ЧАСТЬ СОРОК ТРЕТЬЯ: ЖЕСТКАЯ МЕРА И ГОРЕЧЬ ПРАВДЫ

Глава 1: Указ о Био-Стабильности Слухи о надменности короля Балтура и его отказе от каких-либо переговоров с «таежными дикарями» взбесили Адольфа. Но гнев его был холоден. Он понимал, что прямое вторжение в богатое и магически защищенное государство медведей — авантюра. Империи требовались ресурсы, мобилизация и, что главное, единство внутри своих границ. Искорка представила ему неутешительные цифры: рост популяции «низших рас» и «балласта», особенно в резервациях, начинал опережать производство продовольствия. Голод, который режим смог победить, мог вернуться, и вернуться к самым низам имперской иерархии, что неминуемо привело бы к бунтам. И тогда Адольф, советуясь с Артёмом и технократами, обнародовал «Закон об Имперской Био-Стабильности и Рациональном Распределении». В преамбуле говорилось о «заботе о благополучии всех верных подданных» и «недопущении голода и хаоса». Суть закона была суровой, но, как всегда у Адольфа, обставленной с леденящей душу логикой. Он вводил создание специальных «Ферм Популяции». На эти фермы подлежали направлению: 1. Иностранные звери, задержанные на территории Империи без разрешения, объявленные «нелегальными мигрантами и потенциальными шпионами». 2. Представители «Биологического Балласта» (ББ), уличенные в рецидивизме — многократных нарушениях закона, бродяжничестве и отказе от трудоустройства. 3. Добровольцы из числа тех же «ББ» и «ОПО», готовые обменять свою жизнь на пожизненное содержание их семей. Отбор был не поголовным и тотальным. Служба «Уши Тайги» и местные коменданты составляли списки, которые утверждались специальной комиссией, куда входил и представитель от СРП Артёма. Критерии были жёсткими, но система давала шанс. Больных, старых и немощных старались не трогать — они не представляли «биологической ценности». Берут в первую очередь буйных, ленивых, тех, кто сам отказался от общества. Это подавалось не как кара, а как «санитарная гигиена социального организма». Глава 2: Народное ликование Пропаганда Риторикуса сработала блестяще. В газетах и по глашатаям трубили: «ВРАГИ НАРОДА ПАШУТ — ВЫ НЕ БУДЕТЕ ГОЛОДАТЬ!». Плакаты изображали упитанных, довольных волков и зайцев, смотрящих на то, как тощие, оборванные крысы и шавки вкалывают на бескрайних полях под присмотром стражников. И это сработало. Простые звери, и хищники, и травоядные, увидели в этом не ужас, а справедливость. —Наконец-то с бездельниками покончили! — рычали волки в тавернах. — Мои дети сыты, а эти твари хоть какую-то пользу принесут! —Да, — кивали зайцы из «ТГВС», — теперь наш паёк не будут разбазаривать на всяких бродяг. Справедливо. Даже многие ежи из «ОПО», веками презираемые, теперь с облегчением смотрели на список «балласта». Они были не наверху, но теперь у них появились те, кто был ещё ниже. Закон, вместо того чтобы сплотить угнетённых, ещё сильнее расколол их, направив народный гнев в безопасное для режима русло. Страх перед голодом был сильнее страха перед моральным падением. Глава 3: Стихи колючего летописца Артём сидел в своём кабинете, и перед ним лежал свежий номер «Имперского Вестника» с радостными репортажами с первых ферм. Его перо дрожало над чистым листом бумаги. Он не мог молчать. Но и не мог писать прямо. Его оружием были аллегории. Он написал стихотворение, которое назвал «Корень и Плевел». Мудрый садовник, чтоб сад сохранить, Выпалывает траву-сорняк. Говорит он: «Во имя грядущих радений, Во имя твоих же собратьев-стеблей». И стебли, радуясь солнцу и милости сильных, Шепчут: «Спасибо за наш укромный уголок». И не слышат, как там, на краю, под забором, Плачет земля, что лишилась своих щекотливых детей. А садовник, строгий и молчаливый, Смотрит на прочный забор и на полные амбары. И в его взгляде — не злоба, не спесь, А тяжесть гранита, что держит весь мир, не даёт ему рухнуть во тьму. «Выбора нет, — шепчет он ветру суровому. — Либо я буду палачом для немногих, Либо смерть станет пиром для всех. И моя совесть — это цена за их сон без заботы». В этих строках не было осуждения Адольфа. Была лишь бесконечная грусть и признание страшной цены, которую платит тот, кто взял на себя бремя выбора. Артём видел в Императоре не чудовище, а трагическую фигуру, вынужденную принимать чудовищные решения, чтобы предотвратить ещё большее зло. Глава 4: Долг колючки Однако понимание не означало согласия. Артём видел, как система, даже смягчённая его участием, калечит души. Ликование толпы было для него страшнее самого закона. Он должен был остановить это. Не бунтом, не заговором. Он должен был найти иной путь — доказать Адольфу, что есть иные способы решить проблему голода, что можно быть сильным, не будучи жестоким. Он снова погрузился в работу, изучая отчёты технократов. Он искал способы увеличить урожайность, разработать новые, питательные культуры, усовершенствовать логистику. Его цель была не отменить Фермы — это было бы самоубийством и крахом всех его реформ. Его целью было сделать их ненужными. Он должен был заставить Империю производить так много еды, чтобы даже последняя шавка и крыса стали ценными рабочими руками, а не «биомассой». Это была его тихая война. Война статистики против предрассудков, агрономии — против людоедской логики. Глава 5: Бремя выбора Адольф, подписывая указы о расширении сети Ферм, не испытывал удовольствия. Он смотрел на карту своей Империи — огромной, сложной, хрупкой машины. Он видел цифры, которые ему предоставляли: без этих мер через два года начнётся голод в резервациях, затем волнения, затем бунты, которые придётся топить в крови. Крови своих же граждан. Он выбрал меньшее зло. Он всегда выбирал меньшее зло. Искорка понимала это. Артём — почти понимал. Но только он сам, Адольф, нёс на своих плечах весь груз этого выбора. Иногда ему казалось, что тот самый плевок овцы, который он видел в детстве, был не просто оскорблением, а пророчеством. Он был обречён пачкать свои лапы в грязи и крови, чтобы другие могли мечтать о чистоте. И в этом заключалась его единственная, страшная и одинокая миссия. Он был не тираном по призванию. Он был хирургом, вынужденным ампутировать конечность, чтобы спасти тело. И пока народ ликовал, он в одиночестве смотрел в ночь, чувствуя на своих лапах невидимую, липкую тяжесть, которую не смыть ничем.