Двое над одним именем...

ОТ АВТОРА: (Пристегните ремни, мои хорошие — с этой главы мы заходим в новый вираж. Иллюзии закончились, финишная прямая уже где-то впереди, и дальше героям будет только больнее, честнее и дороже за каждый выбор. Спасибо вам, что вы всё ещё здесь: кто читает с первого письма Гермионы и «Этамина», кто ворвался недавно и за три дня догнал всю эту безумную историю. Очень жду отзывов и коментариев, лайков — это топливо, на котором едет этот фанфик. Пишите всё, что кипит внутри: теории, крики, тихие «я всё ещё здесь». Мы с вами теперь идём к финалу вместе, шаг за шагом, и да, ни у меня, ни у Гарри, ни у Драко уже давным-давно ничего не под контролем.)

***

Дверь поддалась не сразу. Пальцы Гарри давно уже заныли от напряжения, но он всё равно не отпускал ручку, словно та могла вывернуться и захлопнуться обратно, если он ослабит хватку. Металл был чуть влажным от тумана, холодным до онемения. За спиной тянуло сыростью двора, впереди — из узкой щели тянуло другой прохладой: каменной, глубинной, совершенно неподвижной, как воздух в склепе. Он толкнул ещё раз, сильнее. Петли скрипнули — коротко, глухо, будто из уважения к тишине, царившей внутри. Дверь распахнулась ровно настолько, чтобы он мог пройти. Гарри переступил порог — и мир оказался другим. Холл поместья встретил его не величием, не богатством — тишиной. Настоящей, плотной, от которой начинало закладывать уши. Не той, что случается ночью на Гриммо, когда все наконец засыпают и только часы на кухне считают секунды. И не той, послевоенной, странной, настороженной тишиной, когда впервые после битвы в Хогвартсе улицы Лондона лишились вой сирен и чьих-то криков. Здесь тишина была как заклинание. Воздух стоял неподвижно, тяжёлый от пыли и старой магии. Сводчатый потолок терялся в полумраке; где-то высоко тускло светила пара шаров, но свет, казалось, не спускался ниже. Каменный пол под ботинками был холодным, от него поднималась в ноги медленная, но цепкая стужа. От стен тянуло тем, чем всегда пахнут старые дома, пережившие больше человеческих жизней, чем им полагается: сухими досками, затхлыми коврами, потёртой кожей кресел, сгоревшими дровами в камине — но всё это было словно сквозь стекло. Гарри остановился на секунду, давая глазам привыкнуть к полумраку. Пальцы сами проверили, на месте ли палочка. На месте, в рукаве, привычно тянет кожу. Он ожидал — наверное, всё ещё по инерции — какого-то движения. Чтобы впереди, в глубине холла, что-то дрогнуло, шевельнулось. Чтобы из-за колонны вышел домовой эльф, склонился в низком поклоне и, заикаясь, объявил о прибытии гостя. Чтобы вспыхнул ещё один светящийся шар. Чтобы где-то выше хлопнула дверь, раздался голос. Он был готов к шагам. К смеху. К крику. Ничего не было. Только редкий, почти не слышный звук — вода где-то в глубине дома медленно, с раздражающей регулярностью, падала с одного невидимого края на другой. Кап. Кап. Кап. Этот ритм не совпадал ни с ударом его сердца, ни с привычным тиканием часов, и от этого становилось только хуже. «Живой дом, — подумал Гарри. — Только не сегодня». Именно так он всегда чувствовал Хогвартс — живым. «Нора» тоже дышала: людьми, жареным луком, детским смехом. Даже мрачный министерский коридор, забитый аврорами и бумагами, имел свой ритм: шарканье, кашель, шорох перьев. Этот дом не дышал. Он стоял. Гарри сделал ещё один шаг. Под каблуком сухо скрипнул песок — мелкая крошка, занесённая с улицы и так и не сметённая. На полу лежал ковёр, когда-то, наверное, очень дорогой: насыщённый рисунок, сложные узоры. Теперь они поблёкли, будто по ним слишком часто ходили — или, наоборот, слишком долго не смели. Слева, вдоль стены, тянулась лестница с коваными перилами. На ней не было ни одной пылинки. Гарри машинально отметил: пыль — на перилах у двери, на торцах столов, на рамке зеркала; не было — там, где рука цепляется каждый день. Значит, кто-то всё ещё поднимается наверх. Значит, хоть какая-то жизнь здесь есть. Он перевёл взгляд глубже, дальше, туда, где коридор разветвлялся, уходя в полутьму. И увидел его. Драко стоял так, будто его поставили и забыли передвинуть. Он не облокачивался ни на что, не держался за край стола или стену. Просто стоял посреди коридора, чуть дальше той полосы блеклого света, которая ещё пробивалась от приоткрытой двери. Белёсые волосы ловили его краем, кожа на лице казалась ещё бледнее в этой тени. Гарри поймал себя на том, что у него мелькнула совсем детская мысль: «Это не он». Слишком высокая фигура, слишком бледное лицо, слишком резкие тени под скулами. Не хватало привычных деталей — школтной мантии, хищной ухмылки, ленивого движения плечом. Гарри вспомнил школу и того Драко. Он был холодным, да. Раздражающим до зубного скрежета. Тщательно ухоженным, всегда как с обложки: идеально приглаженные светлые волосы, манера закидывать руку на спинку стула, вечно чуть приподнятая бровь — как будто всё вокруг не заслуживало серьёзного взгляда. Человека, стоящего перед ним сейчас, будто выжгли до основания, а потом поверх обуглившегося каркаса натянули кожу обратно. На нём была чёрная рубашка — слишком простая для Малфоя. Манжеты закатаные до локтей, открывали запястья. На левом, чуть выше косточки, Гарри заметил тонкую белёсую полосу — след от слишком тугой повязки или ожога, давно зажившего, но не исчезнувшего. На правой руке, ближе к кисти, кожа была грубее, шероховатая, с мелкими трещинками, как у тех, кто слишком часто имеет дело с мощной магией, а потом забывает про мази. Рубашка сидела на нём слишком свободно. Гарри вспомнил узкого, вытянутого подростка в школьном коридоре, вспомнил, как Драко всегда казался чуть тоньше, чем положено, но это была натянутая, живая худоба — как у человека, который много двигается и мало ест в столовой, потому что «там невозможно есть». Тогда в этой худобе было что-то острое, нервное, колющее. Сейчас — только пустота. Он похудел так, как худеют не от диеты и не от тренировок: плечи будто опали, ключицы выступили резко, под шеей тень легла слишком глубоко. Снизу из-под тёмной ткани выглядывала полоска кожи — и Гарри увидел, как близко к поверхности проступают голубоватые вены. Фигура всё ещё держалась прямой — старые уроки аристократической выправки не стираются, — но эта прямота была странной. Не гордой, не надменной, а… деревянной, что ли. Как у человека, который боится позволить себе хоть на миллиметр осесть. Иначе рухнет. Он, наверное, давно не спал. Гарри видел это по глазам, даже на расстоянии. Кожа под ними почернела, как если бы кто-то аккуратно провёл кончиком палочки и оставил две тени. На верхнем веке правого глаза залёг тонкий красноватый сосудик, белок был чуть помутневшим. И всё равно первое, что ударило по нему — вовсе не эти бытовые подробности. Не синяки под глазами, не осунувшиеся щёки, не сухие губы с треснувшей кожей в уголках. А пустота в глазах. Когда-то они сверкали. По-разному, но всегда — ярко: при виде удачной подлости, при звуке собственного «Поттер» с нужной интонацией, когда удавалось поймать Гарри на крючок. В них вспыхивал злой огонёк, ехидный, живой. Даже в самые тёмные дни войны, когда они столкнулись на лестнице в Хогвартсе, там, среди дыма, крови, проклятий — Гарри тогда увидел в этих серых глазах паническую, почти животную жизнь. Страх, сомнение, отчаянный, судорожный поиск выхода. Сейчас эти глаза напоминали лёд, в который что-то однажды попало и замёрзло, а потом очень долго таяло — пока не осталось только мутное пятно. Ни ярости. Ни ненависти. Ни привычного презрения. Ничего. Только усталость, плотная, как слой пыли, который не вытерли вовремя и теперь уже невозможно снять одним движением. Они встретились взглядами, и Гарри, к своему ужасу, понял, что не испытывает привычного всплеска злобы. В груди не вспухает тот подростковый, бодрящий, почти комфортный гнев, который всегда поднимался у него при слове «Малфой». На секунду он даже скучал по этому чувству — оно было понятным, крепко стоявшим на земле. В нём можно было укрыться. А сейчас под грудной костью зияло какое-то другое, бесформенное, липкое чувство, похожее на жалость. На ту, которую он никогда бы не позволил себе в отношении Драко. Он сглотнул, почувствовал, как сухо царапнуло горло. — Малфой, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, ниже обычного. Слово повисло в воздухе, словно не нашло, к чему прицепиться. Уголок губ Драко чуть дёрнулся. Не в привычной насмешке — скорее, как у человека, который вспомнил, как должен выглядеть сарказм, но забыл, как его проживать. — Поттер, — ответил он. Они стояли друг напротив друга — два человека, пережившие одну войну и явно шагающие навстречу следующей, — и Гарри вдруг поймал странную, абсурдную мысль: они оба выглядят старше, чем им должно быть. Гарри было уже далеко не семнадцать лет, если считать честно. Ему уже доводилось смотреть на себя в зеркало с утра после ночи без сна: с усталым лицом, с морщинками у глаз, с новыми седыми волосами у виска. Но сейчас, глядя на Драко, он впервые понял, что возраст — это не цифра и не морщины. Возраст — это сколько жизней ты успел похоронить. И у человека перед ним их было больше.

***

Холл, казалось, сузился. Пространство между ними стало единственным местом в доме, где ещё что-то шевелится. Всё остальное — стены, лестница, двери, картины в тяжёлых рамах — просто наблюдали. Гарри увидел своё отражение в ближайшем зеркале — расплывчатую тёмную фигуру. Чёрный костюм, тот самый, в котором он стоял у могилы Джинни. Галстук, который он так и не научился завязывать идеально; на левом рукаве — маленькое тёмное пятно, что-то вроде засохшей грязи с кладбищенской дорожки, которую он не заметил, вытирая слёзы ладонью. Волосы, чуть длиннее, чем было принято в первые годы после войны. Лицо, в котором и самому себе всё чаще узнавались черты Джеймса. Он выглядел живым. Уставшим, выжатым, полуразрушенным, но живым. И от этого Драко казался ещё более мёртвым, хотя стоял перед ним на своих двоих. Внутри Гарри что-то дёрнулось. Он поймал себя на том, что, вопреки решению «не начинать с крика», уже готовый выстрелить вопросом прямо в лоб: «Где она? Что ты с ней сделал?» Те слова, о которых он думал, строчкой за строчкой, вариантом за вариантом. Но язык прилип к нёбу. Он просто смотрел. Драко первым отвёл взгляд — не в сторону, не вниз, а чуть мимо, будто что-то рассматривал за спиной Гарри. Может быть, дверной косяк. Может быть, невидимую черту, которую тот переступил, войдя в дом. — Закрой дверь, сквозняк...— сказал он после короткой паузы. Голос у него тоже изменился. Он всегда помнил его ясным, чуть тянущим гласные, с этим характерным слизеринским ленивым вытягиванием фраз. В Хогвартсе он иногда звучал резче — когда Драко выкрикивал «Поттер!» через весь коридор или шипел что-то в спину. Но там было движение, энергия, юношеское «я тебе сейчас устрою». Сейчас голос был низким, чуть хриплым, как у человека, слишком много времени проводящего в помещениях, где не открывают окон. В каждом слове будто лежал груз, который приходилось дотащить до конца предложения. «Закрой дверь» прозвучало как «поставь точку». Гарри послушался, хотя вообще-то не собирался подчиняться ни одному его слову. Отступил назад, взялся за холодную ручку, потянул. Дверь закрылась медленно, тяжело, отрезая полоску серого дня. Тишина стала ещё плотнее. На секунду ему захотелось снова распахнуть дверь — не из страха, не из осторожности. Из упрямого, почти панического нежелания оставаться с этим человеком наедине в замкнутом пространстве, где каждая эмоция будет биться об стены эхом. Вместо этого он развернулся. Драко всё ещё стоял там же. Как будто за то время, что Гарри закрывал дверь, он не сделал ни шага. Только пальцы правой руки едва заметно сдвинулись: коснулись запястья левой, большим пальцем провели вдоль узкого белого шрама. Гарри уловил это движение краем глаза и почему-то зацепился за него. Когда ты успел изрезать свои руки, Малфой? Когда ты вообще в последний раз спал? Вопросов становилось слишком много. Неправильных. Не тех, с которых он собирался начинать. — Я думал, ты позовёшь эльфа, — вырвалось у него. — Объявить обо мне, не знаю… По-старому. Он сам удивился, как спокойно это прозвучало. Драко чуть приподнял бровь. Совсем чуть. Этот жест в другой жизни был бы началом издёвки, с которой последовало бы что-то вроде: «Не все продолжают жить в девятнадцатом веке, Поттер» или «Какое трогательное желание важности». Сейчас за ним не последовало ничего. — Эльфов больше нет, — просто сказал он. — Распустил. Они давно живут в других семьях. — Костяшки пальцев на руке побелели сильнее. — Кому-то надо продолжать обслуживать ваших героев. Слова «ваших героев» прозвучали не как укол. Скорее, как усталое констатирование факта. Гарри почувствовал в них странное эхо: когда-то давно, на трибуне стадиона, в шуме кричащей толпы, он бы слышал в этой фразе зависть, зло, презрение. Сейчас — только горечь. Он вздохнул. — Ты изменился, — вырвалось прежде, чем он успел прикусить язык. Драко на секунду вновь посмотрел прямо на него. — Мы все, — ответил он. — Некоторые — позже остальных. Тон был ровным, почти без интонации. Но в этих словах что-то задело. Гарри машинально распрямился, как будто это была скрытая атака. «Некоторые — позже» легко можно было прочитать как обвинение: мол, кто-то задержался в роли спасителя, слишком долго верил, что мир ещё можно удержать, пока остальные уже знали, что он валится. Он уже было открыл рот, чтобы огрызнуться — привычка накладывать свою интерпретацию на каждую фразу Малфоя сидела глубоко. Но вдруг поймал взгляд Драко ещё раз. Там не было намеренной колкости. Там вообще почти ничего не было. И Гарри в который раз за эти минуты ощутил странную, удушающую смесь: раздражение и жалость, злость и ощущение, что спорить сейчас — всё равно что кричать на человека, который только что вышел из пламени с ожогами по всему телу. — Где Гермиона? — вместо этого сказал он. — Что ты с ней сделал, Малфой? Фамилия «Малфой» отозвалось в нём привычным министерским холодком. Протоколы, отчёты, схемы, свидетели. Всё, чем бы он завалил себя последние месяцы, чтобы не думать о других вещах. Драко словно прислушался к этому оттенку. В уголке его рта дрогнуло — на этот раз что-то похожее на настоящую, хоть и очень болезненную усмешку. — Иди за мной, Поттер, — сказал он. Драко развернулся — слишком резко для человека, который так давно стоял неподвижно, — и пошёл в глубь коридора. Шаги по камню прозвучали удивительно ясно. Гарри замер на секунду. Повадки не меняются, даже когда рушится всё остальное. Драко всё так же разворачивался спиной, всё так же шёл первым, словно мир был его сценой, а остальные — зрителями, которым полагается смотреть. Только теперь в плечах не было прежней самоуверенности. Они были чуть согнуты, будто он нёс что-то на спине, чего Гарри пока не видел. «Иди, — сказал он себе. — Ради неё — иди». И двинулся за ним следом.

***

Коридор оказался длиннее, чем казался сначала. То ли так работала архитектура старых магических домов, то ли сказывалось его собственное состояние, но два десятка шагов растянулись в маленькую вечность. По стенам висели картины — многие закрыты тёмной тканью. Не так, как во время траура, когда по всему дому повязывают чёрные ленты, — здесь ткань была плотнее, темнее, приколотой намертво. На одном холсте края немного отогнулись, и Гарри успел заметить под ними лишь размытый силуэт кого-то в старинной мантии. Фигуры не шевелились. В другом доме он бы прислушался: магический дом всегда шепчет в углах. Здесь — ничего. Тишина упорно держалась. Он видел спину Драко — тёмная рубашка, тёмные брюки, шаги довольно ровные. Но стоило приглядеться — и становилось заметно: иногда он чуть замедлялся, будто подстраивая дыхание, будто каждый вдох приходилось брать отдельно, сознательно. Левая нога иногда скользила на долю секунды позже — как у человека, который когда-то получил слишком сильное заклинание по суставу и теперь скрывает легкую хромоту. Гарри вдруг понял, что за все эти годы видел Малфоя всего пару раз и почти не думал о том, как именно Драко прожил войну. Точнее, думал — но фрагментами: Мальфой-мэнор, сцены в Малфой-меноре, суд, оправдательный приговор. Тогда это казалось логичным: да, он не был героем, но и не был полноценным палачом. Всегда где-то посередине. А теперь эта «середина» стояла перед ним, поёживаясь от невидимого сквозняка, и выглядела разрушенной куда сильнее многих, кто шёл в авангард. На одном из столиков у стены он заметил кружку. Керамическую, с отбитыми краями. Чуть подпалённый, потемневший от множества заклинаний край. Внутри засохли остатки чего-то тёмного, почти чёрного, с травяным запахом. «Зелье, — отметил он автоматически. — Лечебное? Успокоительное? Обезболивающее?» Рядом лежала книжка в мягком переплёте, раскрытая лицом вниз. Гарри мельком успел заметить на корешке французский заголовок и маленькую закладку, торчащую из середины. На обложке — не магические символы, не руны, не схемы защитных чар, а просто рисунок — старый дом под косым дождём. Почему-то это показалось ему ужасно уместным. Драко не остановился, не предложил: «Проходи в гостиную» привычным хозяевским тоном. Он шёл всё дальше, вглубь, будто пытался оттянуть момент разговора, который всё равно был неизбежен. Но Гарри, к собственному удивлению, не чувствовал от этого раздражения. У него было ощущение, что он идёт не по коридору поместья, а по чужому, слишком длинному коридору совместной жизни, в котором он сам пропустил слишком много дверей. «Ты опоздал», — шептала какая-то часть его сознания. — «Опоздал к Джинни. Наверняка, и опоздал к Гермионе...» Он резко оборвал эту мысль. «Гермиона жива, и я вытрясу все ответы из Малфоя, даже если мне придется его пытать круциатусом.» Драко вдруг остановился у одной из дверей — не в конце коридора, не у парадного кабинета, а где-то посередине. Повернулся наполовину, будто собирался что-то сказать, но затянул паузу. Гарри уже открыл рот, чтобы, начать спрашивать еще раз...и еще раз. Пока Малфой не даст ответа на вопрос который сводил его с ума. Но взгляд его снова зацепился за лицо Драко. Тот стоял в профиль, освещённый косым светом из узкого окна. Свет подчёркивал то, что в тени было почти не видно: мелкие морщины возле глаз, залёгшие слишком рано; тонкую полосочку старого шрама у виска; вмятину промеж бровей — явно от привычки хмуриться. Челюсть была сжата так сильно, что щёки чуть запали. Голубоватая жилка у виска пульсировала. «Полностью эмоционально убит», — подумал бы кто-то со стороны. «Разбит». «Сломан». Гарри поймал себя на другом слове: опустошён. Как будто внутри этого человека было что-то очень большое, очень важное — и его вырвали, не заботясь о том, что останется после. Пустая оболочка, выполняющая функции. Гарри стало тяжело дышать. Он ненавидел его. По инерции, по памяти, по всему тому, что они друг другу делали и говорили. Ненавидел за то, что втянул Гермиону в свои странные игры с псевдонимами, за то, что вообще появился в её жизни после войны. Ненавидел за то, что теперь стоит здесь — единственный человек, у которого, кажется, есть ответы. И при этом — впервые за всё время их противостояния — ему стало страшно, что этот человек в какой-то момент просто не выдержит и исчезнет. Испарится. Перестанет вставать, пить свои отвары, держать дом. Потому что иногда опустошённые не кричат и не бьются. Они просто гаснут. — Ну? — выдохнул Гарри, с трудом заставляя голос прозвучать твёрдо. — Мы будем стоять спиной к двери, Малфой, или ты всё-таки скажешь мне Гермиона? Драко чуть вздрогнул — будто его выдернули из слишком глубокого раздумья. Медленно повернулся к нему лицом. Взгляд его на короткий миг стал острым — как у человека, который собирается произнести нечто важное, и только поэтому вытаскивает из себя остатки силы. В этом взгляде мелькнуло что-то от прежнего Драко — того, кто на первом курсе задирал нос, кто на четвёртом строил планы вокруг Турнира Трёх Волшебников, кто на шестом стоял на Астрономической башне с дрожащей палочкой в руке. Но этот огонёк погас так же быстро, как и вспыхнул. — Что ты хочешь знать, Поттер? — сказал он устало. — Ты примчался сюда, выследил магию рода. Я полагаю ты уже догадался. Гарри открыл рот — возразить, сказать что без ответов на вопрос он не уйдет, что весь его отдел последние дни рылся в куполе, в недрах Министерства. Потом закрыл. Он понял, что Драко сейчас не спорит о фактах. Он говорит о другом. Гарри вдруг увидел это очень ясно. Не гордость. Не отстранённость. Не аристократическое «я выше просьб». А глубокое, слишком знакомое ему по самому себе нежелание вовлекать других в свою боль. Слишком сильное убеждение: «Со мной лучше не связываться. Я — плохое место, плохая компания, плохой конец истории». Где-то там, в глубине, за туманом злости, за слоями вины, за пеплом от похорон, шевельнулось понимание: стоящий перед ним человек не просто «виновник», «свидетель», «подозреваемый». Это ещё и тот, кого эта история раздавила не меньше, чем его самого. Он сжал зубы. Нельзя позволять себе такие мысли. Нельзя забываться. Он вспомнил, зачем приехал. Вспомнил серую землю на ботинках с кладбища Джинни. Вспомнил Джеймса, который сегодня утром держался за его мантию. Вспомнил — и сжал эту память в кулак, как палочку. — Тогда начни, — сказал он жёстче. — Потому что я не собираюсь играть с тобой в молчаливые игры. Драко вздохнул. Звук этот был старым. Таким старым, будто это не молодой мужчина, а старик, и за плечами — не одна война, а три. Будто он успел поучаствовать во всех возможных катастрофах этого мира и каждый раз выходил из них без привычного приза в виде благодарности или хотя бы признания. Он отступил на шаг, приоткрыл дверь рядом с собой и жестом пригласил Гарри пройти. — Здесь, — сказал он. — Я могу попробовать рассказать. Гарри замер на пороге. За дверью была комната — он увидел лишь полоску: край стола, угол кресла, чуть светлее тьма окна. Но ему вдруг показалось, что воздух там другой — плотнее, тяжелее, пропитанный чем-то таким, что уже не отмоешь. И уже на пороге, прежде чем сделать следующий шаг, он в последний раз посмотрел на Драко — пристально, открыто, без защиты. И впервые позволил себе честно сформулировать то, что думал всё это время: Человек, который стоит передо мной, уже похоронил себя заживо. Горло сжало. Он шагнул вперёд. Комната была не просто комнатой — она была ловушкой. Гарри понял это сразу, как только переступил порог. Не из-за стола, заваленного бумагами, не из-за кресел, не из-за шарфа, свисающего с подлокотника. Из-за воздуха. Здесь пахло тем, чем пахнут места, где человек долго и безуспешно пытался удержать другого в живых. Смешанный, знакомый до тошноты коктейль: холодный камень, выдохшаяся магия, чужой пот, горячая кожа, которая уже не горячая. Теперь он стоял здесь. — Садись, — сказал Драко. Гарри остался стоять. Колени были ватными, но садиться казалось чем-то вроде капитуляции. — Я не надолго, — выдавил он. — Мне не нужно удобно устраиваться. Мне нужно, чтобы ты говорил. — Хорошо, — неожиданно легко согласился Драко. И в этой лёгкости было что-то не то. Не привычная надменная готовность к словесной дуэли, не слизеринское «сейчас я тебя красиво обойду». Скорее — уставшее согласие человека, который прокручивает один и тот же рассказ у себя в голове и давно перестал надеяться, что кому-то вообще придётся его слушать. Он обошёл стол, опёрся на край ладонями. На мгновение изгиб его спины стал очень ясно виден: не прямой, не гордый — сломанный пополам. Как у человека, который долго носил на руках слишком тяжёлый груз. — Ты хочешь знать, что случилось, — сказал он. Не вопрос. — Да, — ответил Гарри. — Всё. С самого… начала. Драко не вздрогнул, но челюсть у него чуть двинулась. — Ты знаешь, где это было, — сказал он. — В Мальфой-мэноре. Ты, кажется, любишь туда наведываться мысленно, когда надо кого-то назначить виноватым. Гарри дёрнулся: — Не начинай… — Не буду, — отрезал Драко коротко. И Гарри с удивлением понял, что это правда: он обрубает попытку уйти в старые пикировки. — Это не про меня. Он замолчал на пару ударов сердца. Где-то за стеной капнуло — один раз, отчётливо. — Тогда было просто, — тихо сказал Малфой. — Ночь. Тишина. Тот самый дом, который ты ненавидишь. Она — с книгой в руках. Я — пытавшийся закрыть ее . Запах грязной магии. Его голос. Луч. Крик. Камин. Закрытая сеть на один адрес. Это поместье. Мы вывалились из камина сюда, она уже не приходила в сознание. Он говорил почти без описаний, сухо, как список. Гарри видел между строк всё остальное, потому что видел это не один раз в своей жизни. Вспышки света, режущие воздух. Тупой звук, с которым человек падает на пол. Ломаные ступени лестницы, обрушенные стены. Привкус крови во рту. Гарри прикусил щёку изнутри до крови, чтобы не застонать вслух. — Она была… без сознания, — продолжал Драко. Голос его стал тише, ниже. — Здесь… она ни разу толком не очнулась. Пару раз… — он повёл рукой в воздухе, как будто пытался поймать что-то, — глаза, полслова. Бред. Всё. Гарри почувствовал, как где-то под грудиной что-то сжимается, складывается в тугой, чёрный ком. Он знал, что услышит это. Приезжая сюда, бросая отдел, ребёнка у Молли, он уже понимал: его ждёт не «она где-то спрятана». Не «мы её удержали». Не «всё было почти». В груди, очень глубоко, уже давно сидела эта фраза: «она умерла». Но знать и слышать — две разные магии. — Я тащил её по дому, — коротко сказал Драко. — Сначала в гостиную. Потом сюда. Там кровь, здесь остатки зелий. И нигде — смысла. Ничего не помогло. Гарри сглотнул. Пальцы сами вцепились в спинку кресла перед ним, костяшки побелели. — Лекари? — спросил он. — Ты… звал кого-то? — По закрытой сети? — усмехнулся Драко. Но усмешка была беззубой, потрескавшейся. — Кого? Твоих авроров? Может, бывших Пожирателей? Соседа-винодела? У меня даже палочки нет, по вашей милости. — он качнул головой. — Я был один. Она тоже. И ты. Слово «ты» в этом списке прозвучало не обвинением, а констатацией: в тот момент Гарри не было рядом. Он был где-то ещё. В Мунго. В Министерстве. На похоронах. В доме, где истерически молчал Джеймс, уткнувшись ему в плечо. — Я пробовал всё, что было, — ровным тоном сказал Драко. — Все антипроклятийные смеси, все блокаторы, все старые… семейные штуки, которые хранились здесь, и которые тебя так интересовали на процессах. Ничего не сработало. Её магия… — он задумался, подбирая слово, — сдалась раньше тела. Гарри дернулся, как от удара. Это было хуже, чем «проклятие было слишком сильным». Гермиона всегда была магией, которая не сдаётся. Всегда — та, что докапывается, встаёт, возвращается к задаче. Мысль о том, что она сама в какой-то момент внутренне отпустила борьбу, была невыносимой. — Не рассказывай детали, — хрипло сказал он. — Я понял. — Нет, — покачал головой Драко. — Ты не понял. Он поднял взгляд. — Она умерла у меня на руках, Поттер, — произнёс он чётко, по слогам. — Не в абстрактном «доме», не «в бою», не «от последствий». На. Моих. Руках. Слова, одно за другим, били в грудь. Гарри почувствовал, как мир вокруг немножко отъехал, как в министерских лифтах: потолок поплыл, пол ушёл вниз. Воздуха стало меньше. На руках. Он видел свои собственные руки, когда держал её в Мунго, когда она шептала что-то про «очень неприятно», но жила. Видел свои руки, когда голова Джинни безвольно мотнулась, и запах крови перебил всё остальное. Эти руки теперь были пусты. И где-то в другом доме, в другой стране, в другую ночь две чужие руки держали его Гермиону. Гарри зажмурился. «Я знал, что он это скажет, — пронеслось в голове истерично спокойно. — С самого начала знал. Знал ещё, когда просматривал отчёты. Знал, когда в Мунго не нашли её среди живых и среди мёртвых. Знал. Знал. Знал. Чёрт, за что ей это?». — Она почти не дышала, когда мы вывалились из камина, — продолжил Драко. И сейчас в его голосе не было ни капли театральности, которой Гарри всю жизнь от него ждал. — У неё губы были фиолетовые. Ты, наверное, видел такое. В Мунго. После проклятий крови и магического ядра. Там ещё… — он не договорил, махнул рукой. — Неважно. Гарри открыл глаза. — Хватит, — выдавил он. — Я знаю, как это выглядит. — Знаешь, — согласился Драко. — Только в Мунго у тебя под рукой были люди, которые хотя бы изображали, что понимают, что делать. А у меня было… — он посмотрел на свои ладони, словно проверяя, всё ещё ли они грязные, — только я. Он не оправдывался. Ни в одном слове не было «поэтому я поступил правильно». Не было «у меня не было выбора». Он просто констатировал. Это бесило сильнее, чем любая защита. — Ты… — Гарри почувствовал, как внутри рвётся что-то, ищет выход, — ты принёс её сюда. Сюда. В чёртову Францию. Вместо Мунго. Вместо того, чтобы сообщить… — он сглотнул. — Вместо того, чтобы дать нам хотя бы шанс. — Шанса не было, — тихо сказал Драко. — Откуда ты знаешь?! — взорвался Гарри. Магия сорвалась с него тонкой дрожью, стекло в раме звякнуло, чернильница дрогнула. — Ты не лекарь! Ты не видел наших отчётов! Ты не знаешь, как правильно и не мог решать за нее... За нас! Ты просто… спрятал её в своём доме, как всё остальное! — Я был там, — спокойно ответил Малфой. — Когда он в неё попал. Ты видел, как это проклятие почти убивает. Я видел — как оно убивает до конца. Разница… — он щёлкнул пальцами, — в одном неверном движении палочки. И в этот раз он не промахнулся. Гарри хотел вцепиться ему в глотку. Он почти сделал шаг вперёд. Почти вытянул руку, почти схватил ворот. Гнев был таким ярким, что на секунду перекрыл даже боль. В этом бешенстве было спасение: пока он готов был кричать, бить, швырять — можно было не провалиться в то, что лежало ниже. — Ты решил за неё, — прошипел он. — Ты решил, что она не должна даже попробовать добраться до Мунго. Что она не должна увидеть Рона. Меня. Джеймса. Молли. Ты решил, что ей хватит тебя и этого чёртова дома?! — Я ничего не решил, — так же тихо сказал Драко. И Гарри вдруг понял: это не оборот речи. Это действительно было не решение. — Всё уже было решено, когда мы падали из камина. Я просто дотащил её до ближайшего места, где можно было умереть не на полу старого зала, под глыбами разрушенного дома, не на глазах ублюдка, который это совершил. У него дрогнули губы. — Я держал её, пока она… — он оборвал фразу, будто язык не послушался. — Я не пытался думать о глобальном, Поттер. Я не думал о Мунго, о тебе, о Министерстве. Было слишком… — он развёл пальцы, как будто хотел показать, как широко открылась пропасть, — громко. «Громко» — странное слово для смерти, но Гарри почему-то понял. Громко бывает, когда магия рвёт человека изнутри. Когда воздух дрожит от проклятий. Когда кровь бьёт в виски так, что уже не различаешь, что происходит вокруг. Он перевёл взгляд на руки Драко. Те были пусты. Пальцы — тонкие, бледные — чуть дрожали. Этими руками он её держал, — подумал Гарри. Мозг отказывался это принимать. Хотелось вывернуть картинку: чтобы там вместо Малфоя был кто угодно — анонимный целитель, безликий медмаг. Любой, только не он. — При выплеске ее магии, она отправила патронус для тебя, но ты его не заметил, — сказал он. — Вероятно он затерялся при нападении в Министерстве. Гарри молчал и ждал продолжения. Любую слизеринскую конструкцию, которой хватило бы, чтобы ударить, вцепиться, спорить. Не прозвучало ничего. — Джинни умерла,—признался Гарри. У Малфоя чуть дрогнули веки. — …что? — спросил он очень тихо. — Она. Умерла, — отчётливо произнёс Гарри. Слово резануло язык. Он вдруг почувствовал чудовищное удовлетворение от того, что делится. Сбрасывает этот камень — хоть на секунду, хоть немного — на чьи-то ещё плечи. — Я держал её, — сказал он. Голос внезапно стал хриплым. — Ровно так же, как ты сейчас рассказываешь про себя. Дышал ей в рот, давил на грудную клетку, кричал, что ей нельзя оставлять меня одного с ребёнком. Смотрел, как она перестаёт… — он надолго вдохнул, — как она перестаёт быть в теле. А говорил Джеймсу, что мама… — он осёкся. — Так что, прости, я знаю, какого это. В комнате снова стало очень тихо. Драко смотрел на него, как будто то, что он услышал, никак не укладывалось в привычную картину мира, где Гарри Поттер вечный, живучий и окружённый живыми героями. — Я не… — начал он, но оборвал. — Я не знал. — Конечно, — пожал плечами Гарри. — Здесь же газеты не выписывают. И сов не любят. Слишком далеко. Слишком безопасно. Слишком закрыто. Это прозвучало как удар. Но Драко не попытался парировать. Он выглядел так, будто вся эта информация — о Джинни, о Джеймсе, о похоронах — падает на уже заваленный обломками внутренний зал. Просто ещё несколько плит на кучу. — Я… — он сжал пальцы. — Это не должно было так быть. — С чем именно? — резко спросил Гарри. — С тем, что она умерла у тебя на руках? Или с тем, что я не успел? Или с тем, что Джинни… — голос сорвался. — Ничего из этого «не должно было». Но есть. Он чувствовал себя человеком, который стоит в центре поля с выжженными кругами. Каждая новая фраза чертит новый. — Ты хочешь, чтобы я тебя простил? — внезапно спросил он. Драко вскинул взгляд. Лицо у него было странным — никаким. Словно все эмоции, имеющие хоть какую-то форму, давно выгорели, а осталась только пыль. — Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты поверил. А дальше… — он едва заметно дёрнул плечом. — Мне всё равно. Честно. Ты можешь меня убить, посадить, оставить здесь догнивать. Я уже живу в том, что произошло. В том, как он это сказал, не было ни грамма театра. Гарри вдруг понял, что поверил этому больше, чем любой другой фразе за всё время их разговора. Малфой действительно не пытался себя спасти. Не строил линию защиты. Не расставлял акценты так, чтобы его часть выглядела лучше. Он просто говорил. И хотел умереть. — Я не буду тебя убивать, — глухо сказал Гарри. — Это было бы… слишком легко для тебя. И слишком мало для неё. — Да, — кивнул Драко. — Я и не рассчитывал на милость Поттера. — Это не милость, — отрезал Гарри. — Это наказание. Между ними повисло странное, обоюдоострое понимание: они оба уже наказаны. Один — тем, что держал её, когда она умирала. Другой — тем, что не был рядом, когда она умирала. — Где она, — наконец сказал Гарри. — Сейчас. Физически. Ты сказал «я её похоронил». Где. Драко молча посмотрел на него несколько секунд. Взгляд стал тяжёлым, каким-то очень земным. — В саду, на краю утеса — ответил он. — За домом. К горлу подступил такой плотный ком, что Гарри едва смог вдохнуть. — Ты… один её хоронил? — спросил он. — Да, — просто сказал Драко. — В эту же ночь я не смог. На следующий день тоже. Через два… — он чуть поморщился, — Я вырыл яму. Положил её туда. Своими руками. Накрыл. Поставил камень. Он говорил об этом так же ровно, как о перелистывании книги. Гарри вдруг ощутил, что если останется в этой комнате ещё хоть минуту, он сойдёт с ума. Здесь каждое слово липло к стенам, как кровь, здесь воздух был пропитан слишком многим. — Покажи, — сказал он. — Сейчас. Драко кивнул, будто этого и ждал. — Возьми плащ, — бросил он. — И сапоги. Земля мокрая. Гарри даже не стал спорить. Машинально схватил плащ с вешалки у двери, накинул, не застёгивая. Обул стоящие рядом со входом сапоги и почувствовал липкий, густой страх от мысли, что скоро их подошвы будут стоять на её земле. Они вышли из комнаты. Коридор встретил их всё той же мёртвой тишиной, но теперь Гарри слышал под ней другой звук — гул, как перед грозой. Может, это было его собственное сердце. Может, магия. Может, оба. Драко шёл впереди, не оборачиваясь. Гарри смотрел на его спину и думал, что ненавидит его так сильно, как, казалось, уже не способен ненавидеть вообще кого-либо. И в то же время — что сейчас это единственный человек во всём мире, который знает, где лежит Гермиона. От этого хотелось выть. У задней двери Драко замедлил шаг, откинул засов, распахнул створку. В лицо ударил холодный воздух. В саду было серо. Небо низкое, тяжёлое, деревья чёрными силуэтами — как чернила, расплывшиеся по бумаге. Пахло мокрой землёй, прелой листвой и камнем. — Там, — тихо сказал Драко и пошёл по узкой каменной дорожке между грядками, на которых раньше эльфы выращивали свежие овощи, но где уже ничего не росло. Гарри сделал шаг вслед. Каждый шаг давался так, будто ботинки налились свинцом. Каждый приближал его к месту, которого он боялся больше, чем любой битвы. Могиле человека, к которой он должен был прийти раньше — и не пришёл.

***

Воздух снаружи был слишком свежим. После тяжёлой, сперто́й комнатной тишины холодный влажный воздух ударил в лицо как пощёчина. Гарри на секунду даже зажмурился: от ветра защипало глаза, и он не сразу понял, где заканчиваются слёзы, а где начинается сырость. Дверь хлопнула у него за спиной, отрезая дом. Звук глухо прокатился по камню. Сад начинался сразу от порога. Не аккуратный английский газон, не ухоженные грядки «Норы» — тут всё казалось запущенным, как будто хозяин долго пытался ухаживать, а в какой-то момент перестал. Каменная дорожка шла прямо, потом переламывалась под углом и терялась между голыми кустами. Земля по бокам была тёмная, рыхлая, кое-где торчали сухие стебли, остатки прошлогодних трав. Дальше, ближе к краю участка, поднималось дерево — кривоватое, с неровным стволом и тяжёлыми ветвями, которые тянулись к дому, как пальцы. — Нарцисса не любила это дерево, она говорила что оно настолько старое как и это поместье — неожиданно сказал Драко, кивая на дерево. Гарри молчал. — Говорила, что оно крадёт свет у грядок, — продолжил он после паузы. — Обещала, что весной заставит домовиков его срубить. Голос у него был ровный, почти будничный. От этого становилось хуже. В груди что-то скрутило. Он постарался удержаться за злость. Злость простая, понятная. Но злость соскальзывала, как вода с холодного камня. Драко шёл чуть впереди, плащ полоскало ветром. Шаги его были тихими, почти не слышными по мокрому камню. Гарри ловил себя на том, что всматривается в его спину, будто там есть какой-то ответ. Ничего, кроме усталости, он там не находил. Чем ближе они подходили к дереву, тем отчётливее Гарри чувствовал: что-то здесь не так с воздухом. Не магический щит, не чужое заклинание. Скорее — очень мягкое, едва заметное дрожание, как если бы всё пространство чуть-чуть вибрировало на одной ноте, слышной только внутренним органам. — Здесь, — сказал Драко. Он остановился. Гарри подошёл ближе — и увидел. Камень был простым. Не мрамор, не полированный гранит, к которому привыкли мемориальные плиты. Серый, с неровными краями, будто его выбили с ближайшего утеса и обтесали как смогли. Лицо камня — ровное, гладкое — казалось влажным от тумана. На нём — имя. Гермиона Грейнджер Буквы были выдолблены вручную— ровные, чёткие, как печатные, но с едва заметными шероховатостями, от которых становилось ясно: это делали руками, а не безликим заклинанием. Ни дат. Ни «любимой дочери», ни «героине войны», ни «верной подруге». Под именем — одна короткая строка, чуть меньшим шрифтом: Не предала никого. Гарри остановился. Мир сузился до камня. До букв. До этого имени. Все разговоры, все обвинения, всё, что они кричали друг другу в доме, — словно отодвинулось куда-то далеко. Остался только этот прямоугольник серого, воткнутый в землю. Он знал, что это увидит. Он ехал сюда именно ради этого. Он хотел это увидеть, требовал — «покажи мне, где она». В голове даже мелькали картинки: как это может выглядеть, какой камень, какие слова. Реальность оказалась проще. И поэтому — невыносимее. Он не сразу заметил, что перестал дышать. Воздух вдруг стал вязким, как мёд. В горле застрял ком — не из слёз, из чего-то более тяжёлого. Будто кто-то всыпал ему внутрь мокрый песок. Гермиона Грейнджер. Он видел это имя тысячи раз. На табличке префекта. На списках «Отряда Дамблдора». На обложке её книги в Министерстве. В письмах. В бланках. В приглашениях. В паспорте, который она показывала маггловскому пограничнику. Теперь — на камне. В земле. В вечности. Мысль «это правда» всплывала медленно, как пузырь из глубокой воды. Она была там давно — на дне. Но только сейчас добралась до поверхности. — Нет, — сказал Гарри. Очень тихо. Так же тихо, как тогда, в отделении Святого Мунго, когда целительница рассказывала ему о погибших при захвате Министерства. — Нет, — повторил он. Он не отводил взгляда от имени. Просто стоял и говорил этому камню «нет», как будто тот мог передумать. Где-то сбоку, на уровне обычного слуха, шуршал плащ Драко. Дул ветер. Пахло мокрой землёй и хвойной смолой. Всё было очень реальным. И от этого ещё более неправильным. Камень, в отличие от людей, не смущался. Он молча принимал на себя и взгляды, и ветер, и мелкий дождь. «Она должна была быть где-то ещё, — промелькнуло бешено. — В кабинете. В твоём доме. В любом другом доме. На конференции. В «Норе», ругающей неосторожность Рона. В Хогвартсе, читающей лекцию. Где угодно, только не здесь, под этим камнем, на краю утеса, в чужой стране рядом с этим дохлым деревом, Малфой». Гарри почувствовал, как поднимается волна — не слёз, а чего-то более глубокого. Того, что обычно зажимаешь шутками, работой, злостью. Сейчас никакой защитной магии не хватило. Он сделал шаг вперёд. Колено хрустнуло. Сапог чуть ушёл в мягкую землю. Руки дрожали. Он сам не заметил, как опустился на корточки. Камень оказался ближе. Он видел структуру: мелкие вкрапления, тонкие жилки. На одной букве «e» в «Грейнджер» шёл крошечный скол, как будто рука дрогнула в момент, когда её выводили. На нижней строке — не предала никого — край последней буквы был немного кривым, как будто автор плакал и сдерживал тремор рук, пока писал. «Наверное, Малфой, плакал когда писал, — странно ясно подумал Гарри». Он протянул руку. Пальцы легли на камень. Холод ударил до костей. Кожа тут же прилипла к влажной поверхности. Здесь. Под этим камнем. В этой земле. В чужом саду. В доме, который он видел впервые в жизни. Его Гермиона. То, что от неё осталось. Он ждал, наверное, что ощутит что-то — знакомый толчок магии, голос, какой-то знак. Ничего не было. Только камень. Только дрожь собственной руки. Внутри что-то тихо хрустнуло. Не громко, не кинематографично. Очень просто. Как если бы кто-то, очень устало, сломал ветку. — Ты… сам это… — голос Гарри сорвался, осип, — писал? Он не поднимал глаз. Говорил в камень. За спиной послышался короткий вдох. — Да, — ответил Драко. Гарри провёл большим пальцем по нижней строчке. Кожа задела выемки букв. На секунду показалось, что они шевельнулись — не магически, а просто от того, что он их трогает. — Не предала никого, — прочитал он вслух. Слова вышли неуверенными. — Это… что? Очередная твоя формулировка, Малфой? Красивый лозунг? Он боялся, что голос сорвётся на плач. Но он сорвался на злость. Это было проще. — Она так и прожила, — ответил Драко. Гарри резко поднял голову. — Что? — спросил он. Драко стоял чуть поодаль, не приближаясь. Руки — в карманах. Лицо — белое, как тот самый камень. Волосы, смоченные туманом, прилипли к вискам. — Она прожила жизнь, пытаясь быть верной всем сразу, — сказал он. — Вам. Тому, во что верила. Себе. Даже мне. — усмехнулся безрадостно. — Каждый раз, когда её пытались поставить перед выбором — «или-или» — она умудрялась найти «и». Это в итоге её и убило. Гарри скривился. — Не своди всё к красивой фразе, — прошипел он. — Её убило проклятие Долохова. И то, что ты оказался рядом. — Я был рядом, — согласился Драко. — Это правда. Ты — нет. Это тоже правда. Фраза ударила точнее любой «Авады». Он отшатнулся, будто камень под ладонью стал горячим. Убрал руку, вогнал пальцы в землю. Влажная почва, чуть рыхлая, поддалась, забилась под ногти. — Ты… — он задыхался, пытаясь подобрать слова, — ты всерьёз сейчас сравниваешь нас? Думаешь, у тебя есть право бросать это мне в лицо? — У меня нет прав вообще, — устало сказал Драко. — Ни на что. Кроме одного: говорить о том, что видел. Он сделал шаг ближе — всего один. Остановился на границе. Не приближался к самому камню, будто боялся. — Я видел, как она умерла, — продолжил он. — Ты — нет. Я видел, как она дышала в последний раз, как у неё… — он замолчал, потом почти спокойно добавил: — как у неё лицо расслабилось. Без боли. Как будто стало вдруг не так тяжело. Гарри сжал землю ещё сильнее. Под ногтями зазудело. Он ненавидел его за эти слова. За то, что его «я видел» навсегда будет весить больше любого «я бы хотел». — Ты хочешь, чтобы я тебе за это спасибо сказал? — выдохнул он. — За то, что ты подсуетился и оказался удобной поверхностью, чтобы умирать? Драко чуть дёрнул щекой. — Нет, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты перестал фантазировать, что если бы она умерла в другом месте, это было бы меньше похоже на смерть. Гарри резко поднялся. Земля хлюпнула под ногами. Он стоял теперь совсем близко — камень сбоку, Драко — напротив. — В Мунго у неё был бы хотя бы шанс! — выкрикнул он. — На чудо, на ошибку, на ещё одну, чёртову отсрочку! Гермиона сильная и переживала разные проклятия, от твоих, кстати, ублюдских родственничков! Почему? — Потому что я видел, как оно вошло в неё на этот раз, — перебил Драко. Глаза его блеснули. Он говорил спокойно. Это бесило больше крика. Внутри у Гарри всё кипело. — Тогда зачем этот камень? — сорвалось у него. — Зачем эта эпитафия, это дерево, это французское солнце, которое она никогда не увидит? Зачем ты построил ей это… уютное кладбище? Чтобы чувствовать себя лучше? — Нет, — ответил Драко после короткой паузы. — Чтобы у неё хотя бы смерть была её, а не вашей. Фраза прозвучала как пощёчина. Гарри отшатнулся. — Нашей? — переспросил он. — Ты серьёзно? — Вашей, — подтвердил Драко. — Министерской. Газетной. Мемориальной. Вы очень любите превращать людей в памятники. Это, конечно, помогает тем, кто остался, но тем, кто умер… — он пожал плечами. — Не уверен. Гарри хотел сказать, что памятники важны. Что Джинни заслужила свою плиту рядом с Фредом. Что Гермиона должна была быть там, среди своих. Что… Слова рассыпались. Он посмотрел на камень. На имя. На сырую, чуть вздутую землю у подножия. И вдруг подумал, с ужасом: если я заберу её в Англию, мне придётся выкопать её. Это так и встало в голове: не «перенести тело», не «перезахоронить», а очень простое, грубое — выкопать. Он сглотнул, чувствуя подступающую тошноту. Ещё пол часа назад он мечтал о том, чтобы забрать её назад. В Лондон. Домой. К Джинни. К Уизли. К Хогвартсу. Теперь сама мысль о лопате, входящей в эту мокрую землю, о разрыве между камнем и тем, что под ним… вызвала физическую дрожь. Его разрывало пополам: инстинкт «вернуть» и ощущение, что влезть в эту землю — значит совершить ещё одно насилие над тем, что от неё осталось. — Я хотел… — начал он, и голос предательски дрогнул, — забрать её. Домой. Драко смотрел на него долго. — Домой — это куда? — тихо спросил он. — Ты сам ещё помнишь? Вопрос был не про географию. Гарри помолчал. На языке вертелось: «в Англию», «в Лондон», «в Годрикову впадину», «к Уизли». Ничто не звучало достаточно точным. Дом, который они с Джинни пытались строить после войны, треснул вместе с ней. Министерство никогда не было «домом». Хогвартс… Хогвартс был домом, пока не стал памятником. Гермиона жила между всеми этими местами. Из кабинета — в Нору, из Норы — в Малфой-мэнор, из Мэнора — сюда. Дом для неё был не точкой на карте, а людьми, к которым она возвращалась. Один человек из этой системы сейчас лежал под его ногами. Другой лежал под белым камнем на британском кладбище. — Там, где… — он запнулся, — там, где Джинни. Где Римус. Сириус. Фред. Где… — он сжал кулаки. — Где наш война закончилась. — Наша война не закончилась, — спокойно ответил Драко. — И ты это знаешь лучше меня. Ты сейчас работаешь в отделе, который занимается этой войны. Погибших, как видишь, меньше не становится. Гарри хотел возразить, что это уже другая война. Новый виток. Что ту уже закрыли. Но стоять над могилой Гермионы и говорить, что они что-то «закрыли», было бы слишком лицемерно. — Ты не против, что я… — он сглотнул, — что я буду сюда приезжать? Вопрос вырвался сам собой. Он удивился ему, как чужому голосу. Но отозвать не успел. Драко чуть дёрнул бровью. — Это не моя земля, — сказал он. — Я её так… временно занимаю. Как и свою жизнь. Захочешь — приедешь. Захочешь — облицуй всё вокруг британским гранитом и поставь лавочки с табличками в честь отдела авроров. Я… Он осёкся. Плечи его чуть опали. — Я, возможно, не буду к тому моменту жив, — добавил он спокойно. Сказал это так, как другие говорят «я, возможно, буду в отъезде». Гарри резко повернулся к нему: — Даже не думай, — прошипел он. Драко усмехнулся: — Запрещаешь? — Да, чёрт возьми, запрещаю, — выдохнул Гарри. — Ты… — он глубоко вдохнул, с трудом подбирая слова, — ты единственный свидетель. Единственный, кто видел, что именно произошло. Единственный, кто знает, как он нападал, как работало проклятие, какой был след. Если ты… Он не договорил. Слово «умрёшь» застряло. — Если я умру, — закончил за него Драко, — тебе придётся работать с бумагами, а не с живыми людьми. Трагедия, Поттер. Реально. Сарказм был, но в нём не было силы. Просто инерция. Как у человека, который привык отвечать остро, даже когда внутри всё выгорело. Гарри вдруг понял, как сильно не хочет его смерти. Не потому, что уважает. Не потому, что ценит. А потому, что слишком страшно остаться с этой могилой один. Без другого человека, который тоже в ней виноват. Вина, разделённая пополам, всё равно остаётся виной. Но хотя бы не давит только на одну грудь. Он опустил взгляд. Снова — на камень. Пальцы сами собой потянулись к нижней строке. «Не предала никого». — Она бы нас обоих придушила за этот разговор, — хрипло сказал он. Голос пошёл в трещины. — Да, — тихо согласился Драко. И впервые за всё время в его голосе прозвучало что-то похожее на живое тепло. Очень слабое, как уголь под слоем золы. — Сказала бы, что мы оба идиоты, — продолжил он. — Один — вечный мученик, другой — вечная жертва обстоятельств. И что у нас нет времени на то, чтобы меряться, кто из нас больше во всём виноват. Гарри фыркнул через слёзы. — А потом дала бы каждому по стопке бумаг, — добавил он. — И сказала: «работайте». — И кружку чая, — сказал Драко. — В руки. Чтобы не дрожали. Короткая, почти смешная картинка — Гермиона, раздающая им двоим кипу дел и кружки — вспыхнула так ярко, что глаза защипало ещё сильнее. Гарри наконец позволил себе опереться рукой о камень. На секунду показалось, что он сейчас просто рухнет — не в театральной истерике, а по-настоящему, всем весом, лицом в мокрую землю. И, возможно, так и надо. Для честности. Но тело держалось. Привычка не падать посреди боя слишком крепко сидела. Он только наклонился — немного, будто к шёпоту. — Прости, — выдохнул он. Не громко. Так, чтобы слышал только камень и, может быть, земля под ним. — Прости, что я опоздал. Снова. Слова, наконец, нашли выход. Не к Драко. Не к Министерству. Не к себе. К ней. Ветер чуть усилился. В ветках дерева что-то зашуршало. В воздухе на мгновение усилилась та самая едва уловимая дрожь, которую он почувствовал у двери. Гарри замер. Ему показалось — или нет? — что под ладонью, под буквами её имени, под камнем, под слоем земли что-то, очень слабо, откликнулось. Не как ответ, не как голос. Как эхо. Слабый, почти не существующий отзвук того, что когда-то было связью. Между ними. Между куполом и тем, кто по нему бил. Он не знал, фантазия ли это, остаточный след магии или реальный сигнал. И, наверное, это было неважно. Важно было то, что в этот момент он впервые за долгое время почувствовал внутри не только боль, но и тонкую, почти невидимую линию впереди. Не надежду. Пока ещё рано. Но направление. Он выпрямился. — Это не конец, — сказал он тихо. Не к Драко. К камню. — Нет, — отозвался за его спиной Драко. — Это только место, откуда придётся начинать. Они стояли рядом — не плечом к плечу, но и не в разных мирах. Между ними — серый камень с её именем. Над ними — низкое небо. Под ними — земля, в которую каждый из них уже успел закопать слишком много. И где-то в глубине, там, куда не достают ни слова, ни заклинания, ни отчёты Министерства, очень упрямо шевелилось что-то, за что Гермиона, скорее всего, дала бы им обоим по голове. Что-то живое.

***

Вернулись они молча. Обратная дорога заняла минуту, может, две — Гарри не считал. Камни дорожки, голые кусты, дверь, тяжёлый засов — всё происходило как-то автоматически, будто кто-то листал кадры, а он только присутствовал. Внутри было теплее, но не легче. Воздух холла ударил по лёгким спертым теплом, запахом воска, камня и старой магии. Гарри на секунду остановился, прислонясь плечом к двери, которую Драко только что захлопнул. Дерево глухо дрогнуло в раме, замок щёлкнул — отрезая сад, дерево и камень с её именем. Гарри почувствовал, как ноги на мгновение стали ватными. — Сюда, — коротко сказал Драко. — Там камин. Он не стал проверять, слышит ли Гарри — просто развернулся и пошёл. Плащ скользнул по полу, шаги в камне отдавались глухим эхом. Гарри выдохнул, отлип от двери и двинулся следом. Комната, куда они вошли, была другая — не та, где висел шарф и стояли два кресла. Здесь всё было проще: камин, низкий стол, пара кресел и старый, поцарапанный диван, у которого одна ножка была подперта стопкой книг. Над камином — полка с бутылками. Камин уже горел. Низкий огонь, широко разъехавшиеся угли, жар, который ощущался лицом. Драко, не снимая плаща, прошёл сразу к полке. Пальцы уверенно нащупали нужную бутылку — тёмно-янтарное стекло, тяжелое, с потёртой этикеткой, где золотыми буквами значилось «Ogden's Firewhisky. Réserve spéciale». — Не люблю пить один, — бросил он почти себе под нос. — Это плохая привычка. Он взял два стакана с края каминной полки, поставил на стол, плеснул в каждый. Огонь в бокале коротко вспыхнул — привычное магическое пламя. Гарри стоял у камина, чувствуя, как с лица сходит садовый холод, сменяясь жаром. Внутри же всё оставалось ледяным. — Ты пьёшь? — спросил Драко, не глядя. — Сейчас — да, — хрипло сказал Гарри. Он подошёл, взял ближний стакан. Стекло обожгло пальцы. Запах ударил в нос — крепкий, резкий, с подсказкой того самого огня, за который это пойло и получило своё название. Драко сел в кресло напротив. Гарри опустился на диван. Пружины под ним глухо вздохнули. Несколько секунд они просто сидели, молча, каждый со своим стаканом. Огонь потрескивал в камине. Где-то в доме снова капнуло — один, другой раз. — За неё? — глухо спросил Драко. Вопрос прозвучал почти механически, как ритуал. «За неё» — и не нужно уточнять, за кого. В этом доме сейчас, казалось, все тосты об одном. Гарри посмотрел на жидкость в стакане. За неё. За Гермиону, которая лежит у утеса с надписью «не предала никого». За Гермиону, которая учила его не лезть в лоб, а думать. За Гермиону, которая сейчас нужна была живой больше, чем когда бы то ни было — а её не было. Горло сжало. — За неё, — сказал он. Стекло коротко звякнуло о стекло. Они выпили. Огневиски обжёг рот мгновенно, как крошечное «Круцио» изнутри. По желудку прошёл горячий комок, будто он проглотил кусок угля. На секунду дыхание перехватило, в глаза ударили слёзы — уже не от горя, от спирта. Хорошо. Боль, которая имеет ясную причину, всегда легче той, что просто сидит внутри. — За Джинни, — добавил через мгновение Драко. Гарри чуть не подавился остатком. Он вскинул глаза. — Я не… — хотел сказать «не просил», но слова застряли. Драко смотрел в стакан. Лицо — всё то же серое, освещённое пламенем. Огонь вырисовывал жёсткие тени под скулами, делая его ещё более осунувшимся. — Я не знал, — повторил он. — Это правда. Но теперь знаю. И… — он сделал небольшую паузу, будто пробуя слово на вкус, — мне жаль. «Мне жаль», сказанное Драко Малфоем — странная конструкция. В школьные годы Гарри бы рассмеялся ему в лицо. Сейчас — нет. — Это не твоя вина, — выдавил он. — Как и не твоя — смерть Гермионы, — спокойно ответил Драко. Гарри поморщился. — За Джинни, — повторил он. Короткий звон стекла. Глоток. Новый огонь. На этот раз было легче — как будто тело уже успело вспомнить, что такое алкоголь. Первые пару минут они пили молча. Драко подливал без вопроса, Гарри не отказывался. Тепло растекалось по телу, не прогревая до конца, но хотя бы притупляя края. Мозг, однако, не спешил притупляться. Перед глазами всё время вставали разные картинки — как будто кто-то решил устроить в его голове ретроспективу всего, что он потерял. Джинни, смеющаяся у стола. Джеймс, спящий, уткнувшись в её плечо. Гермиона, размахивающая руками, уговаривающая его быть осторожным на миссиях. Гермиона, задыхающаяся на полу в Мэноре. Гермиона — под камнем. И ещё — Долохов. Его лицо. Узкие глаза. Злой рот. Низкий голос с этим вечным оттенком насмешки. Порывы фиолетового света. Гарри почувствовал, как в груди, под всей этой калькой из горя, начинает медленно, но настойчиво разгораться что-то ещё. Гнев. Чистый. Ядерный. Без намёков на «так вышло», «мы все виноваты», «сложные обстоятельства». Настоящий, старый, понятный гнев, с которым он когда-то шёл на Волан-де-Морта. — Я надеялся, он сдох, — сказал он вслух, сам не заметив, как. Драко поднял бровь. — Кто? — спросил он, хотя по тону было понятно, что прекрасно понял. — Долохов, — процедил Гарри. — После войны. После Азкабана. После… — он махнул рукой. — Столько лет — и ни одного сигнала. Ни одной вспышки. Ни одного «свидетель видел». В отчётах — тишина. Я честно считал, что он сдох в какой-нибудь подворотне, как крыса. — Многие так считали, — отозвался Драко. — Даже те, кто его знал ближе, чем ты. Он откинулся в кресле, держа стакан в расслабленной руке. — Он не из тех, кто умирает тихо, — продолжил он. — Но, видишь ли, оказаться невыгодным — это тоже талант. После войны он многим мешал. И тем, кто хотел чистой победы, и тем, кто хотел чистого поражения. Его проще было не замечать. Пока он не напомнил о себе. Гарри сжал стакан ладонью так, что костяшки побелели. — Напомнил, — повторил он. — Развязав это все. Убив их всех. Драко кивнул. — И Блэйза, — добавил он. — Не забывай. Он не с первого захода пришёл за нами. Гарри вспомнил снова: мокрый лондонский асфальт, кровь, выжженная фраза. «Предатели не заслужили покоя». Предатель. Это слово легко приклеивается к любому, кто хоть раз поменял сторону. К Малфоям. К Блэйзу. К нему самому — почему нет. — Ты его видел, — медленно сказал Гарри. — Там. В Мэноре. В ту ночь. — Видел, — ответил Драко. — Я же говорил. — Мало кто сейчас может сказать то же самое, — произнёс Гарри. В голове уже начинал выстраиваться знакомый механизм: лица, связи, маршруты, следы, ауры, отчёты. Внутренний аврор, которого он приучал к дисциплине много лет, поднимался, как обученный зверь, почувствовавший кровь. Разница была в том, что сейчас он не собирался кормить этого зверя только «в рамках закона». Он сделал ещё глоток. Огневиски на этот раз обжёг так, что дыхание сбилось. — Ты стал очень… правильным, — сказал Драко, наблюдая за ним. — Министр тобой гордится? — Министр хватает инфаркт каждый раз, когда я открываю рот, — отозвался Гарри сухо. — Но да. На плакатах с годовщиной войны мой профиль всё ещё смотрится уместно. На заседаниях — не всегда. Он усмехнулся сам себе. Иногда ему казалось, что он застрял между двумя мирами. Для одних он был живым символом победы. Для других — напоминанием о том, что победа далась слишком дорогой ценой. Для себя — человеком, из-за которого опять кто-то умер. Он посмотрел на Драко. Тот сидел в кресле, откинувшись, с пустым взглядом. Пальцы, белые, тонкие, играли со стаканом, чуть покачивая янтарную жидкость. В огне его волосы казались почти белыми — как у его отца, только без геля и с приличной долей безумия в глазах. Гарри вдруг подумал, что если какой-нибудь случайный человек заглянул бы сейчас в эту комнату, увидел бы только двоих мужчин, переутомлённых, пьющих после похорон. Никаких «героев войны», «бывших Пожирателей», «главы отдела». Просто два человека, у которых забрали тех, кого они любили. От этой мысли стало легче. И одновременно страшнее: если убрать все титулы, не останется ничего, кроме боли и злости. — Есть одна вещь, — тихо сказал Гарри. Драко чуть склонил голову. — Которую я не могу сделать как глава отдела, — продолжил он. — И которую, возможно, смогу сделать как… — он усмехнулся, — просто Гарри Поттер. — Это звучит угрожающе, — заметил Драко. — Обычно, когда ты произносишь вслух своё имя, кто-то где-то получает орден или летит с мётлы. Гарри проигнорировал. Он поставил стакан на стол. Стекло глухо стукнуло о дерево. Внутри уже сформировалась чёткая мысль. Она была безумной, неправильно переплетённой с его должностью, с присягой, с кодексами. Но от этого — честной. — Ты хочешь его убить, — сказал он. Не вопрос. Констатация. Драко посмотрел на него так, будто вопрос был слишком глуп для ответа. — Я хочу, чтобы он перестал существовать, — произнёс он медленно. — Без вариантов возвращения, побега, очередной сделки с Министерством. Не в Азкабане, где он будет гнить и плеваться своей проклятой магией сквозь решётки. Не под действием твоих обезвреживающих чар. Я хочу, чтобы он… исчез. В его голосе не было истерики. Только усталость и намерение. — Мне всё равно, — добавил он после короткой паузы, — что будет со мной после. Если это цена — она меня устраивает. Гарри кивнул. Он услышал здесь то, что уже видел в саду: Драко действительно не держался за жизнь. Не как раньше — из страха, из привычки, из упрямства. Сейчас — потому что в его системе координат смысл закончился. И в этом была проблема. Человек, которому всё равно, выживет ли он после убийства, — опасен. И… полезен. — Если ты хочешь, — продолжил Гарри, — чтобы его действительно не стало, тебе придётся делать это не как одиночка в разваливающемся мире. Драко хмыкнул: — Намекаешь, что мне нужен специалист? — Намекаю, что у меня есть доступ к тому, к чему у тебя нет, — спокойно сказал Гарри. — К следам. К делам. К сигнатурам. К тем самым «аномалиям», по которым он до сих пор живёт в нашем куполе. Слово «купол» повисло, как колокольный удар. Драко слегка напрягся. — Ты говоришь о том самом куполе в Министерстве, который привёл тебя сюда? — уточнил он. — О нём, — подтвердил Гарри. — И о том, что на нём до сих пор сидит след его магии. Очень тонкий, очень… прячущийся. Но сидит. Драко впился взглядом в его лицо. — То есть вы знали, что он жив, — медленно произнёс он. — Всё это время. И ничего не делали. Гарри стиснул зубы. — Знали не мы, — прошипел он. — Знали они. Твои любимые тайнники. Из Отдела тайн. Они считали, что если сигнал слабый и не выходит за пределы купола, то он «не представляет угрозы». Пока он не вышел. Через неё. Он почувствовал, как старый, забытый гнев на Узников Отдела тайн поднимается вновь. Они всегда были «выше» — выше политики, выше морали. Им давали играть с магией, объясняя, что «кто-то должен это делать». Каждый раз, когда что-то шло не так, это «что-то» падало на его стол. — Я не буду защищать их, — добавил он. — Но я могу использовать то, что у них есть. Драко медленно отпил из стакана, не сводя с него глаз. — То есть у тебя есть ниточка, ведущая к Долохову, — сказал он. — И ты готов по ней пойти. Лично. — Да, — твёрдо сказал Гарри. Слова прозвучали с неожиданной лёгкостью. Как будто они давно ждали выхода. — И ты хочешь, — продолжил Драко, с лёгкой, остро заточенной усмешкой, — взять с собой бывшего Пожирателя, официально ограниченного в использовании магии, и дать ему возможность добить цель, в которой ты сам, как глава отдела, заинтересован… но не можешь просто так подписать приказ на ликвидацию? — Именно, — без тени улыбки ответил Гарри. Они смотрели друг на друга какое-то время. Огонь в камине уютно потрескивал, будто действие разворачивалось в какой-нибудь детской сказке, а не в чужом французском доме между двумя людьми, которые всерьёз обсуждали убийство. — Ты сошёл с ума, Поттер, — наконец сказал Драко. В голосе прозвучала почти… уважительная нотка. — Этот грифиндорский вариант средних лет выходит за рамки даже моих представлений. — Возможно, — согласился Гарри. — Но, знаешь, — он взял свой стакан, покрутил в пальцах, — я неплохо знаю, как выглядит настоящее безумие. Обычно оно работает в одну сторону: «я один против всех, все меня недопонимают». Здесь всё проще. Есть мы. Есть он. Есть цепочка трупов. Есть купол, который я, чёрт возьми, подписал. И есть сын, которому я в глаза сказал, что сделаю всё, чтобы те, кто убил его мать, ответили. Он выпил остаток огневиски залпом. Огонь полоснул по горлу. — Я не собираюсь записывать в отчёт, что собираюсь делать дальше, — добавил он. — Но собираюсь. Драко молчал. В его взгляде мелькнула тень — что-то похожее на проблеск старой слизеринской оценки ситуации: риски, ресурсы, мотивация. Почти слышно было, как внутри него щёлкают шестерёнки. — Ты понимаешь, — наконец сказал он, — что, если это всплывёт, вылетишь не только ты? — Понимаю, — ответил Гарри. — Поэтому оно не всплывёт. Не в том виде, в котором мы это сделаем. Он откинулся назад, вжавшись лопатками в спинку дивана. Пружины тихо скрипнули. Молчание повисло, тяжёлое, насыщенное. Потом Драко медленно поставил свой стакан на стол. — И чего ты хочешь от меня? — спросил он. — Формального согласия? Клятвы на крови? Или достаточно того, что я уже живу ради этого? Гарри медленно сунул руку в карман плаща. Не за палочкой. За другой. Той, что лежала там, тяжёлая, непривычная, с чужой энергией. Он взял её перед отлётом почти автоматически — как берут с собой документы и сигнальные амулеты. «На всякий случай», — сказал тогда сам себе, не заглядывая в смысл этой фразы. Сейчас этот смысл был очень простым. Он вытащил палочку и положил на стол между ними. Дерево было тёмное, почти чёрное, с лёгким матовым блеском. Не той элегантной, вылизанной формы, что была у первой палочки Драко. Грубее. Тяжелее. На мгновение Драко застыл. Взгляд у него изменился. В нём появилась острота, как у голодного зверя, который внезапно увидел мясо. — Это… — голос его стал хриплым, — не моя. — Нет, — подтвердил Гарри. — Твою, ту самую, у тебя отняли сразу после суда. Ты помнишь. Драко пожал плечами. — С этого, кстати, всё и пошло не так, — сухо заметил он. — Потом тебе выдали другую, — продолжил Гарри. — Министерскую. Под учёт. С ограничениями. С привязками к нашим схемам. Любое серьёзное заклинание — сигнал на мой стол. Но потом пришлось и ее конфисковать. Ты был опасен даже с министерской палочкой. — Да, — губы Драко скривились. — Я твой любимый магический условник. Это мы уже проходили. — Эту палочку тебе никто не выдавал, — спокойно сказал Гарри. — Официально она числится как изъятая у одного из тех, кого Пожиратели потихоньку прикрывали во время войны. Не слишком светлая история. Но палочка боеспособная. Подходящая. Особенно если хозяину всё равно, чем платить. Он подтолкнул палочку ближе к Драко. Тот смотрел на неё, как на живое существо. — Ты понимаешь, — медленно произнёс он, — что то, что ты сейчас делаешь, тянет на несколько статей одновременно? — Да, — кивнул Гарри. — Незаконная передача волшебной палочки лицу с ограниченным доступом к магии. Умышленное побуждение к применению потенциально летальных заклятий. Обход системы контроля. Всё так. Он чуть усмехнулся. — Список длинный. Можешь добавить ещё пару пунктов, если хочешь — ты в этом опытен. Драко хмыкнул с полузадушенной усмешкой. — И что это? — спросил он. — Благородный жест? Ты раздаёшь оружие всем подряд, Поттер? Гарри покачал головой. — Это выбор, — сказал он. — Я могу пытаться сделать вид, что всё ещё контролирую ситуацию в рамках закона. Могу в очередной раз собрать комиссию, согласовать операцию, запросить ордер на обыск, на задержание… — он тяжело выдохнул. — И смотреть, как он снова ускользает. Как ускользал все это время. Он поймал взгляд Драко. — Или могу признать, что в этот раз закон опоздал, как и я, — тихо добавил он. — Что официальные процедуры уже убили слишком многих. И если я хочу… — он замолчал на секунду, — если я хочу его, чёрт возьми, достать, мне нужно пойти туда, где ты живёшь давно. В серую зону. Драко усмехнулся уголком губ: — Добро пожаловать. Они смотрели друг другу в глаза. Между ними — палочка. На камине — огонь. Над камином — бутылка, которая уже была наполовину пустой. — Я, Гарри Поттер, — произнёс Гарри, сам слегка удивляясь тому, как официально это звучит, — в личном, неслужебном порядке снимаю с тебя все негласные запреты на использование магии. — Он поднял бровь. — Понимать это можно как хочешь. Я не могу подписать бумагу, которая даст тебе этот допуск. Но я могу дать тебе палочку. И я это делаю. Слова повисли, как заклинание. В каком-то смысле это было заклинанием — не магическим, а тем, которое меняет правила игры. До этого момента у Драко было одно: его опалённые руки, его дом, его могила. Теперь — шанс. Драко несколько секунд не шевелился. Потом медленно вытянул руку. Пальцы, тонкие, белые, с лёгкими ожогами на костяшках, легли на тёмное дерево. Он не сразу взял палочку — сперва просто коснулся. Как будто проверял, жива ли. Потом обхватил. Закрыл глаза в тот момент, когда дерево привычно устроилось в ладони. Никаких искр, никакого яркого пламени — просто лёгкий, едва заметный толчок, который Гарри всё равно почувствовал, как чувствуют смену давления перед бурей. На секунду лицо Драко стало другим. С него слетела часть серой, затхлой неподвижности. Под кожей, в скулах, в шее — дрогнуло что-то старое, знакомое: инстинкт мага, который снова получает в руки инструмент. — Она… — он открыл глаза, с лёгким удивлением рассматривая палочку, — слушается. Гарри кивнул. — Я так и думал, — коротко сказал он. — Конечно, — уголок рта Драко дёрнулся. — Ты в своем стиле, Поттер. Он поднял палочку, покрутил между пальцами. В воздухе еле слышно шевельнулась магия — тонкая, струящаяся. В камине огонь на миг стал выше, потом вернулся к прежнему размеру. — Ты не боишься, что я направлю её не туда? — спросил он негромко. — Не на Долохова. На кого-нибудь поближе. Гарри пожал плечами. — Если бы ты хотел убить меня, — без особых эмоций сказал он, — ты бы сделал это в коридоре, когда я был без палочки. Или у могилы. Или в кабинете. Вариантов было много. Он чуть наклонился вперёд. — Сейчас тебе выгоднее, чтобы я остался жив, — добавил он. — Я — твой единственный билет к нему. Драко чуть кивнул, принимая аргумент, как будто речь шла о финансовой сделке, а не о жизни и смерти. Он опустил палочку на колени, накрыл её второй ладонью. — Хорошо, — сказал он. — Допустим. Ты даёшь мне оружие. Ты даёшь мне свою… — он улыбнулся странной, перекошенной улыбкой, — грифиндорскую индульгенцию на то, чтобы я перестал думать об Азкабане. Что дальше? Гарри потянулся к бутылке, плеснул ещё обоим. — Дальше, — сказал он, — я рассказываю тебе, что знаю о том, как он прячется. И мы решаем, устраивает ли нас один и тот же результат. Драко поднял бровь. — Меня устроит только один, — ответил он. — Ты уверен, что тебя — тоже? Гарри посмотрел в огонь. Вспомнил Джинни — обмякшую, с кровью на губах. Вспомнил Блэйза — на асфальте. Вспомнил Гермиону — на руках у этого человека, в другой комнате, в другой стране. Вспомнил Джеймса. — Да, — тихо сказал он. — Уверен. — Без суда, — уточнил Драко. — Без процессий. Без отчётов. Без показаний. — Без, — подтвердил Гарри. Он чувствовал, как где-то внутри ломается ещё одна деталь его «правильного» я. Та, что годами держала его на стороне закона, даже когда система скрипела. Но та система уже похоронила слишком многих. — Ладно, — сказал Драко. — Теперь рассказывай. Гарри сделал глоток, поставил стакан. Пламя в камине шевельнулось. — Купол, — начал он. — Ты знаешь, как его строили. Гермиона знала и думаю тебе рассказывала. — Слишком подробно, — кивнул Драко. — Я иногда всерьёз думал, что уже могу провести экскурсию по вашему проклятому Отделу тайн. — В основании купола лежат слои сигнатур, — продолжил Гарри. — Остаточная магия от боевых заклинаний, собранная со всей Европы. Заклинания, которые убивали, защищали, рвали. Их не могли просто… — он дернул плечом, — заткнуть в стакан. Нужно было что-то, что сможет удерживать и перераспределять. Купол. Радужный, красивый, безопасный — по версии презентаций. Он усмехнулся так, что даже у Драко на лице мелькнула тень настоящей улыбки. — Среди этих слоёв есть отдельный слой, — сказал Гарри. — Темный. Старый. Очень характерный. Тот самый, с фиолетовой сигнатурой. Ты его знаешь. Я его знаю. Она его знала лучше всех. Когда-то Гермиона помогала его сломать. Драко напрягся. Пальцы чуть крепче сжали палочку. — Вы его туда… положили, — произнёс он. — Добровольно. — Они, — отрезал Гарри. — Я подписал разрешение, думая, что речь идёт о стерилизованных остатках. Об… — он скривился, — безопасных образцах. Он опустил взгляд. — Оказалось, что часть была не стерилизована, — добавил он. — Или стерилизована так, как считает нужным Отдел тайн. Драко тихо ругнулся. — Он сидит там, — продолжил Гарри, — как клещ. Большую часть времени без движения. Но иногда… — он поднял руку, показал пальцами короткий, нервный рывок, — шевелится. Она это первой заметила. Связь между вспышками и куполом. — И между вспышками и им, — мрачно сказал Драко. — Да, — согласился Гарри. — Его сигнатура и сигнатура проклятия, которым он убивал в войну, — одна и та же песня. Если включить её громко, её слышно по всему континенту. Если тихо… её слышно только тем, кто держит руку на куполе. Он поднял глаза. — Я держу, — сказал он. Драко смотрел на него не мигая. — Ты хочешь сказать… — медленно произнёс он, — что можешь отслеживать моменты, когда он колдует? Прямо сейчас? Каждый раз? — Не каждый, — покачал головой Гарри. — Только когда он использует ту часть магии, которую мы… — он криво усмехнулся, — подарили куполу. Но это его любимая игрушка. Он не откажется от неё. В воздухе повисло тяжелое, электрическое ощущение. Даже огневиски, казалось, стало пахнуть иначе — не просто алкоголем, а чем-то едким, опасным. — И ты всё это время… — начал Драко. — Я всё это время пытался заставить их что-то с этим сделать, — резко перебил Гарри. — Официально. С бумагами. С проверками. С «опечатать объект» и «приостановить эксперимент». Они отвечали мне: «сигнал слишком слабый», «не локализован», «статистически незначим». Он почувствовал, как снова начинают дрожать руки. — Теперь мне плевать, значим ли он «статистически», — тихо сказал он. — Для меня он — единственный. Драко не отводил глаз. — То есть, — медленно произнёс он, — в следующий раз, когда он ударит, ты будешь знать. Гарри кивнул. — В режиме, близком к реальному времени, — сказал он. — С координатами, с примерной силой, с направлением. Не идеальная карта, но достаточно, чтобы сузить круг. — И ты хочешь… — губы у Драко чуть растянулись в тонкую линию, — чтобы в этот момент мы были там. — Да, — ответил Гарри. В комнате стало очень тихо. Огонь шевелился, бутылка на полке блестела, палочка лежала на коленях Драко. Где-то за стеной снова кап — в свою вечную точку. — Ты понимаешь, — сказал наконец Драко, — что это не «операция по задержанию». Это… — он чуть приподнял палочку, — охота. — Да, — так же тихо ответил Гарри. Он почувствовал странное облегчение от того, что наконец сказал это вслух. — Охота на человека, — продолжил он. — Без предупреждения. Без «сдавайтесь, вы окружены». Без шансов. Он не уйдёт. Не в этот раз. Не через ещё одну сделку. Не в Азкабан. Не в тень. Он умрёт. Слова звенели в воздухе, как заклятие. Драко задумчиво кивнул. — И если по пути, — произнёс он, почти лениво, — придётся нарушить всё, что ты долгие годы пытался выстроить в своём прекрасном послевоенном мире… — Значит, придётся, — перебил Гарри. Он поднял стакан — уже пустой — и крутнул в пальцах. — В конце концов, — добавил он, — этот прекрасный мир уже дважды забрал у меня всё, что было важнее правил. Они снова замолчали. На этот раз тишина была не такой давящей. В ней было что-то похожее на… договор. Неподписанный, не скреплённый печатями, не прописанный пунктами, но от этого — более реальный. — Спасибо, Поттер, — сказал наконец Драко. — За возможность. Он поднял палочку, как будто подтверждая. В его движении была та самая, знакомая ещё по школьным дуэлям хищность — только теперь без бравады, без позы. Чистое намерение. — Мы найдём его, — продолжил он. — Не потому, что мы герои. Не потому, что так надо миру. А потому, что он… должен увидеть нас обоих. Гарри кивнул. Внутри было странное ощущение — как перед прыжком с большой высоты. Страшно. Неправильно. Немного тошнит. Но назад уже не пойдёшь. Он поднялся с дивана. Колени протестующе хрустнули, голова слегка закружилась от огневиски. Но тело слушалось. — Когда вернусь в Лондон, — сказал он, — я запрошу доступ к куполу под предлогом экстренной проверки. У меня есть ещё пара козырей, — уголок рта дёрнулся, — а не только моё славное имя. Он посмотрел на Драко. — Когда сигнал вспыхнет в следующий раз, — добавил он, — я узнаю. И ты тоже узнаешь. — Как? — прищурился Драко. — Ты будешь присылать мне сову каждый раз, когда их проклятая система пискнет? Гарри едва заметно улыбнулся. — Нет, — сказал он. — Я сделаю кое-что лучше. Ты отправишься в Лондон со мной. Он сунул руку под рубашку, вытянул на цепочке маленький, тёмный, почти ничем не примечательный камень. На первый взгляд — кусочек чёрного стекла. На второй — в нём что-то мерцало, как в глубине пруда ночью. — Это… — Драко чуть подался вперёд, — что? — Осколок купола, — ответил Гарри. — Легальный? Ни в коем случае. Добытый по правилам? Конечно, нет. — Он отстегнул цепочку, посмотрел на камень. — Но он чувствует его магию. Так же, как купол. Меньше. Тише. Но… — он поднял взгляд, — достаточно. Драко приподнял бровь. — Ты носил его с собой всё это время? — спросил он. — Ходячее нарушение устава. — Да, — кивнул Гарри. Он сам удивился, как просто эта правда слетела с языка. — Я думал, — продолжил он, — что рано или поздно он мне понадобится. Для расследования. Для отчёта. Для очередной попытки достучаться до тех, кто сидит под нами и играет в богов. Оказалось… — он усмехнулся, — понадобится для чего-то попроще. Он протянул цепочку Драко. Тот замер. — Ты уверен? — спросил он. Впервые за весь разговор в его голосе прозвучало сомнение. — Что отдаешь… мне? — Я уверен, — сказал Гарри. — Потому что если я оставлю его себе, буду делать то, что делал всё это время: тянуть, думать, сомневаться, писать жалобы и отчёты. Ты… — он криво улыбнулся, — сомневаться уже разучился. Драко тихо фыркнул. — В чём-то ты всё-таки меня читаешь, — пробормотал он и протянул руку. Камень лёг ему на ладонь. На секунду комната будто дернулась — не физически, а магически: воздух стал плотнее, огонь в камине позволил себе ещё одну искру. Драко замер, почувствовав. — Он… гудит, — сказал он. — Привыкнешь, — ответил Гарри. — Когда он вспыхнет — ты поймёшь. Это будет не похоже ни на что. — А если он вспыхнет посреди ночи? — спросил Драко. — То ты проснёшься, — просто сказал Гарри. Они смотрели друг на друга. — Собирай свои манатки, Малфой, — бросил Гарри, обернувшись. — Завтра мне нужно вернуться в Лондон, чтобы подготовить всё, что нужно. И ты пойдешь со мной. Я улажу вопрос с тобой, все будут думать что ты пропал без вести, так что будешь сидеть на Гриммо. — И? — спросил Драко. Гарри расправил плечи. Взгляд его был яснее, чем за последние дни. В нём всё ещё сидела боль, но поверх неё — сталь. — И тогда, — сказал он, — мы оба будем знать: он где-то там. Не призрак, не тень, не воспоминание. Живой. Дышит. Колдует. Он улыбнулся очень холодно. — И я знаю, как его достать. Огонь в камине в этот момент взвился чуть выше, будто подтвердил. Где-то под Лондоном, в глубине Министерства, под толстыми слоями камня и чар, тихо, почти неощутимо вспыхнули тонкие фиолетовые искры на поверхности купола, который приведет их к Антонину Долохову, тому, кто повинен в смерти дорогих людей. Камень в руке Драко еле заметно дрогнул. История ещё не знала, что это был первый звонок. Но Гарри уже чувствовал: охота началась.