Муза - Нервы

Тишина библиотеки Малфой-Мэнора была особого рода — густая, тяжёлая, пропитанная запахом старого пергамента, воска и скрытой угрозы. Каждый шаг по ковру отзывался приглушённым стоном, будто само помещение хранило тёмные секреты. Именно в этой гробовой тишине прозвучал голос, от которого кровь Гермионы Грейнджер буквально застыла в жилах, превратившись в лёд. Он был здесь. Том Реддл. Она прижалась спиной к дальней стенке массивного дубового шкафа, заставленного фолиантами по тёмной магии. Густая, серая пыль клубилась при каждом её сдержанном вздохе, щекоча горло, угрожая вырваться предательским, сокрушительным чихом. Её миссия была актом холодного, безупречного расчёта: лишь она, с её умом и знаниями, могла незаметно извлечь из этого оплота тьмы артефакт такой силы — зеркало Вреда, способное показывать самые сокровенные страхи души. Орудие, которое в её эпохе могло бы стать ключом к победе. Он расхаживал по комнате. Неспешно. Мерно. Звук его шагов был тише кошачьих, но каждый отдавался в её рёбрах ударом молотка. Она затаила дыхание, вжимаясь в дерево, и мысленно усилила маскировочное заклятье — сложный цикл заклинаний «Невидимости», «Пропасть Тишины» и «Фазы Призрака», делавших её невидимой, неслышимой и неосязаемой для простых заклинаний обнаружения. Она была тенью, призраком, ничем. Ради этой цели она пошла на всё. Даже на тот унизительный, изысканный танец с Абраксасом Малфоем на его грандиозном зимнем балу. Это был безупречный тактический ход — приблизиться к семье, усыпить их бдительность, стать для них мимолётным увлечением сына, не вызывающим подозрений. Но её рационализм, её железная логика не учли иррациональности и живучести светских сплетен. Шёпот, шипящий и сладкий, пополз от одной дамы в павлиньих перьях к другой: «Гермиона Грейнджер и молодой лорд Малфой… Какая парочка, не правда ли? Ум и древность крови». Идиотская, вздорная сплетня. Чепуха, которую Реддл, человек, презирающий всё столь вычурное и не относящееся к власти, — как она думала, — должен был проигнорировать. Но, видимо, не проигнорировал. Воспоминание ударило её, острое и ядовитое, как лезвие, смазанное ядом раскаяния. Месяц назад. Кабинет Реддла. Лунный свет серебрил его волосы, когда он стоял, повернувшись к окну, беззащитный и глубоко задумавшийся. В её руке, влажной от пота, лежал кинжал Годрика Гриффиндора — артефакт, принесённый ею из будущего как последний аргумент. Всё было просчитано: траектория удара, сила, магическая точка для поражения души. Она тихо вышла из тени, её сердце колотилось в такт отсчёту последних секунд его старой, ещё не воплотившейся в полную силу жизни. Но в последний миг, когда лезвие должно было найти свою цель, её рука дрогнула. Не из-за страха. Из-за картины, которую она увидела на его столе — незаконченный набросок, сделанный его рукой. На нём была она. Не враг, не цель, не пешка. А она. С тем же упрямым изгибом губ, той же ясностью во взгляде, которую он, казалось, разглядел сквозь все её маскировки. Лепесток сострадания, тот самый, который она считала давно выжженным логикой и необходимостью, ожил и смазал идеальный удар. — Ненавижу! — фраза вырвалась из её сжатых губ шёпотом, полным ярости, направленной не на него, а на саму себя, на эту слабость. Клинок лишь оцарапал его плечо, прежде чем выпал из её ослабевших пальцев. Он рухнул без сознания, сражённый не столько раной, сколько шоком и ядом на лезвии. Она же стояла над ним, парализованная внезапным, сокрушительным прозрением. А затем сбежала. Побег был поспешным, позорным, паническим. Она бросила окровавленный кинжал рядом с его телом — немой, ужасающий свидетель её провала. Она вернулась в его эпоху с тремя чёткими, незыблемыми пунктами: Не вступать в личный контакт. Найти способ вернуться домой. В случае провала первых двух — устранить угрозу в зародыше. Она провалилась по всем пунктам. Потому что он… он любил её. Неистово, болезненно, с той самой всепоглощающей одержимостью, которую она вначале приняла за очередную, более изощрённую манипуляцию, маску холодного гения. Но маска оказалась реальнее, чем всё, с чем она сталкивалась. На том злополучном банкете он искал её взгляд по всему залу, а она, уверенная, что это предвестие новой ловушки, новой игры на уничтожение, опередила его. Нанесла удар первой. Горькая, невыносимая правда открылась ей позже, когда, прячась в тени мраморных колонн, она подслушала разговор двух его Пожирателей. Они не строили козни. Они, с недоумением и страхом, обсуждали «новый курс» Лорда. О том, что он откладывает планы чистки крови, что он ищет в архивах не древние заклятья власти, а ритуалы… защиты. Очищения. Он не собирал на неё компромат. Он готовил почву. Готовился предложить ей не смерть, а трон рядом с собой. Изменить правила игры. Изменить себя. «Он хотел измениться. Ради меня. А я… я почти лишила его этой возможности», — пронеслось в её голове, пока она прижималась к холодной стенке шкафа, ощущая, как дерево впитывает дрожь её тела. Возвращение теперь казалось не просто невозможным — предательским. Ущерб был нанесён. Непоправимый. «Ему будет лучше без меня. Я не свет. Я — рана. Я приношу лишь боль и разрушение всему, к чему прикасаюсь в этом времени». Её мучительные размышления разорвал его голос. Но это был не тот, ледяной и отточенный, голос Повелителя Тьмы. Это был разбитый, хриплый рёв раненого зверя, в котором клокотали ярость, отчаяние и безумие, вырывающееся на волю после долгого заточения. — ГДЕ ТЫ?! — его крик, словно удар грома, потряс тишину, заставив содрогнуться и звонко зазвенеть хрустальные безделушки на каминной полке. Послышался резкий, яростный звук — что-то дорогое и хрупкое полетело в стену, разбиваясь вдребезги. — Где же ты делалась, когда ты мне так нужна?! Когда каждый камень этого проклятого дома вопит о тебе? Когда твой призрак смеётся в каждом уголке моей памяти?! Она зажмурилась, вжавшись в полку. По её щеке, горячей и живой, скатилась предательская слеза, оставив на пыльном дереве тёмную точку. Его шаги замерли. Дыхание стало тяжёлым, неровным, как у загнанного животного. И когда он заговорил снова, его голос был срывающимся, полным токсичной, всепожирающей ревности. — В кого?.. — он задохнулся. — В КОГО ТЫ ОПЯТЬ ВЛЮБЛЕНА? В какого ничтожного смертного, чья жизнь — пылинка по сравнению с вечностью, которую я мог бы дать тебе? Кто он? Говори! Я вырву его имя из твоей груди вместе с сердцем, если нужно! Он заходил снова, его шаги теперь были нервными, резкими, ломающими ритм. И вдруг тон сменился. В нём появились хрупкость, обнажённая, почти детская мольба, смешанная с тираническим приказом. — Гермиона… — его голос упал до шёпота, но этот шёпот резал слух острее крика. — Вернись. Я всё тебе прощу. Клинок. Побег. Боль. Всё. Я вычеркну это, как вычеркнул своё прошлое. Ты — моя Муза. Моя навязчивая идея. Мой спасительный яд. Ты вцепилась в мой разум, и я не хочу тебя отпускать. Он говорил стремительно, почти захлёбываясь, его слова лились в такт нарастающему внутреннему безумию, подобно навязчивому, гипнотическому ритму той самой песни о музах и нервах, где каждая струна души была оголена до крови. — Мои мысли — это ты. Мой разум — это поле битвы, где ты победила. Я пытался выжечь тебя калёным железом логики, забыть в вихре тёмных ритуалов… Но ты прорастаешь вновь и вновь, как проклятый сорняк на самых выжженных руинах моей души! Ты — моя ненавистная спасительница. Так спаси же меня до конца! Сотри сама эту боль из моей памяти, заключим сделку, скреплённую не чернилами, а общей кровью… но будь моей! ГЕРМИОНА, ВЕРНИСЬ! Я сверну для тебя горизонты! Перепишу звёзды! Я стану твоим оружием, твоим щитом или твоей жертвой — решай! Реши за нас обоих, потому что я больше не могу! Он тяжело дышал, в тишине библиотеки теперь слышался лишь этот хриплый, неровный звук, похожий на работу сломанных мехов. И тогда, почти шёпотом, но с ледяной, безумной чёткостью, прозвучала кульминация его одержимости, идеально ложащаяся в отчаянный, сбивающийся ритм признания: — Я забуду. Ради тебя. Пару… нет, десяток мощных тёмных заклинаний. О которых мечтал узнать годами. Сотру их из своего ума. Только… не стирай себя. Гермиона не выдержала. Острая, сжимающая боль, как тиски, сдавила её грудь. В горле встал ком. Нога, затекая от неудобной позы, онемела и вдруг дрогнула, выбив слабо притворенную дверцу старого шкафа. Дерево с сухим, громким ТРЕСКОМ отлетело, и Гермиона, потеряв точку опоры, тяжело и неуклюже рухнула на ковёр, подняв облако пыли. Маскировочные чары развеялись как дым. Она лежала, оглушённая падением, не в силах пошевелиться, чувствуя на себе его взгляд. Он не двинулся с места. Он исчез там, где стоял, и материализовался здесь, в двух шагах от неё, быстрее, чем она успела моргнуть. Не вспышкой света или клубами дыма, а как сама тень, сгустившаяся в человеческую форму. Он стоял над ней, высокий, бледный, как призрак. На его безупречном лице застыла гримаса нечеловеческого напряжения — ярость, боль, надежда и абсолютная одержимость сплавились воедино. Глаза, обычно холодные и оценивающие, пылали сейчас алым огнём, в котором читалась вся бездна его искалеченной души. Он медленно, почти механически, опустился на одно колено. Пространство между ними разрывалось магическим напряжением. — Нашел. — прошептал он, и в этом слове был и триумф охотника, и отчаяние потерявшего, и безумная радость обретения. Его рука, тонкая и сильная, дрогнула в воздухе, словно он боялся, что прикосновение обратит её в пепел. — Моя Муза и мой приговор.