***

      Воздух разрезал истошный вопль машин «скорой помощи» и полиции, спешивших к пострадавшим. Из «газели» выскочила бригада врачей и, перебежав дорогу, поспешила в ближайший дом. Полицейская машина свернула во двор следом за ними. Тамара Михайловна, шедшая на работу, замедлилась, наблюдая за этим, и нечаянно задела кого-то плечом.       — Глаза разуй, дамочка! — раздался рассерженный женский голос.       Она обернулась и радостно воскликнула:       — О, здравствуй, Мирочка!       — Ой, а я тебя не узнала. — виновато протянула Мира Павловна. — На работу идёшь?       — Да. — Тамара Михайловна вспомнила, что та жила в этом доме, и спросила: — Ты не знаешь, что произошло?       — У Черновых дочку убили.       — Какой ужас! — ошарашенно вздохнула она. — Бедная Таня…       — И девочку жалко. Не успела толком пожить, и тут такое…       — Когда это произошло?       — Да вот только что, полчаса назад ещё живая была…       — Не видели никого?       — Да разве упомнишь!..       — Тот, кто это сделал, должен получить по заслугам! Желаю ему смертной казни, да пострашнее!.. ***       Передо мной дымовая завеса, из-за которой я не могу увидеть даже свои руки. Где я? Почему я здесь, хотя только что спокойно бежал по улице?       Дым потихоньку рассеивается, и я начинаю видеть очертания какого-то предмета перед собой, а затем какого-то человека. Увиденное напоминает паспортный стол, только зачем он тут — непонятно.       — Полагаю, Вы понимаете, что натворили. — спокойно произносит человек, сложив руки.       — Ты кто? — недоумённо спрашиваю я. — Какого х…я я здесь?       — Меня зовут Радомир. Я, говоря по-вашему, проводник в мир мëртвых.       — Я что, сдох?!       — Как видите, да.       «Нет… Это не может быть правдой. Я сплю, просто сплю…»       Чтобы доказать себе это, я щипаю свою руку. Боли я не чувствую, но и ничего так и не меняется.       — Б…ь! Это розыгрыш?       — Я дам Вам время осознать и смириться, а после пройдёмся по грехам.       Снова появляется завеса и переносит меня в бесконечное пространство грязно-красного цвета. На земле ровными рядами разложены чёрные шайбы, от которых исходит белый дым. Запах как в бане. Я сажусь между двумя рядами и с наслаждением напитываюсь им, однако всё ещё не могу прийти в себя от ужасающего известия.       Надеюсь, это скоро кончится. ***       — Эй, Анька, пошли в мак. — резко бросил подбежавший паренёк, хлопнув рыжую девочку по плечу.       — Ага, за чьи деньги? — хмыкнула она. — Обычно ты даже пирожок в столовой себе позволить не можешь, а тут мак…       — А я копил. Специально для тебя.       Аня потянула резинку и распустила пышные волосы, тряхнув головой.       — Долго ещё надеешься получить согласие? Уже два года пытаешься, и всё без толку.       — Когда-нибудь я тебя сломаю.       — Ну удачи, Тёмыч.       Она грациозно развернулась и лёгкой походкой отправилась домой, будто забыв об Артёме. Её сарафан развевался по ветру, то и дело оголяя худые ноги в чёрных капроновых колготках. Аня была чертовски красива, и с этим согласилось бы большинство парней. Заполучить её сердце считалось настоящим почётом, и я был решительно на это настроен. ***       По ощущениям, проходит час, и я начинаю понемногу расслабляться. Вскоре меня снова переносит к Радомиру.       — Успокоились? — спрашивает он.       — Ну вроде да.       — Тогда приступим.       Он щёлкает пальцами, и перед ним появляется лист бумаги, с моей стороны белый, как снег. Что написано на другой — мне не видно, бумага плотная. Радомир пробегается по нему взглядом и монотонно, подобно священнику, произносит:       — В целом, Вы вели порядочный образ жизни, однако на Вас лежит тяжкий грех.       — Какой? — озадаченно спрашиваю я.       — Неужели не помните?       — Нет. — Я бросаю это настолько быстро, что, кажется, обгоняю скорость света.       — Тогда я дам Вам ещё время подумать.       И снова завеса, а после то же самое пространство, только шайбы немного увеличились в размерах. Я не придаю этому значения и решаю пройтись.       «Ничего не скажу, пусть спрашивают хоть до посинения». ***       На улице стояла жара, поэтому Аня расхаживала в коротком топе и шортах на низкой посадке, открывавших плоский живот. Мне до жути хотелось его потрогать, но пока было нельзя. Терпеть оставалось немного до того, как представится подходящий момент.       Она изогнулась в мостике, перемахнув ногами через стойку на руках, и живот стало видно ещё лучше. Какая прелесть — подумал я и облизнулся, представляя, что буду делать дальше, и понимая, что мне никто ничего не сделает. Я еле сдерживаю злорадный смех. ***       — Ну что, вспомнили? — всё тем же спокойным тоном спрашивает Радомир.       — Нет, ничего не помню. — мотаю головой я.       — Подумайте ещё.       Очередное задымление — и я на месте. Шайбы стали ещё больше, температура заметно поднялась. Эти перемещения начинают мне надоедать, но я решаю продолжать отнекиваться. Когда-нибудь у него должно кончиться терпение, и тогда он меня отпустит. ***       Слава вернулся домой позже обычного, влетев подобно пуле, захлопнул входную дверь и побежал в свою комнату.       — В чём дело? — спросил я.       — Если что, ты меня не видел. — грозно отчеканил он и скрылся.       Я пожал плечами и продолжил пить чай. Через десять минут раздался звонок в дверь, и я пошёл к ней.       — Кто?       — Полиция. — послышалось из коридора, и я открыл дверь.       Действительно — двое мужчин в полицейской форме.       — Здесь проживает Ярослав Иннокентьевич Бурлаков? — спросил один из них.       — Ну да, а что?       — Он подозревается в убийстве, мы должны его арестовать.       «Ой, дурак…»       — А, он здесь, проходите. — сказал я, еле сдерживая ехидную ухмылку, и впустил полицейских.       Из комнаты брата донёсся тихий мат. Через пару минут его вывели из квартиры, закованного в наручники. Он ругался, как сапожник, и всеми силами пытался вырваться, но их оказалось слишком мало.       Родители были в ужасе, когда узнали о произошедшем, а я… Мне было стыдно за Славу — это ж надо так легко попасться! Ну и лох, конечно. Он получил пятнадцать лет лишения свободы за убийство школьницы, а ведь мог быть осторожнее, тогда пропустил бы со мной пивка за содеянное и жил бы себе дальше, как хочет. ***       Меня возвращают к Радомиру, он спрашивает то же самое, что и в прошлые разы, а я отнекиваюсь. Снова то же место, шайбы всё больше, настолько, что между ними уже тяжело проходить, не задевая, становится ещё жарче и душнее. Я начинаю беспокоиться, но решаю, что буду стоять на своём до победного.       Никто ничего не узнает. ***       — Анечка, вставай. — услышал я в подслушке и взбодрил себя ударами по щеке.       — Зачем? — вяло спрашивает Аня.       — Я за папой, — (отец возвращался сегодня из командировки) — будем не скоро. Завтрак приготовить не успела, так что, сама приготовишь, ладно?       — Ладно…       Я ликующе ухмыльнулся. Моя Анечка совсем одна дома, это идеальный момент! В бинокль мне было видно, как она встаёт и переодевается. Каждый раз, как я это наблюдал, у меня текли слюнки, как у волка на мясо.       Дождавшись, когда мать выйдет, я подошёл к дому, ввёл код от домофона и с отмычкой наготове зашёл внутрь… ***       Я обжёг ноги, когда меня в очередной раз закинуло в то место. Между шайбами теперь не протиснуться, так или иначе теперь придётся ступать по ним. Я терплю, пока на стопах не начинают появляться болезненные пузыри, наполненные жижей. С громким криком «Б…ь!» я рефлекторно отскакиваю в сторону и приземляюсь на ещё более горячие шайбы. Пузыри лопаются, и оттого, что мне становится адски больно, я падаю. Теперь ожогами покрываются правое бедро, правая часть спины и правая рука. Вереща от нестерпимой боли, я ору, что есть мочи:       — Хва-а-а-ти-и-и-ит!       Меня снова переносит к Радомиру, и я наконец этому рад.       — Готовы сознаться? — спрашивает он как ни в чём не бывало.       — Да. — Я глубоко вздыхаю и неохотно выдавливаю: — Я убил человека.       — Как это произошло?       — Мой брат однажды совершил убийство, но его поймали. Я посмеялся над ним и решил, что могу сделать лучше — так, что никто не узнает. Ради этого поступил в медицинский и, отучившись, стал искать жертву. Искал долго, пока не увидел прелестную девочку. Аня Чернова. Мне захотелось во что бы то ни стало убить её, и я начал за ней следить, выстраивая план. На это ушёл месяц, но у меня наконец получилось. Я пробрался к ней в дом, пока она там была одна, вспорол живот и стал вырезать органы по одному. Сначала желудок, потом печень, желчный пузырь, поджелудочную и, наконец, сердце. Начал было кишки, но услышал, что открылась входная дверь, и спрятался. Слышали бы Вы, как кричала её мать. О, это было блаженно. Пока она звонила в сто двенадцать, я тихонько вышел и, переодевшись (я на чердаке оставил чистую одежду), побежал домой. А дальше не помню.       — Я правильно понимаю, что Вы совершили столь жестокое убийство невинной души из собственной прихоти?       — Именно.       — И на что Вы рассчитываете?       — Ну я ж сознался, должны смягчить наказание, наверное.       — Сожалею, но с Вашим послужным списком только навечно в Овнат (то место, куда Вас уже отправляли), по-вашему — в ад.       — Что? За что ещё-то? Ты же сказал, что в остальном я чист!       — Вы не раскаялись в совершëнном. А ещë лгали на постоянной основе, использовали людей в корыстных целях, а также тайно ненавидели. Будь это единоразово — простили бы, однако это длилось на протяжении всей Вашей жизни. Вы грязны изнутри, и за это нет пощады. А теперь пора в Овнат, теперь уже насовсем.       — Подождите! Может, есть какая-нибудь функция последнего звонка, или что-то вроде того?       — Вы уже умерли, ни с кем живым поговорить уже не удастся.       — А что-нибудь другое можете предложить?       — Можете увидеть кого хотите в последний раз.       — Тогда покажите мне мать.       Радомир кивает, махнув руками, и передо мной появляется изображение. Моя мать сидит в кресле и с серьёзным видом разгадывает сканворды, ещё не зная, что произошло. Мои глаза застилают слёзы, и я начинаю рыдать как маленькая девочка.       Вскоре изображение исчезает, и я снова вижу Радомира.       — На этом всё, закройте глаза и расслабьтесь.       Я взвываю ещё громче прежнего.       — Нет… Я не готов…       — Никто не готов, но так надо.       — Можете хоть сказать, как я умер?       — Вас сбила скорая, которая ехала к убитой девочке.       «Карма, жестокая с…ка. — хмыкаю я. — Эх, а Славке-то больше повезло…»       — А теперь прощайте. Не пытайтесь сбежать, а то сделаете себе ещё хуже.       Опять дымовая завеса, и я уже лежу спиной на этих несчастных шайбах, не в силах пошевелиться. Я чувствую, как жар пробирается под кожу, в мясо, а затем в кости… Я пытаюсь закричать, но мне словно зашили рот и вырезали голосовые связки. Передо мной снова появляется картина, но уже другая.       Довольный тем, что меня не поймали, я выбежал из дома и, не видя и не слыша ничего вокруг, рванул через дорогу, и в этот же момент моё тело попало под «газель». Когда, ощутив сильную боль, руки и ноги стали отниматься, я наконец услышал две сирены. Одна «скорой помощи», другая — полиции. И теперь я вынужден смотреть это столько же, сколько пробуду здесь — а это значит, вечно.       Вот оно, моё возмездие…