9 глава.

      Прошло еще несколько недель. В доме воцарился новый, непривычный порядок. Яков Петрович все реже задерживался в офицерском собрании, все чаще возвращался к ужину. Они по-прежнему молча сидели за столом, но это молчание уже не было ледяным. Иногда он рассказывал что-то о службе — коротко, скупо, и она слушала, кивая. Иногда она делилась новостями из дома — Федор Петрович, оправившись от потрясения, потихоньку налаживал дела, Николай успешно сдал последние экзамены и был готов делать первые шаги навстречу взрослой жизни. Это были крупицы обыденности, но они понемногу создавали хрупкий, шаткий мост, чтобы пропасть между ними уже не казалась такой бездонной и опасной. Однажды днем Яков застал Юлию в библиотеке. Она стояла на стремянке, пытаясь дотянуться до книги на верхней полке. Он молча подошел, легко достал нужный том и подал ей. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Она вздрогнула и отдернула руку, но не от испуга, а от неожиданности. Мужчина почувствовал легкое, почти эфемерное прикосновение и странное тепло, пробежавшее по его руке.       — Благодарю вас, — прошептала она, спускаясь. Он не отошел сразу — так и простоял ещё какое-то время, глядя на ее склоненную голову.       — Что читаешь? — с неподдельным интересом спросил Гуро.       — Тургенева, «Отцы и дети», — ответила Юлия, смущенно проводя пальцем по корешку. — Перечитываю. Князь кивнул. Ему нечего было сказать о Тургеневе, но сам факт того, что он теперь знал, что она читает, казался ему важным. Вечером того же дня, проходя по коридору мимо ее будуара, он услышал, как она тихо напевает. Тот самый ноктюрн Шопена. Тогда он остановился, прислонившись к косяку, и закрыл глаза, слушая. В ее голосе не было прежней тоски. Была лишь легкая, задумчивая грусть, и от этого на душе у него становилось и спокойно, и щемяще одновременно. Мужчина вошел без стука. Девушка сидела за роялем и, увидев его, резко оборвала мелодию, резко подняв на него глаза. Но в них не было прежнего страха — лишь вопрос.       — Не останавливайся, — произнес Яков едва слышно. Юля снова опустила пальцы на клавиши, и музыка полилась вновь. Гуро подошел к камину, принялся глядеть на огонь, слушая, как грустные, переливчатые аккорды наполняют комнату. Затем он повернулся, все его внимание было приковано к ее хрупкому телу — смотрел на ее спину, на гибкую линию шеи, на мягкий свет лампы, падающий на ее волосы. Мысль о том, что он больше не хочет уходить, обожгла все внутри. В одно мгновение он понял, что этот звук, это ее присутствие стали для него чем-то вроде пристанища. Ненадежного, хрупкого, но единственно важного в эти непростые времена. Когда музыка стихла, в комнате повисла тишина, но на этот раз она не была неловкой. Она была насыщенной, полной невысказанных слов и странного понимания друг друга.       — Юлия Федоровна, — начал он, не оборачиваясь. Голос его был низким и немного хриплым. — Я… я понимаю, что начало нашего… совместного пути было далеко от идеала. Он услышал, как она замерла за его спиной.       — Но, возможно, — он с трудом подбирал слова.— Возможно, нам не обязательно оставаться на этом пути вечно. Он наконец повернулся и встретился с ее взглядом. В ее глазах не было ни гнева, ни отвращения. Лишь глубокая, настороженная внимательность.       — Я не прошу прощения, — продолжал Гуро. — Слова ничего не стоят. Но я предлагаю… перелистнуть страницу. Начать все с чистого листа. Если ты… если ты сможешь. Яков не предлагал любви — он не мог позволить себе такую роскошь. Он предлагал мир. Возможность. Шанс построить что-то новое на руинах старого. Девушка смотрела на него — на этого надменного, жестокого, циничного человека, который сейчас стоял перед ней с непривычной неуверенностью в глазах. Она видела его гордую, сломанную натуру, его попытки быть лучше, чем он был. И в ее сердце, где так долго жили только боль и обида, что-то дрогнуло. Это не было прощением. Это было пониманием. Она медленно поднялась с табурета и сделала шаг навстречу к нему.       — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть, Яков Петрович, — сказала она тихо. — Но… я готова попробовать не помнить. Он не двинулся с места, лишь его взгляд загорелся каким-то новым, глубоким светом. Это был не конец их истории. Это было начало новой главы. Главы, в которой уже не было места долгам и принуждению, но было место для тихой музыки в сумерках, для случайных прикосновений к книгам на полке и для медленного, трудного прорастания доверия там, где когда-то цвела лишь ненависть.

***

      День выдался на удивление солнечным и теплым. Юленька, сидя в будуаре за вышиванием, услышала оживленные голоса в прихожей, а через мгновение увидела, что в дверь без стука ворвался Николай.       — Юлька! Сестренка! Он выглядел возмужавшим, повзрослевшим и полным энергии. Схватив ее с табурета, он радостно закружил по комнате, пока та, смеясь и протестуя, пыталась шутливо вырваться из его объятий.       — Коля, дурак, остановись! Весь дом переполошил!       — Не могу! Соскучился! — Плевако отступил на шаг, оглядывая ее с головы до ног. — Княгиня… Смотри-ка ты! Ничего, вид у тебя цветущий. Не съел тебя, значит, твой суровый дракон?       — Николай! — укоризненно воскликнула Юля, но вдруг покраснела. Странно, но прозвище «дракон» уже не вызывало в ней прежнего ужаса, лишь легкую досаду.       — Ладно, ладно, не буду, — засмеялся парень, плюхаясь в кресло. — Дела у нас отличные! Отец ожил, как после дождя червяк. Дела пошли в гору. А я… а я приглашаю тебя на вечер!       — На какой еще вечер? — насторожилась Гуро.       — Ах, Юля, это будет нечто! — его глаза загорелись. — Закрытый вечер у Свечных! Литераторы, поэты, художники! Все передовые умы! Будет жарко, будем спорить до хрипоты, читать стихи, слушать музыку! Тебе это необходимо, ты же вся в отца — романтик! Юлия заколебалась. Выйти в свет без мужа? Да еще на такое вольнодумное собрание? Мысль вызвала у нее приступ тревоги.       — Я не знаю, Коля… Яков Петрович… Он может быть против.       — Что он, в клетке тебя держит? — возразил брат. — Ты же не в монастыре! Подумаешь, на один вечер! Свекрови у тебя нет, чтобы отчитываться. Скажешь, что ко мне поехала. Он и не узнает! Искушение было слишком велико. Месяцы затворничества, однообразной жизни в четырех стенах давали о себе знать. Ей до смерти хотелось увидеть других людей, услышать новые голоса, почувствовать себя прежней Юленькой Плевако, а не княгиней Гуро.       — Хорошо, — наконец сдалась она, сердце ее радостно забилось. — Едем!

***

      Вечер у Свечных превзошел все ее ожидания. Это был не чопорный светский раут, а бурлящий котел идей и страстей. Комнаты были заполнены дымом от папирос и гулом оживленных споров. Молодой человек с горящими глазами читал стихи, от которых щемило сердце. Кто-то играл на рояле что-то дерзкое и современное. Юлия, сначала робея, постепенно ожила. Она слушала, спорила, смеялась. Здесь о ней не знали, ее не осуждали, на нее смотрели не как на жену Гуро, а как на умную и очаровательную девушку. Это ощущение свободы и легкости было опьяняющим. Она вернулась домой поздно, с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами, все еще находясь под впечатлением от вечера. В прихожей ее ждал Яков. Он стоял, прислонившись к косяку двери, с лицом, не выражавшим никаких эмоций.       — Поздновато, — отметил он ровным тоном, без какой-либо агрессии или злобы.       — Я… я была у брата, — поспешно начала Юлия, чувствуя, как краска сбегает с ее лица. В этот момент к ним вышел Николай. Он был бледен, но держался уверенно.       — Яков Петрович, моя вина, — заговорил он, подходя ближе. — Задержал сестру. Увлеклись разговорами, вспомнили детство, ну, вы понимаете… Забыли о времени. Яков медленно перевел взгляд со своей жены на Николая. Его глаза были полны недоверия. Он смотрел на них несколько секунд, в тишине было слышно, как трещит воск в канделябре.       — Понятно, — наконец произнес он, губы мужчины на мгновение тронуло что-то вроде усмешки. — Семейные узы — дело святое. Не буду мешать вашему прощанию. Он кивнул Николаю и, развернувшись, ушел в кабинет, захлопнув дверь. Николай выдохнул с облегчением.       — Ну, пронесло. Не волнуйся, Юлька, все в порядке. Плевако попрощался быстро, а затем так же быстро и ушел. Юлия осталась одна в прихожей, ее радостное возбуждение сменилось тягостным предчувствием. Она медленно поднялась в свои покои, но не успела она раздеться, как в дверь постучали. Прежде чем она ответила, дверь открылась. На пороге стоял Яков. Он вошел, закрыл за собой дверь и прислонился к ней. Он был без мундира, в одной расстегнутой рубашке и брюках, его лицо в свете одной-единственной лампы казалось усталым, но не разгневанным.       — Ну что ж, — тихо сказал он. Его голос был спокоен, но в нем слышалась сталь. — Твоему братцу я подыграл, пусть мальчишка и дальше думает, что он прекрасный лгун. А ты теперь, будь любезна, расскажи мне правду. Где ты была на самом деле?