министерских сов. — Отнеси. Драко Малфою. В таунхаус, — коротко бросила она птице. Сова улетела, а Гермиона осталась сидеть за столом, чувствуя странную пустоту, смешанную с горьким удовлетворением. Она поступила правильно. Рационально. Безопасно. Она отгородилась от непредсказуемой бури эмоций стеной из пергамента и чернил. Она вернулась к берегам логики. Но почему же тогда эти берега казались такими холодными и безжизненными? И почему ее сердце, вопреки всем доводам разума, сжалось от боли, когда сова с ее письмом скрылась из виду?

***

      Ответ от Драко пришел быстрее, чем она ожидала. Всё так же лаконичный, всё так же лишённый эмоций. «Документы в наличии. Завтра. 18:00.» Ничего лишнего. Он принял её правила игры. И почему-то это заставило её почувствовать себя еще хуже. Ровно в назначенное время Гермиона стояла на пороге его таунхауса, чувствуя, как подступает тошнотворная волна нервозности. Она боялась этой встречи. Боялась того напряженного молчания, что может повиснуть между ними, тех украдкой брошенных взглядов, которые будут говорить громче любых слов. Она потянула за цепочку звонка, слыша, как колокольчики отзываются в глубине дома. Шаги за дверью заставили её выпрямиться, готовясь увидеть его. Но дверь открылась, и Гермиона замерла, её рука бессознательно сжала ремешок сумочки. Перед ней стояла не домовая эльфийка и не Драко. Перед ней стояла Нарцисса Малфой. Одетая в строгие, но дорогие мантии тёмно-синего цвета, она выглядела бледной и неуязвимой, как всегда. Но в её осанке не было прежнего ледяного высокомерия, а в глазах, когда они посмотрели на Гермиону, не вспыхнуло ни ненависти, ни презрения. Лишь холодная, оценивающая внимательность. — Мисс Грейнджер, — произнесла Нарцисса, и её голос, чистый и безжизненный, прозвучал как удар хлыста по натянутым нервам Гермионы. Гермиона не нашлась, что ответить. Она просто стояла, чувствуя, как все её тщательно выстроенные защиты дают трещину под этим неожиданным испытанием. — Миссис Малфой, — наконец выдавила она, и её собственный голос показался ей хриплым и неестественным. — Я... Я, кажется, в неудобное время. Я могу подождать на улице. Уголок губ Нарциссы дрогнул в чём-то, отдаленно напоминающем усмешку, но лишённом всякой теплоты. — Не будем устраивать спектакль, мисс Грейнджер. Вы пришли по делу. Проходите. Это не было приглашением. Это был приказ, произнесённый с ледяной вежливостью. Гермиона, чувствуя себя школьницей, пойманной на шалости, переступила порог. Нарцисса закрыла дверь и жестом указала в сторону кабинета. — Драко был вынужден срочно отлучиться в аптеку за... ингредиентами. Он просил меня проводить вас и извиниться за задержку. Они прошли в знакомую библиотеку. Воздух здесь сегодня казался другим — более тяжёлым, наполненным невысказанным прошлым, которое олицетворяла собой эта женщина. — Присаживайтесь, — сказала Нарцисса, указывая на кресло. Сама она осталась стоять у камина, её руки были элегантно сложены перед собой. Её взгляд скользнул по Гермионе, и казалось, он видел всё — её напряжение, её попытки казаться невозмутимой, её внутреннюю борьбу. Минута тянулась за минутой в оглушительной тишине. Гермиона смотрела в окно, чувствуя каждый нерв в своём теле. Она была готова ко многому, но не к частной аудиенции с матерью Драко. И тогда Нарцисса нарушила молчание. Её голос прозвучал так же ровно и бесстрастно, но слова, которые она произнесла, заставили кровь застыть в жилах Гермионы. — Мой сын... изменился. Гермиона медленно повернула голову, встречая её взгляд. В глазах Нарциссы не было ни одобрения, ни осуждения. Лишь холодная, аналитическая ясность. — С тех пор как вы вошли в его жизнь, — продолжила она, не отводя взгляда. — Впервые за долгие годы... возможно, впервые вообще... я вижу в нём не тень его отца. Не исполнение чужих ожиданий. Я вижу его самого. Она сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — Это не обязательно хорошо. И не обязательно плохо. Это... факт. Гермиона не могла отвести взгляд. Это было не благословение. Это было не проклятие. Это было что-то третье — признание. Признание силы её влияния. И в этом признании заключалась пугающая, вселенская ответственность. Нарцисса больше ничего не сказала. Она просто слегка кивнула, как будто поставила точку в своём наблюдении, и вышла из комнаты, оставив Гермиону наедине с грохотом собственных мыслей. Все её попытки отступить, все её страхи оказались смехотворно малы перед холодным, безжалостным взглядом этой женщины. Нарцисса видела правду, которую Гермиона отчаянно пыталась от себя скрыть: что-то между ней и Драко уже началось. И остановить это было уже невозможно.

***

      Слова Нарциссы висели в воздухе тяжёлым, неосязаемым гнётом. «Я вижу его самого». Эти слова звенели в ушах Гермионы, пока она собирала свои вещи. Она не могла больше оставаться в этом доме, наполненном призраками Малфоев, как старыми, так и новыми. Ей нужно было пространство, воздух, чтобы осмыслить услышанное. Она торопливо попрощалась, оставив записку для Драко о том, что взяла необходимые копии, и вышла на улицу, даже не дождавшись его возвращения. Сумерки сгущались, окрашивая лондонское небо в грязно-лиловые тона. Фонари еще не зажглись, и длинная узкая улица погружалась во мрак. Гермиона шла быстрым шагом, почти бежала, её каблуки отстукивали нервную дробь по брусчатке. Она не оглядывалась, чувствуя лишь острую потребность оказаться дома, в своей крепости, где стены не говорили с ней голосом Нарциссы Малфой. Мысли путались. Он изменился. Я вижу его самого. Что это значит? Что я сделала? Что я должна делать? Она свернула в более тёмный, короткий переулок, служивший сокращением пути к площади с каминной сетью. И тут её мысли прервались. Из тени глухой стены отделились две фигуры. Высокие, закутанные в тёмные плащи, с капюшонами, натянутыми низко на лица. Но это были не маггловские грабители. От них веяло чем-то знакомым и омерзительным — холодным, нечеловеческим презрением, что когда-то было визитной карточкой Пожирателей Смерти. Сердце Гермионы упало и тут же забилось с бешеной силой. Рука инстинктивно рванулась к внутреннему карману мантии, где лежала палочка. Но она не успела. — Экспеллиармус! — прошипел один из них, и её палочка с грохотом вылетела из руки, отскакивая в темноту переулка. Ужас, холодный и липкий, сковал её на мгновение. Она была беззащитна. — Грязнокровка, — произнёс второй голос, низкий и полный ненависти. Он поднял свою палочку. — Пора напомнить тебе твоё место. И тому выродку Малфоя, который забыл свою кровь. Вспышка ослепительно-зелёного света на мгновение озарила переулок. Это было не Смертельное проклятие, но что-то из того же арсенала — Круциатус, но ослабленный, рассчитанный на боль, а не на мгновенную смерть. Острая, жгучая боль, как от тысячи игл, пронзила её плечо, заставив её вскрикнуть и споткнуться. Она упала на колени, хватая ртом воздух, мир поплыл перед глазами. Она видела, как второй мужчина приближается к ней, его палочка направлена прямо в её лицо. В её голове пронеслись обрывки мыслей: Закон о правах... Малфой... Это месть... И в этот миг из конца переулка донесся яростный, срывающийся от ярости крик. — НЕТ! Прежде чем нападавшие успели развернуться, в спину одного из них ударило заклинание: — Инкарцеро! — Невидимые путы сдавили тело, и он с глухим стоном рухнул на землю. Гермиона, зажмурившись от боли, услышала быстрые, яростные шаги. Перед ней возникла высокая фигура, заслонившая ее от опасности. Это был Драко. Он стоял, широко расставив ноги, его палочка была направлена на второго нападающего. Но не так, как держат её мракоборцы — с холодной решимостью. Нет. Он держал её с такой первобытной, неконтролируемой яростью, что, казалось, воздух вокруг него трещал от напряжения. Его лицо, освещённое отсветами чужой магии, было искажено гримасой чистого гнева. Ни тени былой надменности или холодности. Только животный, всепоглощающий страх за неё и ярость к тем, кто посмел её тронуть. — Тронь её еще раз, и я расплавлю твои кости изнутри! — его голос был низким, хриплым и полным такой неподдельной ненависти, что второй нападавший, более молодой и неуверенный, отшатнулся. Воспользовавшись его замешательством, Драко не стал произносить заклинание. Он просто бросился вперёд, как разъярённый зверь, и ударил его кулаком в лицо с такой силой, что тот отлетел к стене и затих. Все произошло за считанные секунды. В переулке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Драко и сдавленными всхлипами Гермионы. Он тут же обернулся к ней, его ярость мгновенно сменилась паникой. Он рухнул перед ней на колени, его руки дрожали, когда он касался её лица, её раненого плеча. — Гермиона... Мерлин, посмотри на меня. Всё в порядке? Скажи мне! Он не смотрел на сбежавшего нападающего, не смотрел на своего пленника. Его мир сузился до неё. До её боли. И в его глазах, когда он смотрел на неё, был не просто страх. Было обещание. Обещание того, что он готов разорвать в клочья любого, кто посмеет причинить ей вред. И в этот миг, сквозь боль и шок, Гермиона поняла это абсолютно и бесповоротно.

***

      Он не помнил, как они оказались в доме. Один момент он на коленях в грязном переулке, прижимает её к себе, а следующий — он уже несёт её по коридору, его сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Дверь захлопнулась сама собой от взмаха его палочки, и щелчок дюжины защитных заклинаний прозвучал для него слаще любой музыки. — Держись, — бормотал он, укладывая её на диван в гостиной, его пальцы лихорадочно расстегивали пряжку её мантии. — Держись, просто держись. Её лицо было белым как полотно, на губах выступила кровь от того, что она кусала их, стараясь не кричать. Проклятие задело плечо и часть ключицы, оставив на коже страшный, извивающийся чёрный ожог, похожий на ядовитого паука. От него исходил лёгкий дымок и запах гари. — Грейн... Гермиона, посмотри на меня, — его голос срывался, он пытался говорить твёрдо, но получалось только отчаянно. Он приставил кончик палочки к ране, его рука тряслась так, что он не мог удержать её ровно. — Вульнера Санентур! Золотистый свет брызнул из палочки, но ожог лишь слегка побелел по краям. Боль не утихла. Гермиона сдавленно вскрикнула, и этот звук пронзил его острее любого проклятия. — Чёрт, чёрт, чёрт, — выругался он сквозь зубы, отбрасывая палочку. Он не был целителем. Он знал основы, но это было нечто тёмное, сложное. Он схватил её нераненую руку, сжимая её так сильно, что кости хрустнули. — Прости. Мне жаль. Я не могу... Я не знаю, как... Он был в панике. В абсолютной, животной панике. Всё его холодное спокойствие, вся его выдержка, всё, что он так тщательно выстраивал годами, испарилось, оставив лишь голый, дрожащий от ужаса страх. Страх потерять её. Сейчас. Прямо здесь. Именно это она и увидела, когда смогла наконец сфокусировать на нём взгляд сквозь пелену боли. Не Малфоя. Не наследника темного рода. А человека. Молодого, испуганного человека, у которого на глазах выступили слезы от собственного бессилия. Его пальцы, всё ещё сжимавшие её руку, были ледяными. — Ты... — её голос был хриплым шепотом. Она попыталась пошевелиться, и новая волна боли заставила её зажмуриться. — Ты пришел. Он замер, глядя на неё, и в его широких глазах читалось такое смятение, что её собственное сердце, вопреки боли, сжалось от чего-то тёплого и острого. — Я всегда буду приходить, — выдохнул он, и в его голосе не было ни тени сомнения или пафоса. Это была простая, жестокая правда. — Разве ты не понимаешь? И в этот момент что-то в ней сломалось. Окончательно и бесповоротно. Все её страхи, все её попытки отгородиться, все эти стены из логики, пергамента и чернил — они рассыпались в прах под тяжестью одного этого взгляда, полного абсолютной, безрассудной преданности. Он снова потянулся к палочке, его лицо исказилось от концентрации, готовое снова попытаться, снова причинить ей боль во имя спасения. И она остановила его. Медленно, преодолевая пронзающую боль в плече, она подняла свою свободную, дрожащую руку. Её пальцы, холодные и липкие от пота, коснулись его щеки. Он замер, словно его ударили током. Его дыхание прервалось. Он не дышал, глядя на неё расширенными от изумления глазами. Её прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно остановило его панику, разорвало петлю ужаса. Она провела большим пальцем по его скуле, смахивая единственную предательскую слезу, которую он, вероятно, даже не ощутил. Это было первое прикосновение. Не вынужденное. Не случайное. Не необходимое. Нежное. Намеренное. И в тишине комнаты, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, это прикосновение сказало громче любых слов. Оно говорило: Я здесь. Я с тобой. Стены пали.

***

      Боль постепенно отступала, превращаясь из острого, режущего огня в глухую, ноющую пульсацию. Заклинания Драко, хоть и не идеальные, сделали своё дело — яд проклятия был нейтрализован, осталось лишь заживление. В гостиной царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и их неровным дыханием. Он не отпускал её руку, сидя на полу у дивана, прислонившись головой к краю сиденья рядом с её бедром. Свет был приглушен, оставляя их лица в тени, подсвечивая лишь контуры и блики в глазах. Эта полутьма была милостива. Она скрывала остатки слёз на его щеках и румянец смущения на её. Она позволяла говорить то, что было невозможно при ярком свете. — Это из-за закона, — тихо проговорила Гермиона, глядя в потолок. — Или... из-за тебя. Из-за нас. — Неважно, — его голос прозвучал глухо, он повернул голову, и его лоб коснулся её руки. — Причина не важна. Я не позволю никому причинить тебе вред. Никогда. — Он поднял на неё взгляд, и в полумраке его глаза казались бездонными. — Ты должна это понять. Это не обсуждается. В его тоне не было приказа. Была обреченность. Как если бы он говорил о законе гравитации. Гермиона закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как по её щеке скатывается слеза. Она не пыталась её смахнуть. — Я пыталась отступить, — прошептала она. — Написала то формальное письмо... Я... мне было страшно. Он сжал её руку сильнее, почти до боли. — Я знаю, — его голос стал ещё тише. — Я почувствовал это. И... я понял. Я испугал тебя. Своим... напором. Она покачала головой, хотя он, возможно, не видел этого в темноте. — Не ты. А... всё. Ответственность. Мысли о том, что всё может снова рухнуть. Больше всего я боюсь снова... чувствовать. Так сильно. Он помолчал, переваривая её слова. — Мне тоже страшно, — признался он, и это прозвучало так неожиданно искренне, что она снова посмотрела на него. — Каждый день с того момента, как я понял, что чувствую к тебе нечто большее, чем должно было быть. Но видя, как на тебя нападают... — Его голос дрогнул, и он на мгновение замолча, чтобы взять себя в руки. — Я понял, что боюсь только одного. Жить в мире, где тебя нет. Всё остальное — семья, репутация, мнение... это просто пыль. Он не целовал её. Он не пытался прижать к себе. Он просто сидел на полу, прижавшись к ней, и выворачивал свою душу наизнанку, предлагая ей всё, что у него было — свой страх, свою преданность, своё уязвимое, израненное сердце. Гермиона смотрела на его профиль, освещённый огнём камина. На этого гордого, надменного человека, который сейчас сидел у её ног, не в силах скрыть свою дрожь. И все её барьеры, все её защиты, которые она так тщательно выстраивала всю жизнь, рухнули. Не с грохотом, а с тихим, облегчающим вздохом. Она медленно приподнялась на локте, игнорируя боль в плече. Её движение заставило его поднять на неё взгляд, полный вопроса и надежды. Она не сказала ни слова. Её вторая рука поднялась, и она обеими руками, нежно, как чего-то хрупкого и драгоценного, притянула его лицо к своему. Их лбы соприкоснулись. Он замер, его дыхание перехватило. Она чувствовала его теплые щеки под своими ладонями, лёгкую дрожь, пробегавшую по его телу. Они сидели так, дыша в унисон, в тишине, нарушаемой лишь треском огня. Глаза были закрыты. Не нужно было слов. Все было сказано. Все страхи, все сомнения, все признания — все было прожито в этом молчаливом прикосновении. И когда она наконец прошептала, её губы почти касались его, а дыхание смешивалось с его дыханием, это был не приказ и не просьба. Это было принятие. Признание. Возвращение домой. — Останься. Один-единственный шёпот, пропитанный облегчением, доверием и зарождающейся нежностью. И он понял. Понял, что битва окончена. Стены пали. И для него, и для неё началось что-то новое. Что-то пугающее, невероятное и бесконечно желанное.