Их смертельно много

ㅤТравмпункт медицинского центра Аджу в городе Сувон – гнилое место для отшельников, дворовых разгильдяев, гадких утят и простаков. Здесь душат фармацевтическими препаратами и гнусавым плачем ребёнка от сдвинутой коленной чашечки. Кто-то уляпался своей крови, а кто-то – в чужой. Хван Хёнджина тошнит при виде отшельников и мутит от дворовых разгильдяев. Сам он – утёнок. Замызганный, побитый, истасканный уткой и зашуганный селезнем; еле стоит на лапах. Зато не замёрзнет: утята хранят тепло в своих лапках в холоде благодаря необычной кровеносной системе. В его кармане мятная жвачка без фантика – Джисон, наверное, подкинул – а под чёлкой черешневый сок стекает в бровь. Он в капюшоне летит по коридору, как на ракете, останавливается у двери четыреста пятьдесят семь и теребит воротник рукавами. Нервничает. – Запомнил-таки. – Глаза режут рабочий халат, а рабочий халат рассекает глазные яблоки. Взаимоубийство. – Ты не обращай внимания на это, – доктор попытался отряхнуться от (своей или чужой) крови на халате, но случайно нарисовал смертельно много комет. – Я выгляжу как маньяк... Маньячка. Это женский халат. Мой порвался, а этот – единственный, что был свободен на сегодня. Он вечно болтает столько, что уши то завянут, то расцветут. Из окон света нет; стемнело. Из окон травмпункта медицинского центра Аджу в городе Сувон света нет; и не будет. Заместо зрачков мерещатся два пятна, похожие на спираль от гипноза. Объедки губ сверкают вычерченными полосками и лопнувшими ранками. У доктора все проще, ему легче за маской. – На этот раз что? – Упал с лестницы. Замереть и не двигаться, замереть и не двигаться, иначе хуже станет, хуже будет, легче повесить себя. Почти не дышат. От злости за ложь хочется вырезáть в щеках ямы, вырывать ногти с корнями, насквозь прокусывать язык и бить до умалишения. Бить, бить, уничтожать. – Не ври мне. – Упал с лестницы во время драки, – признается Хёнджин. – Кто тебя побил? – Он видит сквозь полупрозрачные шторы сумерки, он видит сквозь рёбра сбитое дыхание. – Просто залей спиртом эту херь. – После обезнадеживающего вздоха утёнок выпаливает: – могу и сам. Ничего он не может. Руки далеки. В его кармане всё ещё мятная жвачка без фантика – Джисон, наверное, всё-таки подкинул – а под чёлкой черешневый сок стекает в бровь и кипит, пузырится перекисью. Под эффектные, но неэффективные запахи микстур в дёснах шкребёт привкусом металла. Подбитый пол хлипко скрипит, разваливается. Аппарат бесплатного, но не вечного черешневого сока подлатали, больше не вытекает даром, а поверх подозрительно расцарапанной руки, далёкой от медицины, напялили детский, противно-жёлтый пластырь с рисунком слоника, подзадевая ногтями. – Обезболивающее пьёшь то же, что я выписал в прошлый раз. Четыре для назад. – Спустя два шага доктор продолжает нравоучениями: – Тебе такими темпами и до поломки конечностей недалеко, что ж ты так не бережёшь-то себя? – Ради чего? – Себя. – Ты не понимаешь меня. – Я никогда тебя и не пойму. Мы из разных вселенных, Хёнджин. Ты со двора с побитой мордой вылезаешь уже который день, а я сижу, тружусь, работаю. – Щёлкая шариковой ручкой по столу, Чонин совершает страшную казнь: – Спасаю таких, как ты. Треснул по швам пластырь с рисунком слонёнка. Спасает таких, как он. Спасает таких, как он. Он спас его? Спасает таких, как он. – И ты не сможешь отнекиваться от этого. Встать и никчёмно уйти, безмолвно остаться и мучиться, плакать и обнимать или благодарить и безустанно радоваться? За дверью то людно и шумно, то шумно и людно, аж хочется стянуть с себя скальп; но детский плач умоляет самоубиться без церемоний. Сиденье в стуле вот-вот продавится и треснет, как пластырь. – Я не буду приходить больше. А глаза вдруг округляются, принимают испуг и просят об обратном, не передавая мысли в рот. Ян Чонин – единственный в Сувоне доктор, готовый отдать за пациента слух, зрение, лёгкие, разум. Если Хван Хёнджин измельчит на детали рабочий стол, вдребезги расколет любимую шариковую ручку, сорвет полупрозрачные шторы или на осколочки раскрошит кость доктору, Ян Чонин найдёт в себе силы поднять сломанную руку и закрыть окно, чтоб Хёнджин не простудился. А если он сам изорвёт наброски его рисунков, выбросит в мусорный бак любимую бирюзовую чашку, растопчет изгвазданную одежду или сломает кулаком его нос, Хван Хёнджин найдёт в себе силы учуять запах новых земляничных духóв, чтоб не оставить без внимания. – Тогда я к тебе приду.