Солнечное утро.

Солнечный луч, упрямый и точный как лазерная указка, пробился сквозь щель между шторами и упал прямо на лицо Анри. Она заворчала, зарылась лицом в подушку, пытаясь укрыться от назойливого света. Её рука инстинктивно потянулась к другой стороне кровати, но нащупала лишь остывшее простынное пространство. Она приоткрыла один глаз. Вторую половину их с Чарльзом постели занимал аккуратный, почти стерильный вакуум. Подушка лежала ровно, без единой складки, одеяло было идеально заправлено. Следов его присутствия осталось лишь два: едва уловимый запах медицинского мыла и холодного металла, который она всегда ассоциировала с ним, и небольшая вмятина на подушке, которую он, в порыве нехарактерной небрежности, забыл расправить. Анри улыбнулась, потянулась, издавая довольный звук, и с трудом выкарабкалась из объятий постели. Их общая комната в маленькой, но уютной квартире всё так же была разделена на два полушария. Её сторона напоминала творческий взрыв: стопки скетчбуков, разбросанные карандаши, планшет, яркий плед, скомканный на кресле. Его — лабораторию аскета: минималистичный стол с мощным компьютером, несколько книг, расставленных по строгой системе, и никаких лишних деталей. Он сидел за своим столом, спиной к ней. Его поза была идеально прямой, плечи слегка напряжены. На мониторе мерцали сложные трёхмерные схемы — проект, над которым он работал последние месяцы. Анри подкралась к нему на цыпочках и обвила руками сзади, прижавшись щекой к его спине. — Доброе утро, — прошептала она, вдыхая его знакомый запах. Его тело на мгновение замерло — врожденная реакция на неожиданное прикосновение. Но через секунду он расслабился, и одна его рука легла поверх её рук. — Доброе утро, Анри, — его голос был низким, немного скрипучим после ночи молчания. — Ты проснулась на 12 минут позже своего обычного времени. Твой цикл сна нарушился. — Это потому, что кто-то не стал меня будить, — она нежно укусила его за плечо через тонкую ткань футболки. — Ты выглядела… визуально удовлетворенной, — ответил он, и она услышала в его тоне легкую, едва уловимую нотку нежности. — Прерывать такой процесс казалось нерациональным. Она рассмеялась и обошла кресло, чтобы посмотреть на него. Его темные волосы были слегка растрепаны, а на щеках играл румянец — следствие сосредоточенности. Он смотрел на неё своими бездонными глазами, и в них, помимо привычного анализа, читалось что-то ещё. Что-то тёплое и спокойное. — Я тебя люблю, — сказала она просто, садясь на край его стола. Он замер. Эти слова всё ещё вызывали в нем сложный коктейль из эмоций, которые он не всегда мог идентифицировать и назвать. Раньше он бы попытался проанализировать это заявление с биохимической точки зрения или отмахнулся бы как от иррационального утверждения. Но сейчас… сейчас он учился принимать их. Как принимал её саму. — Твоё присутствие в моей жизни… стабилизирует внутренние процессы, которые раньше были хаотичны, — произнес он, тщательно подбирая слова. Его рука потянулась к её лицу, и он провел кончиками пальцев по её щеке, как бы изучая её черты заново. — Это ощущение… я идентифицирую его как «любовь». И я… тоже её испытываю. По отношению к тебе. Для Анри это было более искренним и глубоким признанием, чем любое заученное поэтическое послание. Он не просто повторял за ней. Он чувствовал это, анализировал и приходил к собственному выводу. Его любовь была не слепым чувством, а осознанным выбором, основанным на тысячах совместных дней и ночей. Она наклонилась и поцеловала его. Сначала легко, почти нежно. Его губы были прохладными и неподвижными, но он не отстранился. Потом он ответил — медленно, неуверенно, но с той же искренней сосредоточенностью, с какой подходил ко всему. Его рука переместилась с её щеки на затылок, углубляя поцелуй. Это был не страстный, исступленный порыв, а тихий, глубокий диалог, в котором не нужны были слова. Когда они наконец разомкнулись, он смотрел на неё с лёгким недоумением, как будто только что решил сложнейшее уравнение. — Каждый раз это ощущается иначе, — прошептал он. — Но коэффициент позитивного воздействия остается стабильно высоким. — Для меня тоже, — улыбнулась Анри, касаясь его губ кончиками пальцев. — Теперь иди, готовь завтрак. Твой гениальный мозг требует топлива, а мой желудок требует твоих идеальных тостов. — Тосты не могут быть «идеальными», это субъективная оценка, — поправил он её, но уже вставал, чтобы идти на кухню. — Однако я могу достичь оптимального соотношения хрустящей корочки и внутренней мягкости.