Арка 1. Шир

Тишину вечернего Шира разорвал душераздирающий визг. Миссис Длиннохолм, почтенная хоббитиха преклонных лет, только что обнаружила пропажу своего свежевыпеченного вишнёвого пирога, что остывал на подоконнике. И теперь на чистой скатерти остались лишь крошки да одинокая вишня, расплющенная в багровое пятно. А виновница торжества сидела на толстой ветви старого дуба на окраине Хоббитона, уплетая украденное добро с таким видом, будто это она сама и испекла. Пауэр. Длинные, выгоревшие на солнце волосы падали ей на лицо, но это не мешало ей жадно засовывать в рот кусок за куском. Пирог крошился, осыпаясь на грязную рубашку. Девушка чавкала, облизывая пальцы с острыми ногтями, и тихо хихикала, глядя янтарными, кошачьими глазами на суету, что разгоралась внизу. — Воры! Негодяи! — доносилось из дома — Опять эта проклятая кошка! Пауэр фыркнула. Её смех прозвучал резко и громко — это было не кошачье мурлыканье, а скорее карканье вороны. Она сжала половинку оставшегося пирога в ладони, и липкая начинка брызнула во все стороны. Внизу уже собралась небольшая толпа. Несколько молодых хоббитов из числа самых шустрых, вооружившись метлами и пригоршнями земли, пытались вычислить нарушителя спокойствия. — Да вон же она! На дереве! — пронзительно крикнул один из них, пузатый и краснощекий, указывая пальцем. Пауэр встретила его взгляд. Её губы растянулись в нахальной, вызывающей ухмылке, обнажая ряд острых, почти хищных зубов. Она лениво свесила с ветки ногу, болтая босой ступнёй прямо над головами полуросликов. — Иди сюда, паршивая кошка! Верни пирог! — закричал пузатый хоббит, размахивая метлой. — Сам иди, толстомордый! — огрызнулась Пауэр, скрипуче и дерзко. — Он тебе всё равно не нужен — ты и так на трёх пирогах, как на ходулях, передвигаешься! Возмущённый ропот прокатился по толпе. Пауэр залилась новым приступом смеха, покатываясь по ветке. Его звонкий, безудержный звук был одновременно заразительным и раздражающим — чистый хаос в чистом виде. Один из хоббитов, пошустрее, попытался вскарабкаться на дерево. Но едва его пальцы коснулись коры, Пауэр, словно белка, метнулась вверх, на самую тонкую ветку, что гнулась под её весом. Она сидела там, прижав к груди остатки пирога. Ей богу, она была как ожившая насмешка! — Не догони-и-ишь! — пропела она, дразня их. Кто-то бросил комок земли. Он пролетел мимо, размазавшись по листве. Пауэр скривилась, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк. Она отломила кусочек корочки от пирога и швырнула его в толпу — прямо в лоб пузатому хоббиту. Тот ахнул от возмущения. Началась настоящая охота. Хоббиты, толкаясь и крича, окружили дерево. Но Пауэр уже исчезла. Она, словно тень, соскользнула по обратной стороне ствола и, пригнувшись, рванула прочь, перепрыгивая через заборы и пугая кур. Её босые ноги бесшумно ступали по мягкой траве. — Держи её! — ревели позади. Она обернулась на бегу: её бледное, почти прозрачное лицо с синевой под глазами сияло торжеством. Дикая, кошачья грация сквозила в каждом её движении — не утончённая, а опасная, порывистая. — Спасибо за угощение, дурни! — крикнула она во всю глотку. Её смех снова прокатился по округе, звонкий и издевательский. — На том свете за вас свечку поставлю! И прежде чем они успели что-либо сообразить, она юркнула в узкий проход между двумя амбарами и исчезла, оставив после себя лишь эхо своего хохота и разъярённых хоббитов, которые тщетно пытались понять, что же только что произошло. А Пауэр, уже в безопасности на крыше очередной конюшни, доедала последний кусок пирога, чувствуя сладкий вкус победы и украденной сладости на языке. Это была её маленькая победа. И она смаковала её без остатка. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая круглые двери нор Хоббитона в медовые тона, когда Пауэр, наевшись досыта, почувствовала приступ скуки. Сладкое послевкусие победы на языке начало приедаться. Требовалась новая забава. Её кошачьи глаза, способные улавливать малейшее движение в сумерках, скользнули по фасадам домов. Взгляд зацепился за аккуратные таблички с номерами, выкрашенные в зелёный цвет — всё, что она ненавидела: порядок, предсказуемость, уютную скуку. Идея родилась мгновенно, с той же скоростью, с какой она воровала пироги. Оскалившись в предвкушении, она спрыгнула с крыши, приземлившись на мягкую землю бесшумно, как падающий лист. Первую табличку с цифрой «5» она сорвала так легко, будто она была прикреплена на соплях. Деревяшка приятно похрустела в её пальцах. Потом последовали «7», «12», «3». Она работала быстро и сосредоточено. Её бледные руки мелькали в сгущающихся сумерках. Она не просто срывала таблички, а с наслаждением меняла их местами, создавая идеальный хаос. Дверь почтенного мэтра Тука, обитателя дома №3, теперь украшала табличка «21», принадлежавшая старой деве мисс Эльфсии Болджамп. А к её дверям Пауэр приладила номер «1», снятый с дома самого старого хоббита в округе. Она представляла, как толстая мисс Болджамп завтра утром потащится к Тукам с визитом и ворвётся в их дом, будучи уверенной, что пришла к столетнему старику, и как он будет тыкать в неё своей тростью, крича о посягательстве на покой. Она вставила табличку «15» туда, где должен быть «2», а «2» прилепила к дверям хоббита, известного своим буйным нравом после пары кружек эля. Она создавала чистый абсурд. Работа была грязной. Зазубренные края табличек впивались в ладони, оставляя мелкие царапины. Капля тёмной, почти чёрной крови выступила на её бледной коже. Пауэр на мгновение задумалась, глядя на неё. Кровь вдруг зашевелилась, потянулась вверх и застыла в воздухе в виде крошечной, идеальной отвёртки, которой она подтянула расшатавшийся винтик на табличке «9». Инструмент рассыпался обратно в алую жидкость, стоило ей отпустить его. Закончив, она отскочила на середину улицы и оглядела своё творение. Радуга непонимания, колючая, как осколки стекла, уже посеяна. Завтра Шир сойдёт с ума: молочник придёт не по адресу, почтальон запутается в письмах, соседи начнут спорить и тыкать пальцами в чужие двери. От этой мысли по её спине пробежали мурашки чистейшего восторга, а на лице появилась довольная и хищная улыбка. Это было лучше, чем пирог. Пирог закончится, как только его съешь, а хаос будет жить и разрастаться, растягиваясь на долгое время. Она снова залилась своим каркающим смехом в наступающей тишине. Её смех был гимном беспорядка, победным кличом дикарки, которая только что переписала правила маленького, уютного мира. Удовлетворённая, Пауэр повернулась и скользнула в наступающую ночь, оставив за собой улицу с перепутанными номерами. И тот хаос, что на какое-то время поселиться в Шире.

***

На следующее утро Шир погрузился в тихий, но оттого не менее удручающий хаос. Солнце светило как ни в чём не бывало, освещая абсурдное зрелище. Почтальон, добросовестный хоббит с тугой пачкой писем, замер посреди Тук-Лэйн, беспомощно озираясь. Он то смотрел на конверт, то на табличку «21» на двери мэтра Тука, и его добродушное лицо покрывалось морщинами недоумения. — Да тут всё перекосило! — пробормотал он, почесывая затылок. Из дома №2, где должна была жить миссис Рум, вылез сонный и крайне раздражённый хоббит, которого все знали как любителя выпить. Его мирный сон был нарушен настойчивым стуком мисс Эльфсии Болджамп, которая требовала, чтобы «дедушка Хэмфаст» немедленно открыл и принял свои целебные травы. В ответ она услышала такое крепкое словцо, что покраснела до кончиков ушей и чуть не сломала свой зонтик о забор. Пузатый хоббит, ставший жертвой пирожного обстрела, вышел из своего дома №15 (который теперь красовался с номером «2») и чуть не угодил под колёса молочной повозки, остановившейся у его калитки. Молочник, привыкший оставлять бутылки у двери №15, теперь с упорством, достойным лучшего применения, пытался вручить их соседу, который в молоке не нуждался и выражал это громко и недвусмысленно. Воздух гудел от возмущённых возгласов, спутанных объяснений и всеобщего недоумения. Идиллия этого утра была безнадёжно испорчена. И именно в этот момент, когда все уже думали, что кошка-воровка давно удрала и скрылась в лесах, она появилась. Она не вышла из тени и не спрыгнула с крыши. Пауэр просто возникла на заборе напротив эпицентра хаоса, перепутанных домов Туков и Болджамп. Босые ноги лениво болтались, а она с наслаждением наблюдала за своим творением. На бледном лице сияла наглая, довольная ухмылка. В руках она небрежно вертела последнюю табличку с цифрой «7» — Что, дурни, заплутали в трёх соснах? — прохрипела она, и её голос прорезал утренний гомон, как нож. Все замерли. Головы повернулись в её сторону. Десятки пар глаз, от возмущённых до ошалевших, уставились на неё. Наступила тишина, полная такого накала, что казалось — воздух вот-вот заискрится. — Это ты! Воровка! Порча ты этакая! — первый опомнился пузатый хоббит, тряся кулаком. На его слова Пауэр засмеялась громко и вызывающе. — А кто же ещё? — она спрыгнула с забора, приземлившись мягко, как кошка. — Смотрю, вам тут скучно стало без меня. Решила развлечь. Неблагодарные! Она сделала несколько шагов вперёд. Янтарные глаза скользили по толпе с ленивой насмешкой. Вот этот хаос - был ей по душе. — Верни номера, мерзкая девчонка! — крикнула мисс Болджамп, всё ещё красная от недавнего позора. Пауэр посмотрела на неё, прищурилась, и ухмылка стала шире. Она подбросила табличку в воздух, поймала её и, стукнув босой ногой об землю, заявила: — А ну-ка, попробуй отнять, старушка! Ваш порядок — скучища. А у меня — весело! И прежде чем кто-либо успел сдвинуться с места, она развернулась и бросилась прочь. Но не убегая вслепую, она бежала оглядываясь, дразня их, зная, что ни один сытый, неповоротливый хоббит не сможет её догнать. И зная это, вновь залилась смехом. Она снова всех переиграла — появилась лишь на миг, чтобы насладиться собственным хаосом, и исчезла, оставив их в смятении. Она была здесь и она точно вернётся.

Следующие дни в Шире прошли с Пауэр. Она стала настоящим кошмаром для жителей. Её выходки повторялись с рассвета до сумерек. Она обожала вкусно поесть, и её аппетит только рос. Пироги, остывающие на подоконниках, стали исчезать с пугающей скоростью. Но теперь она не просто крала. После себя она оставляла следы. На месте яблочного пирога миссис Грэнджер обнаружила аккуратно выложенную из чернослива зловещую рожицу. А почтенный фермер Коттон, заглянув в кладовку, нашёл все горшки с вареньем пустыми, зато на полке стоял его собственный ночной колпак, наполненный до краёв вишнёвым джемом. Но её главным удовольствием оставался смех — смех ценой их спокойствия.

***

Однажды утром пузатый хоббит по имени Лобо Саквиль-Бэггинс вышел из дома, ворча на испорченную табличку. Он тяжело вздохнул, ожидая новый день унижений, и толкнул дверь посильнее. Раздался оглушительный лязг — и с него слетела шляпа. Следом хлынула ледяная вода, собранная, должно быть, из самого холодного ручья, заливая воротник, жилет и плюшевые панталоны. Над дверью на ветке покачивалось пустое оцинкованное ведро. Секунда тишины — и с крыши соседнего сарая раздался каркающий хохот. Пауэр лежала на животе, свесив голову с края, и заходилась от смеха, тыкая пальцем в промокшего и дрожащего Лобо. — Искупался, киска? — визгнула она, захлёбываясь весельем. — А то от тебя пирогами разит за версту! Лобо, издав недовольный рык, швырнул шляпу в её сторону, но та бесславно упала на полпути. Пауэр скорчила ему такую рожу, что даже несколько собравшихся хоббитов невольно фыркнули, прежде чем снова нахмуриться. Она не просто досаждала — она вела настоящую войну. Подменяла сахар солью, подвязывала хвосты спящим котам, заставляя их визжать и носиться по дому, крала грабли из сараев и ставила их зубьями вверх в высокой траве, куда хоббиты любили плюхаться после обеда. Шир, всегда спокойный и предсказуемый. А теперь похлёбки оказывались пересолены и переперчены, двери — заклинены: она засовывала палки в замочные скважины. А по ночам с крыш раздавался её безумный смех, мешавший честным хоббитам спать. Она была тенью за окном, шорохом в кустах, ускользающим силуэтом на закате. Дозоры замечали её за версту, но Пауэр обходила их с тыла и оставляла на спинах задремавших стражников непристойные рисунки углём. Она владела этой игрой, а они — всего лишь пешки. И самое страшное — ей это нравилось. В её неистовом сердце это называлось любовью. Собрание проходило в большом пабе «Зелёный Дракон». Воздух, обычно пахнущий пивом и смехом, теперь был густ от возмущения. Круглые лица хоббитов, освещённые пламенем камина, были необычайно серьёзны. Пузатый Лобо Саквиль-Бэггинс, всё ещё простуженный после ледяного душа, стучал кулаком по столу, расплёскивая эль. — Довольно! Это уже не шалости, это открытое неповиновение! Она… она плюёт на наш уклад! — Моя бедная герань! — всхлипывала миссис Длиннохолм. — Она не украла её, она выстригла из неё уродца! — А мои носки! — кричал кто-то из задних рядов. — Она все парные носки разбросала по крышам! Целую неделю хожу в разном! Совет был единодушен: тварь нужно поймать. Извести, как паразита. План родился простой, как все планы разгневанных обывателей: использовать её слабость — жадность к еде. Нужно было выбрать подходящее место. И старая мельница на окраине стала идеальной ловушкой. Они испекли самый большой, душистый яблочный пирог, какой только видел Шир, и оставили его внутри, на виду. Сами устроились на втором ярусе, среди мешков и колёс, вооружившись сетями, верёвками и, на всякий случай, дубинами. Дверь замаскировали ветками, оставив узкую щель. Ждали час. Два. Лобо уже ворчал, что пирог зря пропадает. И тут она появилась. Не скрипнула дверь, не хрустнула ветка — она просто возникла в луче лунного света, словно высекаемая из самого мрака. Пауэр стояла в двух шагах от приманки, голова чуть наклонена, глаза — внимательные, насмешливые. Она знала. Потому что за несколько часов до того, пока хоббиты в пабе строили свои планы, она висела вниз головой на стропилах той же таверны, слушая каждое их слово. Она не стала брать пирог. Вместо этого — плюнула в середину. Громко. — Фу, невкусный! — провозгласила она. И тут всё сорвалось. Хоббиты с криками бросились вниз. Петли, которыми они хотели опутать её ноги, были перерублены одним взмахом руки — на миг в воздухе мелькнул серп из её крови и рассыпался. Пауэр, хохоча до слёз, метнулась к стене. Не к двери. Вверх, по стене, как ящерица. Сети пролетали мимо, путаясь в самих ловцах. Она добралась до окна под крышей, разбила его плечом и, высунувшись наружу, крикнула в ночь: — Спасибо за угощение, дурни! Очень вкусный пирог! Жаль, вы его испортили своим духом! Её силуэт растворился в лунном свете над крышами Хоббитона. Смех ещё долго стоял в их ушах — как упрёк. Они попытались и потерпели поражение.

***

Победа была сладкой, буквально. Пауэр, удобно устроившись на самом видном месте — на заборе у главной площади Миче-Делвина, с наслаждением доедала кусок ворованной коврижки. Она не таилась. Напротив, показывала себя, унижая Хоббитов еще сильнее. Её босые ноги болтались в такт тихому, мурлычущему под нос мотивчику, а крошки сыпались на тщательно подметённую мостовую. Она видела их — хоббитов, которые, делая вид, что заняты своими делами, украдкой переглядывались. Их взгляды были уже не просто полны возмущения — в них зрела решимость. Это был не взгляд на проказливого зверька, а взгляд на проблему, которую нужно решить. Жёстко. Окончательно. Пузатый Лобо, стоя у двери мясной лавки, не сводил с неё глаз, и пальцы его сжимали ручку корзины так, словно он держит топор. Двое крепких братьев Брендибаков, известных силой и упрямством, тихо переговаривались, поглядывая на прочную верёвку, свисавшую с крюка у конюшни. Даже старый мейстер Хэмфаст, обычно задумчивый и мирный, смотрел поверх очков сурово. Воздух сгущался, наполняясь невысказанными угрозами. Они больше не кричали и не размахивали метлами. А молчание предавало этой атмосфере больше страха. Пауэр чувствовала это напряжение всем телом. Оно было для неё, как запах грозы перед ливнем — опасным, но весёлым. Её мурлыканье стихло, а в янтарных глазах вспыхнул азарт. Её губы растянулись в оскале ожидания. Она спрыгнула с забора, приземлившись бесшумно, и сделала несколько медленных, вызывающих шагов к главной улице. Она шла, зная, что за ней следят десятки глаз. Она бросала вызов своим бесстыдством. -Ну что, дурни? Решили наконец по-настоящему поиграть? Она облизнула пальцы от коврижки и оглядела сгрудившихся хоббитов. Игра подходила к концу. Мыши собирались дать отпор. А Пауэр не могла дождаться. Такой настрой ей по нраву. Игра началась не с крика, а с молчаливого рывка. Лобо, два брата Брендибака и ещё несколько отчаянных хоббитов бросились за ней. Пауэр, быстро среагировав, метнулась в сторону, хихикая. Она не побежала по дороге — она понеслась через огороды, перепрыгивая заборы с лёгкостью, будто они были нарисованы на земле. За ней неслись тяжёлые шаги и крики: «Держи её!» Она закладывала крутые виражи, стараясь сбить их с толку, но хоббиты знали свои земли слишком хорошо. Они начали теснить её, постепенно отрезая пути к отступлению. Один из братьев Брендибаков вынырнул справа, другой — слева. Лобо, раскрасневшийся от усилий, преградил путь впереди. Сзади уже надвигались остальные. Пауэр оглянулась. Преследователи сомкнулись. Они были в паре шагов. Тогда она, сделав последний скачок, юркнула в приоткрытую круглую дверь ближайшего дома. Это была нора старого холостяка, мейстера Хэмфаста. Дверь с грохотом захлопнулась. Хоббиты окружили вход. — Попалась, гадина! — проревел Лобо, хватая за ручку. — Теперь не денешься! Они ворвались внутрь. Но там было тихо, уютно и пусто. На столе дымился чайник, на полках стояла посуда. Никого. Они обыскали комнаты, заглянули под кровать, в чулан, за занавески. Пусто. Казалось, она испарилась. — Но она же забежала сюда! Я видел! — растерянно пробормотал один из братьев. Они столпились в гостиной, озираясь. Воздух был наполнен лишь ароматом чая и их тяжёлым дыханием. И вдруг тишину нарушил шелест сверху. Все подняли головы. Пауэр прилипла к потолку, как огромный бледный паук. Пальцы рук и ног впились в балки с неестественной силой. Выгоревшие волосы свисали вниз, а перевёрнутое лицо смотрело на них с торжествующей ухмылкой. Янтарные глаза горели в полумраке. — Ищете? — прошипела она. Прежде чем кто-либо успел издать звук, пальцы разжались. Она упала в самую середину их кучки, как камень, приземлившись на руки и оттолкнувшись от пола с кошачьей пружинистостью. Хоббиты ахнули, отшатнулись, столкнулись друг с другом. Пауэр, не теряя ни секунды, метнулась к двери, опрокинув на пол столик с чайным сервизом. Фарфор разлетелся вдребезги. — Всего наилучшего, дурни! — крикнула она и выскочила наружу, оставив за собой хор возмущённых воплей и звон посуды. Когда они наконец выбежали, её и след простыл. Лишь эхо хохота всё ещё вибрировало у шах, смеясь над их попыткой. Возмущение в Шире достигло точки кипения. Это уже не было ворчанием — это был кипящий гнев. Гостиная мейстера Хэмфаста, пахнущая табаком и покоем, теперь выглядела так, будто через неё пронёсся ураган. Осколки фамильного фарфора усеивали пол. На полу расплылся чай. Сам хозяин, трясясь от ярости, тыкал пальцем в потолок. — На потолке! — визжал он. — Она, тварь, на потолке сидела! Как паук! Это неестественно! Лобо Саквиль-Бэггинс, с разбитой губой после падения, хрипел, размахивая руками от злости: — Хватит! Это не девчонка, это исчадие ада! Она над нами издевается! Даже самые миролюбивые хоббиты были возмущены. Это был уже не хаос — это была война. — Мой бедный сервиз… — всхлипывала миссис Длиннохолм. — Что дальше? Она спалит наши норы? — Она плюёт на наши законы! — кричал один из братьев. Пора положить этому конец.

***

На этот раз собрание было не в «Зелёном Драконе», а прямо на площади. Лица, обычно добродушные, были искажены гневом. Они требовали изгнания. Чтобы она пропала раз и навсегда. Было решено создать ополчение. Дежурить посменно, днём и ночью. Патрулировать улицы. Расставить капканы. Назначить награду — бочонок лучшего эля и годовой запас пирогов. Шир превратился в осаждённую крепость. И виной тому была одна худая, дикая девчонка, заставившая целый народ вспомнить, что такое ярость. Они больше не видели в ней проказницу. Они видели угрозу. Чудовище. И были готовы с ним покончить. Дежурство выпало на молодого Фортинаса Тука, парня из знатного, но безалаберного семейства. Он сидел в тени дуба, сжимая в руках не дубину, а чугунную сковороду — мать сунула её ему как оружие и посуду. Фортинас скучал, лениво наблюдая за местностью, когда в кустах послышался шорох. Он замер. Шорох повторился, и он увидел её — Пауэр, крадущуюся к курятнику. И, как не странно, Она не заметила сеть, натянутую между деревьями. Один шаг — и сеть с треском сомкнулась, подняв девушку в воздух. Пауэр взвизгнула от неожиданности. И почти сразу, из запястья полилась кровь из которой она сотворила короткий, острый клинок. Она яростно принялась резать верёвки. Фортинас, сердце которого колотилось, выскочил из укрытия, занеся сковороду. — Эй! Оставайся на месте! Или огрею! — выкрикнул он дрожащим, но решительным голосом. — Не посмотрю, что ты девушка! Пауэр замерла. Повернула голову. Янтарные глаза уставились на него. Лицо вдруг стало наигранно шокированным. Она прижала руку к груди — клинок рассыпался в алую пыль. — Неужели вы, благородный хоббит, и вправду поднимете руку на беззащитную девушку? — прошептала она. Она сделала большие, круглые глаза, изображая ужас и разочарование. — Мы же просто играем, правда? — добавила она дрожащим голосом. Фортинас застыл с занесённой сковородой. Его галантность вступила в схватку с реальностью. Перед ним висела та самая воровка, но выглядела хрупко, почти испуганно. Он колебался. Сковорода дрогнула и опустилась. Этого хватило. Маска на её лице сменилась ухмылкой. Её рука метнулась к сети, и на этот раз из крови возникло лезвие. Один взмах и верёвки лопнули. Она прижок в воздухе и приземлилась перед ошеломлённым Фортинасом. — Дурак, — весело бросила она, выхватила у него сковороду и шлёпнула его по голове её плоской стороной. Глухой, унизительный звук разнёсся по поляне. Фортинас покачнулся. Пауэр, хохоча, исчезла в предрассветной мгле, размахивая сковородой как трофеем. Её смех ещё долго катился по Ширу. И снова она ускользнула. Фортинас Тук стоял один под старым дубом, потирая ноющую макушку. Глухой звон от удара сковородкой всё ещё звенел в ушах, смешиваясь с затихающим вдали хохотом Пауэр. Стыд разъедал его изнутри. Щёки пылали не от боли, а от осознания собственной глупости. Он, потомок воинственных Туков, поддался на дешёвую уловку! Видел, как она режет сеть, видел этот проклятый клинок из крови. И после всего этого позволил ей разыграть комедию с «беззащитной девушкой»? Вот позор. Он представил, что скажут другие. Брендибаки будут хохотать. Лобо фыркнет с презрением. А мать… о, Великая Тыква, мать! Он потерял её лучшую чугунную сковороду! На его круглом лицо появилась чистая ярость, которой он сам от себя не ожидал. Он сжал кулаки. В нем вспыхнула решимость. Это стало личным. Она выставила его дураком, плюнула на его честь и использовала её против него. Он больше не видел в ней забавную кошку. Теперь он видел противника. Хитрого и опасного. Он повернулся и пошёл прочь, твёрдой походкой. Не жаловаться, не ныть. Думать и планировать. Учиться предугадывать её. Она думала, что выиграла. И формально — да. Но своей насмешкой она пробудила в нём упорство. Она создала себе врага. Фортинас Тук поклялся: в следующий раз сковорода окажется в его руках. И удар придётся точнее. Он изучил её повадки. Замечал, как после удачной кражи она пробиралась через узкий проход между амбаром и живой изгородью из ежевики, чтобы съесть добычу в тишине. Там он и устроил засаду, зарывшись в сено. На это ушло немало времени. Но он дождался. Лёгкие шаги. Запах пыли и мёда. И вот, тень мелькнула в проходе. Он быстро среагировал, действуя молниеносно. Выскочив из укрытия, он обрушился на неё всем весом, обхватив руками и ногами. Они оба повалились на землю, подняв облако пыли. — Держу! — задыхаясь, заорал Фортинас. — Сюда! Все сюда! Пауэр дёргалась, но он вцепился в неё с такой яростью, что в нем действительно пылала сильная ярость. И тогда она поняла — грубой силой не вырваться. Она замерла. И вдруг из груди вырвался томный, почти чувственный стон. Голос, обычно скрипучий, стал мягким и дрожащим. — Фортинас… что же ты делаешь? — прошептала она, губы оказались в паре дюймов от его уха. — Мы ведь наедине… и ты так внезапно… Она изогнулась, и хоббит с ужасом осознал, куда пришёлся его затылок. Он уткнулся им прямо в её грудь, чувствуя тепло сквозь тонкую ткань рубахи. — Я ведь ещё не замужем, — продолжала она дрожащим голосом. — Что подумают люди, если увидят нас так?... Фортинас застыл, будто его окатили холодной водой. Лицо и уши запылали. Решимость испарилась, уступив место смущению. Пальцы разжались. — Я… я не… это не… — пробормотал он, не в силах пошевелиться. Этой секунды хватило. Пауэр, с торжествующей ухмылкой, резко вывернулась. Она не ударила — просто легонько шлёпнула его по щеке. — В другой раз будь повежливее, милый, — пропищала она уже своим прежним скрипучим голосом. И пока хоббиты с дубинами уже бежали на его крик, Пауэр юркнула в ежевику и исчезла, оставив Фортинаса сидеть в пыли с пылающими щеками и осознанием: против её наглости защиты нет. Хоббиты сбежались на отчаянный крик Фортинаса. Они ожидали увидеть схватку, но нашли лишь его, сидящего в пыли, с растрёпанными волосами и лицом цвета свёклы. Он не смотрел на них, уставившись в землю. — Ну? Где она? — тяжело дыша, спросил Лобо. Фортинас лишь махнул рукой в сторону зарослей. — Так держал ты её или нет? — не унимался Лобо. Фортинас поднял голову, глаза сверкнули. — Держал! — выпалил он. — Всем телом! Хоббиты переглянулись. Победитель выглядел так, будто пережил унизительное поражение. — И что потом? — осторожно спросил мейстер Хэмфаст. Щёки Фортинаса вспыхнули вновь. — Она… — он сглотнул. — Она сказала… — Он осёкся. Сказать это вслух было невыносимо.— Ничего она не сказала! — вдруг рявкнул он, поднимаясь. — Просто вывернулась! Юркая, чтоб её! Он побагровевший протолкался сквозь толпу и ушёл. Братья Брендибаки переглянулись. — Держал, говоришь? — пробормотал один. — А сам краснеешь, как девица. Толпа сдержанно засмеялась. История о том, как Фортинас «держал» воровку, быстро стала известной легендой Шира. А Пауэр, затаившись за живой изгородью, едва не захлебнулась от смеха. Её победой был не побег, а то, что она обратила его ярость в посмешище.

***

Глубокой ночью, когда в норе Туков царила тишина, Фортинас услышал подозрительный шорох на кухне. Сердце ёкнуло. И снова это чувство стыда, которое нельзя контролировать. Он надеялся, что это была не она. Схватив подсвечник, он на цыпочках прокрался в дверной проём — и застыл. При лунном свете, за столом, сидела Пауэр. Она отломила кусок от окорока и с наслаждением ела, облизывая пальцы. На ней была лишь короткая майка и потрёпанные штаны, а бледная кожа светилась в темноте. Увидев его, она не убежала. Просто медленно повернула голову. Янтарные глаза встретились с его взглядом, и она хитро ухмыльнулась. Она откусила ещё кусок, жуя нарочито медленно, и прошептала: — Не станешь же ты, благородный хоббит, хватать меня голыми руками? Я ведь почти раздета. Не по-джентльменски выйдет. Она подняла кость, словно веер, и сделала испуганные глаза. — Кричать будешь? Маму позовёшь? А что ей скажешь? Что поймал полуголую девчонку на кухне посреди ночи? Фортинас стоял с подсвечником в руках, ощущая, как кровь то отливает, то приливает, окрашивая щёки румянцем. Мысль о том, чтобы коснуться её плеч и рук, казалась совершенно немыслимой. Она наблюдала за его внутренней борьбой и явно наслаждалась. Встала, прошла мимо, похрустывая яблоком, которое тоже нагло украла со стола. А ходила так близко, что можно было ощутить её запах. — Спасибо за угощение, Форти, — бросила она через плечо. — Ты самый гостеприимный хоббит во всём Шире. И ушла — не бегом, а неторопливо, зная, что он не посмеет остановить. Фортинас стоял с подсвечником, слушая, как хлопает дверь, и понимал: он снова проиграл, даже не двинувшись. Он и не пытался, прекрасно зная, что на победу шансов нет. Она вновь переиграла его, использовав его же честь как оружие. Эта мысль поразила его с такой силой, что он чуть не уронил подсвечник. Но он уже... он уже почувствовал это. В той глупой схватке у куста ежевики, когда он схватил её, его пальцы впились в ее тонкие, но удивительно сильные предплечья. Сквозь грубую ткань ее рубашки он мог почувствовать... её кожу. Гладкую, на первый взгляд обманчиво прохладную, но тающую под рукой с теплотой. Тепло, которое, казалось, жгло его ладони даже сейчас, спустя несколько дней. А затылок... о, Великая Тыква, затылок! Он уткнулся в что-то мягкое и податливое, и сквозь тонкую ткань он с мучительной ясностью вспомнил ее ключицу, выступающую под кожей, и то, как ее тело извивалось под ним. Тогда он не мог видеть её, не мог видеть её плечи. Но он чувствовал их руками, когда пытался удержать ее! И пару мгновений назад, глядя на её обнажённые плечи и ключицы, освещённые луной, его мозг с предательской точностью достраивал картину. Бледная, почти фарфоровая кожа, тонкая шея, уходящая в вырез майки. И это тепло. То самое, животное тепло, которое он уже познал в тот миг паники и стыда. Он стоял, парализованный этим воспоминанием, которое из унизительного вдруг стало… чем-то другим. Чем-то смущающим до глубины души, но и навязчивым. Он не просто стыдился той ситуации. Он стыдился того, что его тело и его память так отчётливо сохранили эти ощущения. Что мысль о том, чтобы схватить её сейчас, заставила не только гореть его щёки, но и учащённо забиться сердце. И похоже, не только от ярости. Еще когда она была в комнате, девушка, видя его застывший вид, как его пальцы бессильно разжались вокруг подсвечника, поняла всё без слов. Её ухмылка стала шире, торжествующей и в то же время. Она не просто увидела его слабость — она поняла, как легко зацепить его чувства. И то, что она сказала перед тем, как уйти. — В следующий раз, — сказала она тихо, уже на пороге, и её голос прозвучал как обещание и как угроза, — можешь и не звать никого. Можем разобраться… с глазу на глаз.

***

Последующие дни Фортинас Тук был похож на призрака. Он выполнял свои обязанности механически: копал огород, ел, даже появлялся в таверне. Но его взгляд был пустым и устремлённым либо в кружку эля, либо вдаль, смотря в никуда. Он не участвовал в собраниях, где хоббиты, всё более озлобленные, придумывали новые хитроумные планы по поимке Пауэр. Он сидел в углу «Зелёного Дракона», вращая в пальцах пустую кружку, и не слышал гневных речей Лобо. Его мысли были заняты другим. Он мысленно возвращался к тому моменту в кустах. Не к своему позору, а к ощущениям. Теплу её кожи под грубой тканью. Пружинистой силе её мышц. Тому, как легко и гибко она двигалась в его, казалось бы, мёртвой хватке. А потом его мысли неизбежно перескакивали на ночь на кухне. На бледные, освещённые луной плечи. На вызывающий взгляд янтарных глаз. На её слова: «Можем разобраться… с глазу на глаз». Он ловил на себе странные взгляды. Братья Брендибаки перешёптывались, глядя на него. Лобо как-то фыркнул: «Что, Тук, до сих пор отходишь? Она тебе мозги вправила, что ли?» Фортинас молчал. Дело было не в «вправленных мозгах» — образ Пауэр в его голове перестал быть карикатурой. В его глазах она стала живой, дикой, невероятно сильной и дерзкой. И, похоже, он был единственным хоббитом в Шире, кто это понял… и почувствовал. Он больше не горел желанием схватить её, чтобы проучить. Теперь его занимал один, смущающий до глубины души вопрос: а что, если она снова появится? Не для того, чтобы украсть пирог, а для того, чтобы… «разобраться с глазу на глаз»? Местами, он ловил себя на том, что прислушивается к ночным шорохам не со страхом, а с каким-то странным, томительным ожиданием. И этот внутренний разлад смущал его куда сильнее, чем любое публичное унижение.

***

В очередную тихую ночь Фортинас, уже почти ожидая этого, снова застал её на своей кухне. С появлением этого чувства внутри, он начал чаще просыпаться ночами. И это было странно. Она сидела на его же столе, свесив босые ноги, и доедала кусок сыра с его же тарелки. Увидев его, она не убежала, а лишь подняла на него взгляд, её кошачьи зрачки расширились в полумгле. С полным ртом она неразборчиво сказала: — Чаю бы… не найдётся? Он, не говоря ни слова, налил воду в чайник и поставил на плиту. Руки его действовали сами по себе, пока разум пытался осмыслить происходящее. Он поставил на стол вторую кружку. Пока чай заваривался, она, облизывая пальцы, уставилась на него с искренним, неподдельным любопытством. — А откуда он вообще такой взялся? — спросила она, жестом обводя кругом всё пространство вокруг. — Этот ваш Шир - уютный и зелёный. Мне интересно. Фортинас замер. Он ожидал от неё чего угодно. Но не… вопроса по истории. Он уставился на неё, пытаясь найти в её глазах насмешку, но видел лишь чистое, почти детское любопытство. Такое же, какое горело в её глазах, когда она исследовала механизм новой ловушки, прежде чем обезвредить её. Он медленно опустился на стул напротив. — Это… — он прочистил горло, откашливаясь — Это наши земли. Дарованные. Королём Арнора. Элендилом, если точнее. Много веков назад. — Арнор? — переспросила Пауэр, подтянув колени к подбородку. - А кто это? И Фортинас, потомок Туков, чьи предки сражались в битвах и чтили историю, начал рассказывать. Сначала неуверенно, подбирая слова. Но потом, видя, что она действительно слушает, не перебивая, лишь иногда задавая короткие, цепкие вопросы («А почему именно здесь осели? А драконов тут не было? А что, людям нельзя?»), он увлёкся. Он рассказывал про переселение с востока, про братьев Марчо и Бланко, про короля, даровавшего им эти земли за службу. Говорил о укладе, о том, как хоббиты обустраивали свою жизнь, чтобы она была мирной и сытной. Он не заметил, как рассвет сменил луну за окном. Она сидела, подперев голову руками, и слушала, а её кружка чая давно опустела. В её янтарных глазах не было ничего, что можно было ожидать. Насмешки не было, скуки не было. Но был интерес. Когда он закончил, она несколько секунд молчала, переваривая услышанное. — Понятно, — наконец сказала она. — Вам тут просто… подарили уют. А вы его… пестуете. Как цветочек в горшке. Она спрыгнула со стола и потянулась, как кошка, её майка задралась, обнажая полоску бледного живота. Фортинас покраснел и отвел взгляд. — Спасибо за чай, Форти, — сказала она, уже подходя к двери. — И за историю. Интересная сказка. И снова исчезла, оставив его одного с двумя пустыми кружками, остатками сыра и совершенно новым, сбивающим с толку чувством. Пауэр не просто воровала еду, по ощущениям она начинала воровать что-то гораздо более ценное и опасное — его внимание. И ему всё меньше хотелось этому сопротивляться. Последующие дни Фортинас провёл в состоянии, которое сам бы назвал уставшим, слабым. Мир Шира, обычно такой ясный и предсказуемый, вдруг потерял свои чёткие очертания. Пироги на подоконниках, возмущённые собрания, даже залитые солнцем поля. Было ощущение дискомфорта. Будто это не его место. Он ловил себя на том, что высматривает в толпе не потенциальных сообщников для поимки, а одинокую, худую фигуру с растрёпанными волосами. Прислушивался к ночным звукам не с напряжением стражника, а с трепетным ожиданием. И самое странное — он начал готовиться. Он не ставил капканов и не точил вилы. Нет. Он начал оставлять на кухонном столе лишнюю тарелку с чем-нибудь вкусным. Пирожок, кусок копчёной колбасы, горсть ягод. Будто накрывал на стол для чего-то, что не показывается, а приходит просто чтобы уталить голод. Но теперь визиты уже не пугали, а заставляли сердце биться чаще. Он перестал ходить на собрания негодующих хоббитов. Когда Лобо Саквиль-Бэггинс, пыхтя, пытался его встряхнуть за плечо, призывая «взять себя в руки», Фортинас лишь отводил взгляд и что-то невнятно бормотал про «дела по хозяйству». Он был одержим. Но не местью. Его одержимость была тихой и совершенно непонятной для окружающих. Он был пленником не дикарки, а собственного странного, зарождающегося чувства, смеси стыда, любопытства и того самого живого тепла, которое он запомнил так ярко. Шир готовился к войне, а его потенциальный защитник тайно накрывал стол для врага. Слухи быстро оплели Шир. Они ползли по рынкам, шептались у колодцев, передавались из уст в уста вместе с кружками эля в «Зелёном Драконе». «Слышал про Тука?» — начиналось обычно заговорщицки. «Фортинаса? Нет, а что?» «Да он, говорят, совсем тронулся. После той истории… знаешь, с сковородкой и всем таким». Сначала говорили, что он просто струсил. Потом — что она его околдовала. Но самые живучие и ядовитые слухи рождались из полуправды и домыслов. Кто-то из соседей клялся, что видел, как Фортинас поздно вечером покупал на рынке лишнюю булку сладкого хлеба — такую, которую в одиночку не съесть. Служанка, приходившая убираться к Тукам, с недоумением отмечала, что на кухне по утрам иногда стояла вторая чистая тарелка, хотя Фортинас ужинал один. А самый красноречивый слух пустил молодой хоббит, который однажды ночью возвращался с позднего свидания и поклялся, что видел, как тень худой фигурки скользнула в дверь дома Туков, а сам Фортинас стоял на пороге, будто ждал её. «Он её впускает!» — шипели на собраниях, когда Фортинаса не было. «Он с ней в сговоре!» — вторил Лобо, его лицо покраснело от возмущения. — «Она его одурманила! Он, наверное, ей и пироги наши теперь показывает, где самые вкусные!» «Или не только пироги», — многозначительно хмыкал кто-то с задних рядов, и по толпе пробегал сдержанный, неприятный смешок. Имя Фортинаса Тука стало ассоциироваться не с неудачливым охотником, а с чем-то странным и подозрительным. На него показывали пальцами, когда он проходил мимо, и замолкали, стоило ему приблизиться. Его отчуждённость и рассеянность лишь подливали масла в огонь. Шир выносил свой вердикт: Фортинас Тук — не свой. Он попал под влияние этого хаоса. И если раньше Пауэр была их общим врагом, то теперь тень подозрения и отчуждения легла и на него. Он стал изгоем в своём же доме, и виной тому были не её проделки, а его собственная, непонятая никем, внутренняя война.

***

Рассвет в Шире в тот день начался не с пения птиц, а с серии оглушительных глухих стуков, возгласов удивления и отборного хоббичьего сквернословия. Полурослики, как обычно, потянулись с постелей, зевая и почесывая пузики. Затем потянулись ногами к своим уютным, мягким тапочкам, аккуратно стоявшим у кроватей. Но вместо того, чтобы обрести привычную опору, их ноги натыкались на неподвижную преграду. Пауэр провела ночь в титаническом труде. Прокравшись в дома, она прибила каждую пару тапочек к полу длинными, грубыми гвоздями. Это точно было осознанно и она ни чуть не жалела. Первой жертвой стал почтенный Лобо Саквиль-Бэггинс. Он, как обычно, не открывая глаз, сунул ноги в тапочки, попытался встать и, встретив яростное сопротивление, рухнул на пол с таким грохотом, что с полок попадали горшки с геранью. По всему Хоббитону разворачивалась та же картина: хоббиты падали, как подкошенные, на свои круглые коврики, дёргая за прибитые тапочки и ругаясь так, что даже гномы покраснели бы. А виновница торжества сидела на самом видном месте — на флюгере ратуши — и каталась по медному петушку, держась за живот, заходясь диким, неконтролируемым смехом, который эхом разносился над ошалевшим Широм. — Вставайте, дурни! — кричала она, захлёбываясь. — Новый день наступил! Встречайте его с размахом! Одни хоббиты, красные от ярости и унижения, тщетно пытались оторвать тапочки от пола, другие, изобретательные, допрыгивали до инструментов, словно прикованные к одному месту, а третьи сидели в ступоре, не в силах осмыслить абсурд. Это была не кража и не порча имущества — это была чистая насмешка над их размеренным, уютным бытом. Она пригвоздила их к собственному комфорту и смеялась, пока у неё не потекли слёзы. Настоящий шедевр. Собрание в «Зелёном Драконе» больше походило не на совет, а на военный штаб после сокрушительного поражения. Воздух был густ от дыма трубок и тяжёлой, бессильной ярости. В углу молчаливый сидел Лобо, натирая ушибленное место, куда он шлёпнулся, пытаясь высвободить свои тапочки. — Я больше не могу! — кричал один из братьев Брендибаков, разбивая свою кружку об камин. — Она не человек! С ней нельзя договориться, её нельзя поймать! Это бес! — Это безобразие! — подхватила миссис Длиннохолм, всё ещё бледная от унижения. — Прибить тапочки! Это… это кощунство! Именно тогда старый мейстер Хэмфаст, обычно хранивший молчание, поднялся, опираясь на палку. Его голос, тихий, но полный решимости, прорезал гамму: — Нам не справиться своими силами. Наше оружие — метлы и вилы. Её оружие - хаос. Нам нужны профессионалы. В наступившей тишине его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. — Следопыты, — чётко произнёс Хэмфаст. — Люди из Бри. Или даже… гномы с Востока. Те, кто знает, как охотиться на тварей куда страшнее, чем одичалая девчонка. Те, кого не смутят её уловки и не остановит её… неестественная ловкость. Идея упала на благодатную почву. Отчаяние и ярость нашли, наконец, выход. Гневные возгласы сменились низким, одобрительным гулом. — Да! Пусть придут рейнджеры — закричал Лобо, снова обретая почву под ногами. — Они с ней разделаются! Поймают, как дикого зверя! — Гномы! — поддержал другой голос. — Гномы не поддаются на женские уловки! У них свои женщины… с бородами! Собрание единогласно постановило: отправить гонцов в Бри и, по возможности, на Восток, к знакомым гномьим кланам. Обещать награду. Золото. Бочки лучшего эля. Что угодно, лишь бы избавиться от Пауэр. Это было полное признание поражения. Шир, крепость самодостаточности, капитулировал перед одной дикаркой и звал на помощь чужаков. Горькая пилюля — но такую они готовы были проглотить, лишь бы вернуть себе покой. Никто не обратил внимания на Фортинаса, который стоял у дальней стены, его лицо было бледным и напряжённым. При словах «следопыты» и «гномы» по его спине пробежал холодок. Он представлял себе грубых, не знающих пощады чужаков с острыми стрелами и тяжёлыми топорами, выслеживающих её, как дичь. И эта мысль вызвала в нём не облегчение, а что-то совсем иное, острое и тревожное, похожее на страх. Но не за себя.

***

Эта ночь была другой. Она вошла не крадучись, а почти бесшумно распахнув дверь, словно знала, что он не спит и ждёт. Фортинас сидел за кухонным столом, при свете единственной свечи, и вздрогнул, когда увидел её силуэт в проёме. Он не стал кричать или хвататься за оружие. Он просто поднял на неё взгляд, и в его глазах было непокойство, заметная тревога. — Они послали хоббитов за следопытами, — выпалил он сразу, без предисловий, его голос был сдавленным. — Из Бри. И, возможно, за гномами. Чтобы… чтобы найти тебя. Он ожидал, что она высмеет его, что её глаза вспыхнут азартом. Ведь это как новая игра. Больше противников - больше пешек. Но Пауэр лишь наклонила голову, и тень скользнула по её бледному лицу. Она медленно подошла к столу и села на стул напротив, устроившись в удобную позу, поджав под себя ноги. — Знаю, — просто сказала она. — Слышала. Обсуждали так громко, что слышно было за километр. Она посмотрела на него, и в её янтарных глазах появились озорные искорки. — Так что же мне делать, Форти? — спросила она, подперев подбородок. — Мне же нужно куда-то спрятаться. Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. А потом её губы растянулись в хитрой ухмылке. — Может, я спрячусь… у тебя? — она склонилась через стол чуть ближе, и запах дикого мёда и пыли снова ударил ему в ноздри. — Если твоя матушка, конечно… не будет против того, что её сын держит в доме девушку. Она подмигнула ему, и этот жест был настолько откровенно театральным, настолько полным намёка, что у Фортинаса перехватило дыхание. Его щёки, конечно же, предательски вспыхнули. Она снова била точно в цель, превращая серьёзнейшую опасность в двусмысленную шутку. Она предлагала ему стать не просто укрытием, а сообщником. И делала это с таким видом, будто предлагала не спрятать беглую преступницу, а приглашала на тайное свидание. И самое ужасное было то, что в глубине души, под слоем страха и стыда, эта безумная идея отозвалась в нём странным, трепетным откликом. И звучало, как идея, что правда может сработать. А пойдет ли он на это?... Напряжение в Шире достигло пика, когда по главной дороге в Хоббитон въехали двое всадников. Это были следопыты из Бри. Высокие, угрюмые люди в потертых плащах, с луками за спинами и жёсткими, недоверчивыми лицами. Было видно, они привыкли к опасностям Дикого Края, с презрением скользили по ухоженным лужайкам и круглым дверям. Именно в этот момент, когда Фортинас Тук, стоя у своего окна, с замиранием сердца наблюдал за прибытием охотников, дверь в его спальню скрипнула. Она вошла без стука. Пауэр. И с вызывающим спокойствием устроилась на его аккуратно застеленной кровати, забросив ногу на ногу. Девушка откинулась на его подушки, будто это было её законное место, и с насмешливым интересом выглянула в окошко у него над головой. — Смотри-ка, гости пожаловали, — проскрипела она, не сводя глаз со следопытов. — Серьёзные такие. Фортинас почувствовал, как по его спине заструился ледяной пот. Он метнулся от окна, захлопнул дверь в свою спальню и прислонился к ней спиной, словно мог своим телом преградить путь всей угрозе, нависшей над его домом. — Сиди тихо! — прошипел он, его голос дрожал от смеси страха и запретного возбуждения. — И не шевелись! Она лишь фыркнула в ответ и устроилась поудобнее, явно наслаждаясь его паникой. Черт, вот почему она была так уверена в себе? Настолько, что не выглядила встревоженой ни на грамм. Тем временем, внизу послышались голоса, тяжёлые шаги и низкий, хриплый голос одного из следопытов, расспрашивавшего о «дикарке». Сердце Фортинаса колотилось так громко, что ему казалось, его слышно по всему дому. Каждый скрип половицы на лестнице заставлял его вздрагивать. Он представлял, как дверь распахивается, и эти люди видят её здесь, на его кровати, а его матушка… Мысль о том, что может увидеть его мать, заставила его встревожиться еще сильнее. Это был бы крах. Полный и окончательный. Он станет изгоем не только по слухам, а наяву. И упадет в глазах собственной матери. Пауэр, видя его реакцию, казалась, только заряжалась этой энергией. Она лежала на его кровати, выгоревшие волосы растрепались по его подушке, и смотрела на него — на его бледное, покрытое испариной лицо, на белые костяшки пальцев, вцепившихся в косяк двери. В её глазах светилось понимание всей пикантности ситуации. Она была самым разыскиваемым существом в Шире, и она пряталась в спальне у одного их хоббитов, пока под окнами ходили настоящие охотники. Это был её самый наглый и идеально исполненный трюк. Честно, Пауэр несколько раз сама задумывалась на счет того, «а как так вообще вышло?» Но она наслаждалась каждой секундой этого безумия, особенно тем, как преданно он её прятал, защищал от опасности, которую сам же на неё навлёк своим предупреждением. Это интересно. Зачем он вообще это делает? Внезапный тяжёлый стук в дверь отозвался в тишине комнаты, словно удар грома. Фортинас аж подпрыгнул. Из-за двери послышался голос его матери, смешанный с низкими и чужими голосами охотников. — Фортинас! Тут эти… люди… тебя зовут, расспросить хотять. Сердце хоббита ушло в пятки. Он бросил отчаянный взгляд на Пауэр, уже представляя, как она с насмешкой выскакивает в окно, обрекая его на позор. Но Пауэр действовала мгновенно и бесшумно. Соскочив с кровати, она оттолкнулась ногами и подпрыгнула. Пальцы впились в деревянные балки над дверью, и она зависла там, словно летучая мышь, сливаясь с тенями. Растрёпанные волосы свисали вниз, и в полумраке комнаты её почти не было видно. Фортинас, сделав глубокий вдох и пытаясь придать своему лицу хоть какое-то подобие спокойствия, открыл дверь. На пороге стояла его матушка с озабоченным лицом, а за её спиной виднелись две мрачные фигуры следопытов. Их острые глаза мгновенно осмотрели комнату, выискивая любые признаки сокрытия. — Да, господа? — пропищал Фортинас, блокируя проход своим телом. Один из следопытов, тот, что постарше, с шрамом через глаз, сунул голову в проём, медленно осматривая каждый угол. Его взгляд скользнул по пустой кровати, по стулу, по комоду. Он даже заглянул под кровать. Его взгляд на мгновение задержался на потолке, и Фортинас почувствовал, как его колени подкашиваются. Но следопыт увидел лишь тени и балки. — Ты ничего не видел подозрительного? Худую девчонку, дикую, как кошка? — прохрипел человек. — Н-ничего, — выдавил Фортинас, чувствуя, как капля пота скатывается по его виску. В этот самый момент с потолка прямо на голову следопыту упала маленькая, засохшая крошка хлеба. Он машинально стряхнул её с волос, даже не подумав посмотреть вверх. Пауэр, прилипшая к потолку, с трудом сдерживала смех. Её плечи мелко дрожали. Побродив взглядом по комнате ещё несколько невыносимо долгих секунд, следопыт наконец кивнул. — Ладно. Если что — сразу к нам. Они ушли. Волна облегчения прошлась по всему телу. Фортинас, не в силах вымолвить ни слова, молча закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул, словно его только что вытащили из петли. Он смотрел на потолок, где Пауэр по-прежнему висела вверх ногами, её глаза сияли в темноте безумной радостью. Она медленно, как падающий лист, спустилась по стене и мягко приземлась перед ним на босые ноги. — Ну что, Форти, — прошептала она, подходя так близко, что он снова почувствовал её тепло. — Я же говорила, что если буду у тебя, меня не найдут. - И подмигнула. Когда в доме воцарилась ночная тишина, в комнате повисло густое, неловкое молчание. Фортинас, стараясь не смотреть на кровать, где ещё оставалось углубление от тела Пауэр, с неестественным усердием стал соорудить себе постель на полу. Он сгребал одеяла и подушки в грубую, неудобную кучу, а щеки и шея горели ярким румянцем. Пауэр наблюдала за этим, сидя на краю его кровати и болтая ногами. На её лице играла хитрая ухмылка. — Чего это ты тут заморочился, Форти? — нарушила она тишину, и её скрипучий голос прозвучал нарочито невинно. — Места вроде хватает. Она похлопала ладонью по простыне рядом с собой. Фортинас, не поднимая глаз, пробормотал что-то невнятное про «приличия» и «неудобство». — А чего стесняться? — продолжала она, подпирая голову рукой. — Я не кусаюсь… ну, почти. — Она оскалила острые зубки в улыбке. — Или ты боишься, что матушка зайдёт и подумает что-то не то? Он резко дернул головой, и его лицо стало цвета спелой свеклы. Эта мысль, очевидно, уже терзала его. — Или… — Пауэр понизила голос до дразнящего шёпота, — ты боишься себя? Она откинулась на подушки, устроившись поудобнее, и потянулась с таким видом, будто эта кровать была её законной территорией с самого начала. — Ладно, как хочешь. Спи на своих досках. А я тут устроюсь по-человечески. Фортинас стоял на коленях посреди своей жалкой постели из одеял, разрываясь между паникой, стыдом и каким-то томительным, запретным чувством любопытства. Её слова «боишься себя» попали точно в яблочко. Он боялся. Боялся того, что может почувствовать, лёжа в сантиметрах от этого дикого, тёплого, пахнущего пылью и свободой существа. Боялся, что его тело предаст его, а сердце забьётся так громко, что она услышит. В итоге он так и не решился. Он сгорбился на своём импровизированном ложе на полу, повернувшись к ней спиной, и притворялся, что спит, пока каждое его нервное окончание чувствовало её присутствие в паре футов над ним. А Пауэр, укрывшись его одеялом, тихо хихикала в темноте, наслаждаясь его муками и своей безраздельной победой не только над мягким местом и пространством его комнаты, но и над границами его комфорта. Хоббит мучительно долго пытался уснуть, раздражая сам себя, но в конце концов сон одолел его. Утро застало Фортинаса на полу, где он, ворочаясь, провёл почти бессонную ночь. Первые лучи солнца пробились в окно, и он услышал ленивое потягивание и тихий вздох над собой. Он поднял глаза. Пауэр сидела на краю его кровати, ещё не до конца проснувшаяся. Её выгоревшие волосы были настоящим гнездом, взъерошенным в утреннем свете. Одна из тонких лямок её майки съехала вниз, обнажив бледное, почти хрупкое на вид плечо и ключицу. В уголке её приоткрытого рта блестела тонкая серебристая ниточка слюны, медленно стекающая вниз. Она была одновременно уязвимой и дикой. Этот небрежный, томный вид после сна, отсутствие любой позы — всё это ударило по Фортинасу сильнее, чем её наглые ухмылки и вызовы. Это было настоящее. Не игра, не маска — просто она, только что проснувшаяся. По его спине побежали мурашки. Не от страха и не от стыда. От чего-то острого, щемящего и невероятно живого. Он не мог оторвать взгляда от этой блестящей капельки на её губе и от той гладкой кожи, которую он когда-то чувствовал под своей ладонью. Она, наконец, заметила его взгляд. Медленно, словно во сне, она провела тыльной стороной ладони по рту, смахивая слюну, и лениво поправила лямку. Но не до конца. Она оставила её всё так же сползшей, будто зная, какой эффект это производит. — Что уставился, соня? — проскрипела она, её голос был хриплым после сна. — Никогда спящую девушку не видел? Фортинас не нашёл, что ответить. Он просто сидел на своём одеяле на полу, глядя на неё, с мурашками по коже и хаосом в груди — куда страшнее и прекраснее того, что она творила с Широм. Она ворвалась не только в его дом, но и в него самого. И никакого желания её выгонять у него не осталось. Пауэр сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела на улицу угрюмым, хищным взглядом. Двое высоких, мрачных следопытов медленно патрулировали улицы Хоббитона, словно тени, ощупывая глазами каждый куст и крышу. — Да когда же эти болваны, наконец, свалят? — проворчала она, ёрзая. Пальцы барабанили по подоконнику. — Ску-у-учно. Я тут как в клетке. Она была как дикий зверёк, загнанный в западню, вся её энергия упиралась в стены его комнаты. Фортинас, заметив тяжёлый взгляд одного из следопытов, поспешно отскочил от окна. — Тише! — прошипел он. — Они же услышат! Но долг кормильца он исполнял исправно. Под предлогом «особого аппетита» он тайком делал вылазки на кухню и в кладовую, принося пригоршни провизии: пирог, полкосяка копчёного сыра, горсть яблок, кувшин молока — одновременно вор и сообщник, и в каком-то смысле хранитель. Он ставил еду перед ней на стол, и она набрасывалась на неё с жадностью, уплетая украденные у его же семьи запасы. Она ела, не отрываясь, с животной сосредоточенностью, и Фортинас смотрел на это, заворожённый. В эти моменты она была абсолютно честна — чистый, ненасытный голод. — Спасибо, Форти, — бросала она с полным ртом, и в её голосе звучала неподдельная благодарность, лишённая обычной насмешки. И в эти редкие, тихие моменты, когда она была просто голодной девчонкой, а он — тем, кто её кормит, весь этот безумный ситуация казалась ему почти… нормальной. И он понимал, что ждёт не дождётся, когда следопыты уйдут, не потому что боится разоблачения, а потому что хочет, чтобы она снова могла быть свободной. И, как ни странно, чтобы она возвращалась. К нему.

***

Матушка Туков, почтенная Дейзи Тук, с каждым днём смотрела на сына со всё большим изумлением. Кладовая, обычно ломившаяся от припасов, начала заметно пустеть. А Фортинас, всегда отличавшийся хорошим, но вполне хоббичьим аппетитом, теперь требовал еды с упорством заправского подёнщика. Однажды утром, за завтраком, она не выдержала. Уставившись на то, как Фортинас заворачивает в салфетку два лишних пирожка, три ломтя ветчины и полбуханки хлеба, она подняла брови до самой линии волос. — Сынок, — начала она, голос её дрожал от недоумения, — что это с тобой происходит? Ты ешь… как будто готовишься впасть в спячку! У тебя там… мыши, что ли, завелись? Или ты тайком растешь? Фортинас замер с лакомством в руке, чувствуя, как по его шее разливается предательский жар. Он не ожидал такого прямого вопроса. Мозг его лихорадочно заработал. — Это… это для сил, мама! — выдавил он, не думая. — Я… я начал делать зарядку! По утрам... Очень энергичную! — Он сглотнул для убедительности. — Расту мышечную массу. Вот и есть хочется… больше обычного. Он стоял, пунцовый до кончиков ушей, сжимая в руках своё «топливо для мышц», и чувствовал себя самым жалким лжецом во всём Шире. Дейзи Тук смотрела на него с выражением, в котором смешались недоверие и материнская тревога. Её сын? Зарядка? Мышечная масса? Хоббиты ценили сытость, а не рельефность. — Зарядку… — медленно повторила она, словно пробуя это странное слово на вкус. — Ну… хорошо, сынок. Главное — не переедай. А то лопнешь. Она покачала головой и ушла, оставив Фортинаса одного с его «зарядкой» и пирожками, предназначенными для совершенно иной физической активности — для кормления скрываемого в его спальне хаоса. Он глубоко вздохнул и понёс свою ношу наверх, понимая, что его ложь смехотворна, но, к его удивлению, мать, кажется, купилась. Или просто сделала вид. С хоббитами никогда не угадаешь. Вечер того же дня. Фортинас пытался незаметно проскользнуть в свою комнату с тарелкой, гружённой свежими плюшками, но был остановлен голосом матери, звучавшим особенно веско. — Фортинас, присядь на минутку. Он замер, словно ребенок, пойманный на шалости, и медленно развернулся. Дейзи Тук сидела в своём любимом кресле, сложив руки на животе, и её взгляд был полон материнской строгости и беспокойства. — Мы должны снова поговорить о твоём будущем, сынок, — начала она, и Фортинас тихо застонал, предчувствуя, к чему всё идёт. — На тебя смотрят. Смотрят многие достойные семьи. Ты должен остепениться, завести семью. Эта… твоя странность не может продолжаться вечно. Она подняла палец, готовясь зачитать привычный список. — Взять, к примеру, семью Болджеров. Их дочь, Примула… девица крепкая, хозяйственная. У них замечательный огород с тыквами. — Мама… — попытался возразить Фортинас, но она его тут же осадила взглядом. — Или Рози Коттон! Милая, весёлая, все её любят. Или, если хочешь из знатного рода — дочь мэтра Тука, твоя троюродная сестра Пэнси… Немного… своеобразная, но кровь хорошая. Фортинас сидел, уставившись в пол, с тарелкой плюшек на коленях. Каждое имя было как гвоздь в крышку гроба его свободы. Примула Болджер с её тыквами, Рози с её беззаботным смехом, Пэнси со своей одержимостью генеалогическими древами… Раньше это казалось просто скучной обязанностью. Теперь же, на фоне дикого, острого, как запах грозы, присутствия Пауэр в его жизни, оно казалось плоским, безвкусным, как пресная овсянка. Он представил себе жизнь с Примулой — разговоры об урожае, спокойные вечера у камина. И мысленно сравнил это с тем, как его сердце колотится, когда Пауэр падает с потолка, или с тем, как по его спине бегут мурашки при виде её спящего лица. — Я… я подумаю, мама, — пробормотал он, вставая и стараясь не встречаться с ней глазами. — Пожалуйста, подумай, — мягко, но настойчиво сказала Дейзи. — Пора, сынок. Пора. Он почти бегом поднялся по лестнице, чувствуя, как груз ожиданий всего Шира давит ему на плечи. Он вошёл в комнату, где Пауэр, свесившись с кровати вниз головой, с интересом разглядывала узор на ковре. Она перевела на него свой перевёрнутый взгляд. — Что, старуха опять за своё? — без обиняков спросила она. Фортинас молча поставил тарелку с плюшками на стол и сел на стул, чувствуя себя абсолютно разбитым. Её слова, грубые и лишённые всяких прикрас, почему-то не ранили, а наоборот, казались глотком свежего воздуха после удушающей заботы матери. Она была антитезой всему, что от него хотели. И в этот момент он понял: он не хочет ни Примулы, ни Рози, ни Пэнси. Он хочет только этого хаоса...этого дикого, не знающего правил существа, которое перевернуло его жизнь с ног на голову. Никого другого. Ночные беседы стали почти привычными. Когда дом затихал, а луна заглядывала в круглое окошко, Пауэр устраивалась на подоконнике или на краю его кровати, поджав ноги, и заводила разговор. И её любимой темой, как ни странно, была история Шира. — Ну, так кто эти твои… Туки? — спрашивала она, обхватив колени. — Чем они такие особенные? Фортинас, сначала смущённый, постепенно втягивался. Он рассказывал ей про Бандобраса Тука, который на пони отбился от банды гоблинов. Про героического Булю, что сражалась в битвах. Он говорил о древних родах — Олдбаках, Брендибаках, Гэмджи. Рассказывал, какие семьи слывут богачами, какие — задирами, какие — самыми искусными садоводами. Пауэр слушала, подперев подбородок, её янтарные глаза внимательно следили за ним. Она не перебивала насмешками. Она впитывала информацию, как губка. — А Саквиль-Бэггинсы? — уточняла она, и в её глазах вспыхивал озорной огонёк. — Этот, Лобо… он что, из важных? Фортинас, краснея, объяснял, что да, семья знатная, но скуповатая, и что Лобо как раз её достойный представитель. Она запоминала всё. Не из вежливости, а с практической, хищной целью. Зная, кто есть кто, она могла выстраивать свои проделки точечно. Украсть пирог у Саквиль-Бэггинсов было не просто кражей, а символическим жестом. Подменить таблички у почтенных Олдбаков — вызовом Establishment. Но было в её расспросах и что-то большее. Она, существо без рода, без племени, без истории, с искренним, ненасытным любопытством, вглядывалась в этот устоявшийся, генеалогически выверенный мир. Ей было интересно, как это — принадлежать. Иметь корни. Знать, что твои предки копали эти же огороды и пили эль в той же таверне. Иногда, слушая его, она затихала, и её взгляд становился задумчивым, почти… завидующим. Она была диким ветром, залетевшим в ухоженный сад, и порывами этого ветра было желание не только сорвать цветы, но и, возможно, понять секрет их укоренённости. А Фортинас, видя её интерес, рассказывал всё подробнее. В этих разговорах он открывал для себя историю своего народа заново, через призму её дикого, незамутнённого восприятия. И это делало его собственный мир ярче и… страннее. Он делился с ней самой сутью Шира, а она, в ответ, делилась с ним своей свободой. Это был странный, но честный обмен. Однажды ночью, когда за окном шумел дождь, а в комнате было уютно и тепло, разговор зашёл о ней самой. Фортинас, набравшись смелости, спросил осторожно: — А ты… откуда? Где твоя семья? Пауэр, обычно такая стремительная и колючая, вдруг затихла. Она смотрела в тёмное окно, за которым стекали струи воды, и её лицо стало странно пустым. — Не помню, — тихо сказала она, и её скрипучий голос прозвучал непривычно приглушённо. — Я не помню, как родилась. Она повернула к нему свой взгляд, и в её янтарных глазах не было ни лжи, ни насмешки. Только странная, глубокая пустота. — В какой-то момент… я просто была. Помню холод. И ветер. И то, что я хотела есть. Она говорила отрывисто, будто вытаскивая из памяти обрывки, не связанные между собой. — Я странствовала. Ела, что найдёшь. Иногда отбирала у тех, кто слабее. Иногда сама убегала от тех, кто сильнее. Потом… — она сделала жест рукой, словно указывая на что-то вдалеке, — я увидела эти холмы. Зелёные. Сытные. И круглые двери. Пахло… едой. И покоем. Она фыркнула, и в её голосе снова появилась знакомая дерзкая нотка, но теперь в ней слышалась какая-то оборонительная бравада. — Решила, что это неплохое место, чтобы пожить. А вы, дурни, такие смешные, когда бегаете и размахиваете метлами. Фортинас слушал, не перебивая. Его собственное детство, полное заботы, тепла очага и большой, шумной семьи, вдруг показалось ему невероятной роскошью. У неё не было ничего. Ни колыбельной, ни материнских объятий, ни отцовских рассказов. Только холод, голод и инстинкт выживания. Впервые он увидел не просто хаос, не просто вредину. Он увидел след огромного, первобытного одиночества. И это понимание сжало его сердце так, как не смог бы сжать ни один её удар или насмешка. Она была не просто дикаркой. Она была сиротой вселенского масштаба. И её бесконечная война с упорядоченным миром Шира была, возможно, единственным способом, которым она умела с этим миром взаимодействовать. Принадлежать ему через отрицание. Быть замеченной через вызывающий хаос. Она говорила ещё что-то, бормоча сквозь зевок о том, как однажды украла целое колесо сыра у какого-то фермера-человека, но слова её становились всё тише и невнятнее. Потом она громко, по-кошачьи зевнула, растянувшись во весь свой невысокий рост, и её тело обмякло. — Ладно… спать, — проскрипела она, её голос был уже наполовину сном. Она перекатилась на бок, спиной к нему, и бессознательно подтянула к себе его одеяло. — Ты… кстати, классный хоббит, Форти… И всё. Её дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула почти мгновенно, с полным, животным доверием существа, которое никогда не позволяло себе засыпать на виду у врага. А Фортинас остался сидеть на своём стуле, ошеломлённый. Слова «классный хоббит» звенели в тишине комнаты громче, чем любой её хохот или оскорбление. Это была не насмешка, не лесть, не манипуляция. Это было… констатация факта. Простое, искреннее признание, вырвавшееся у неё в полусне. Он смотрел на её спящую спину, на растрёпанные волосы, рассыпавшиеся по его подушке, и чувствовал, как в его груди что-то сдвигается, тает и собирается заново. Весь хаос, все проделки, весь страх и стыд — всё это вдруг превратилось во что-то иное. Во что-то тёплое и огромное. Впервые за многие дни он не чувствовал ни тревоги, ни смущения. Только странное, щемящее чувство покоя. Она, это вечное воплощение бури, спала в его комнате, под его крышей, и называла его классным хоббитом. Он медленно поднялся, поправил одеяло, съехавшее с её плеча, и потушил свечу. Лёг на свой пол на спину, глядя в потолок, и слушал её ровное дыхание. И в этой тишине, под аккомпанемент дождя за окном и её сна, он понял, что больше не хочет, чтобы она уходила. Совсем.

***

Тем временем в Шире царило лёгкое, но повсеместное недоумение, постепенно перераставшее в раздражение. Исчезновение Пауэр было столь же внезапным и загадочным, сколь и её появление. — Куда она делась? — ворчал Лобо Саквиль-Бэггинс, бесполезно прочёсывая окрестности с дубиной в руках. — Не могла жеона просто так испариться! Пироги на подоконниках оставались нетронутыми. Тапочки прочно стояли на своих местах. Никто не просыпался от дикого хохота на крыше. Тишина и порядок, которых они так жаждали, вернулись, но теперь они кажутся подозрительными. Очень подозрительными. И Хоббиты готовы к тому, что это засада. Она либо готовит что-то новое, либо действительно покинула Шир. Следопыты из Бри, хмурые и недовольные, проводили дни в поисках. Но не находили ни следов, ни намёков. — Она либо призрак, либо ушла далеко за пределы Шира, — заключил один из них, раздражённо собирая свои вещи. — Мы зря теряем здесь время. Слухи, конечно же, плодились с невероятной скоростью. — Может, её какой-нибудь орк утащил? — предполагали одни. — Или она напоролась на ту самую ловушку, которую мы не доделали, и лежит где-нибудь в канаве! — надеялись другие. — А может, она была духом? Духом беспокойства, и мы его, наконец, ублажили, оставив тот пирог на мельнице! — фантазировали третьи, самые суеверные. Но самой популярной, хоть и совершенно фантастической, была версия, связанная с Фортинасом Тукем. Шёпотом, за кружкой эля, хоббиты пересказывали друг другу: — А слышали? Говорят, она его-таки заколдовала. И он её… спрятал. В своём доме. Прямо под носом у следопытов! — Бред! — фыркали в ответ. — Дейзи Тук никогда бы не позволила! — А кто её знает, этих Туков… они же все чудаковатые! Так, не находя объяснения, Шир постепенно возвращался к своей обычной, сонной жизни. Но теперь в этой жизни сияла дыра, которую раньше заполняла Пауэр. Не стало того вечного раздражителя, того ожидания подкола, того общего врага, который сплачивал их. И странным образом некоторые, самые заядлые спорщики, начали по ней… скучать? Ибо без её хаоса их упорядоченный мир стал казаться слегка пресноватым. Отъезд следопытов стал для Шира сигналом всеобщего облегчения. Чужаки с их угрюмыми лицами и острыми взглядами наконец-то покинули уютные холмы, и жизнь, казалось, должна была вернуться в свою мирную колею. Но Пауэр думала иначе. Утром того же дня, когда последний всадник скрылся за горизонтом, Шир пробудился от знакомого, леденящего душу кошмара. Старый мейстер Хэмфаст, первым вышедший из дома за газетой, толкнул свою круглую дверь и тут же оказался под ледяным водопадом. Громкий лязг пустого оцинкованного ведра оглушил его, а ледяная вода залилась за воротник ночной рубашки. Вопль ужаса и ярости, вырвавшийся из его глотки, был подхвачен десятками других голосов. По всему Хоббитону, от Смеющегося Гнома до Бэк-Лэйн, раздавались оглушительные стуки, возмущённые крики и звон падающих вёдер. Хоббиты, от мала до велика, оказывались под ледяным душем, стоило им только открыть свои двери. И над этим хором возмущения, с самой высокой крыши в округе, раздался тот самый, пропущенный, но не забытый никем, каркающий хохот. Пауэр, стоя во весь рост на коньке крыши ратуши, заливалась своим диким, неконтролируемым смехом, тыча пальцем в промокших, трясущихся от холода и ярости полуросликов. — С возвращением, дурни! — проорала она во всю глотку, и её голос звенел в утреннем воздухе, как набат. — Скучали? А я по вам тоже! Она не просто вернулась. Она вернулась с заявилением о том, что её владычество никуда не делось. Все их усилия, все страхи, наём следопытов — всё оказалось напрасным. Она была здесь. Она была повсюду. И её смех, звонкий и издевательский, снова гремел над Широм, напоминая каждому, что покой им только снится. Возмущению не было границ. Но на сей раз в нём не было паники, а лишь яростная, кипящая решимость. Они стояли, мокрые и дрожащие не столько от холода, сколько от бессильной злобы, и смотрели на ту, что снова издевалась над ними. — Всё, — прошипел Лобо Саквиль-Бэггинс, выжимая воду из своих панталон. Его лицо было багровым. — Всё. С ней покончено. Не было больше собраний, не было споров. Был молчаливый, единодушный сговор. Они разошлись по своим домам, и через час вернулись. Не с метлами и верёвками. Они вернулись с тем, что было их истинной сутью, их главным оружием и наследием. Они принесли еду. Они вынесли столы и составили их в длинный ряд посреди главной площади. И на эти столы они начали выкладывать невиданный доселе пир. Целые окорока, заливные поросята, горы пирогов, сияющие желе, булки, сыры, копчёные рыбины, бочонки с маслом и мёдом. Аромат был ошеломляющим, сногсшибательным, он плыл над Хоббитоном, затмевая запах мокрой шерсти и гнева. Это была не приманка. Это был вызов. Последний и окончательный. Лобо шагнул вперёд и, запрокинув голову, прокричал в сторону крыши: — Хочешь есть, тварь?! Хочешь воровать?! ДА ВОТ ОН, ВЕСЬ ШИР! ПРИДИ И БЕРИ! Это был акт отчаяния и гордыни. Они выкладывали своё богатство напоказ, как знак. Они бросали вызов её голоду, её самой природе. «Приди,» — говорили они этим пиром. — «Приди и попробуй взять у нас всё. Лицом к лицу!». И они замерли в ожидании, сжимая в руках вилы, спрятанные под столом, и дубины, прикрытые скатертями. Они ждали, когда она, сам хаос во плоти, спустится с крыши и примет их вызов. Пауэр замерла. Её смех оборвался на полуслове. Она смотрела на это изобилие снизу вверх, и её обычная наглая уверенность куда-то испарилась. Это была не ловушка в тёмном сарае, не одинокий пирог на подоконнике. Это был… вызов. Открытый вызов. Вся сущность Шира, выложенная на стол в качестве ставки в их последней игре. Она привыкла красть, выхватывать куски из-под носа, насмехаться из тени. Она уже выходила на свет. Показывалась всем этим Хоббитам. Но сейчас почему то, она сомневалась. Сомневалась Принять правила их игры, пусть и искажённые до неузнаваемости. Она видела их лица — не просто разъярённые, а окаменевшие в решимости. Она видела блеск вил, спрятанных под скатертями. Это была засада, но засада честная. Они ждали её. Все они. На её бледном лице промелькнула неуверенность. Впервые её дикий, инстинктивный ум не мог найти мгновенного решения. И сейчас спуститься вниз — значило попасть в ловушку. Бежать — значило признать поражение, показать, что их вызов её испугал. Она стояла на краю крыши, ветер трепал её выгоревшие волосы, а внизу раскинулся целый мир, который она терроризировала, и который теперь смотрел на неё, затаив дыхание. Её пальцы непроизвольно сжались, и на ладони выступила капля тёмной крови, бесформенно пульсируя, не в силах принять вид оружия против этого нового, странного оружия — щедрости и ярости, смешанных воедино. Она не стала спускаться, как обычный смертный. С её губ сорвалось презрительное фырканье, она гордо задрала подбородок, демонстрируя всем свой знаменитый, наглый профиль, и спрыгнула с крыши. Но это не было падением. Это был полёт. Она камнем рухнула вниз, перевернулась в воздухе и приземлилась прямо на свободный стул в торце стола, как королева, занимающий свой трон. Стул от её прыжка отъехал на пол-аршина, проскрипев по мостовой. Пауэр устроилась на стуле не как гость, а как захватчик. Она сидела на корточках, а не сиденье, её спина была напряжена, а плечи подняты, как у кошки, готовой к прыжку. Её янтарные глаза, суженные до щелочек, метались от одного хоббита к другому, выискивая малейший признак угрозы. Она была готова в любую секунду взвиться в воздух, создать из крови клинок или просто оттолкнуться и бежать. Но при этом её рука, быстро и точно схватила с ближайшего блюда целый окорок. Она впилась в мясо зубами, не отрывая от хоббитов настороженного взгляда, и принялась жадно есть. Она ела с вызовом, с демонстративной жадностью, словно говорила: «Смотрите, дурни, я беру то, что хочу, и вам до лампочки, что вы об этом думаете». Воздух на площади застыл. Хоббиты, сжимая своё скрытое оружие, наблюдали, как воровка, их личный кошмар, пирует на их же пиру, сидя среди них, как равная. Это была сюрреалистичная картина: всеобщая ненависть и страх, застывшие по одну сторону стола, и одинокий, вечно голодный хаос — по другую. И звук был только один — её громкое, чавкающее пережёвывание мяса. Она проглотила первый кусок и тут же, не переводя дыхания, схватила пирог. Не кусок, а целый, круглый пирог с золотистой корочкой. Она вдавила в него пальцы, и вишнёвая начинка брызнула ей на подбородок и грудь. Она не обращала внимания. — Невкусно! — выкрикнула она с полным ртом, хотя по её жадности было ясно, что это ложь. — У миссис Длиннохолм лучше получалось! Это была чистая провокация. Она бросала вызов не только их терпению, но и их кулинарной гордости. Кто-то из хоббитов аж ахнул от возмущения. Её глаза продолжали сканировать толпу, и вдруг её взгляд упал на Фортинаса. Он стоял чуть поодаль, в толпе, с лицом, полным ужаса и чего-то ещё, чего он сам не мог понять. Их взгляды встретились на мгновение. Пауэр на мгновение замерла, пирог застыл на полпути ко рту. В её гладах мелькнуло что-то неуловимое — не насмешка, а что-то вроде вопроса. Но это длилось лишь долю секунды. Она демонстративно отвернулась от него и, снова обретя свою дерзкую маску, швырнула пирог обратно на стол. Он приземлился с глухим шлепком, размазав начинку по белоснежной скатерти. — Что, дурни, слюнки текут? — проскрипела она, облизывая пальцы. — А сами боитесь ко мне подойти? Она вскочила на стул, балансируя на его спинке, как акробат. — Ну так что? Я здесь! Ем вашу еду! Чего вы ждёте?! Она бросала им вызов, танцевала на грани, зная, что любое неверное движение — и десятки хоббитов бросятся на неё. Но в этой игре на обострение была и её собственная, дикая отчаянность. Она зашла слишком далеко, чтобы просто сбежать. Она должна была довести это до конца. Каким бы этот конец ни был. Напряжение на площади достигло предела. Терпение хоббитов, и без того натянутое, как тетива, лопнуло, когда Пауэр швырнула пирог. Низкий ропот прошел по толпе, и они начали сходиться, медленно, но неумолимо, сжимая в руках дубины и вилы. Пауэр увидела это движение и поняла — игра перешла в финальную стадию. Но сдаваться она не собиралась. В тот миг, когда первые руки потянулись к ней, чтобы схватить, она не прыгнула вверх. Она рванула вниз. Беспомощно юркнула под стол, как ящерица, исчезнув из поля зрения. На секунду воцарилась недоуменная тишина. И тут же её нарушили визгливые вскрики. — Ай! Что это?! — Кхе-кхе! Отстань! — Перестань, щекотно! Пауэр проползала под гигантским столом, как диверсант, и её быстрые, цепкие пальцы щекотали босые ноги и щиколотки ничего не подозревавших хоббитов. Они подпрыгивали, отскакивали, роняли своё оружие и сбивали с толку соседей. Стол ходил ходуном, с него посыпались тарелки и кубки. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, она выбралась с другой стороны стола как раз рядом с пузатым хоббитом, который, закатывая глаза от щекотки, не видел ничего вокруг. Молниеносным движением она вцепилась в его подтяжки и штаны и рванула вниз с такой силой, что добротные панталоны, застёгнутые на все пуговицы, сползли до самых щиколоток, обнажив его пухлые, бледные икры и семейные трусы в синюю полоску. Всеобщее внимание разом переключилось на него. Раздался оглушительный хохот, смешанный с возмущёнными криками. Хоббит, пунцовый от стыда, беспомощно дёргался, пытаясь поднять штаны. Этой секунды хаоса хватило. Пауэр, хохоча так, что слёзы текли у неё по лицу, оттолкнулась от земли, перепрыгнула через опрокинутое ведро с водой и помчалась прочь, перепрыгивая через заборы с ловкостью, недоступной ни одному хоббиту. — Спасибо за угощение и представление! — крикнула она на бегу, исчезая в переулке. На площади остались разгромленный пир, хор возмущённых и хохотавших хоббитов и один очень смущённый полурослик, натягивающий свои штаны. Они снова её не поймали. Но на этот раз их гнев был смешан с чувством полного, абсолютного абсурда. Они проиграли. Снова. Но на этот раз это поражение было настолько нелепым, что даже злиться было как-то глупо. Ирония судьбы была горькой и абсолютной. Убегая, Пауэр, ослеплённая смехом и торжеством, не разглядела в высокой траве старый, заброшенный колодец. Крыша его сгнила и обвалилась под её весом. Один неверный шаг — и она провалилась вниз с коротким, обрубленным вскриком. Падение было недолгим, но унизительным. Она шлёпнулась в ледяную воду на дне, отброшенная ударом, и захлебнулась. Вынырнув, откашлявшись, она обнаружила, что стены колодца слишком высоки и гладки, чтобы взобраться. Её ловкость, её умение создавать оружие из крови — всё было бесполезно против скользкого, мшистого камня. Весть разнеслась по Ширу со скоростью лесного пожара. «Поймали! Сама упала! В колодец!» Вскоре по краю колодца выстроился круг хоббичьих лиц. Не злых, не яростных, а… торжествующих. Наконец-то. Справедливость восторжествовала. — Ну что, бестия? — грозно начал Лобо, сложив руки на животе. — Доигралась? Теперь наша взяла! И началось. Они наперебой стали припоминать ей всё. И пироги, и перепутанные номера, и ледяные ванны, и прибитые тапочки, и испорченный сервиз мейстера Хэмфаста. Они требовали одного: чтобы она признала свою вину. Покаялась. Поклялась на чём-то для них святом, что больше никогда не переступит границы Шира. — Проси прощения! — кричали они. — Поклянись! Скажи, что больше не будешь! Но они не понимали. Они требовали от неё того, чего у неё просто не было. У неё не было в душе ни «прости», ни «виновата». Её действия были подобны дождю или ветру — они просто случались. Она не умела чувствовать вину. Не умела давать клятвы, ибо не признавала над собой никаких законов, кроме своих собственных. Она стояла по пояс в ледяной воде, её растрёпанные волосы слиплись, а бледное лицо было искажено не раскаянием, а чистейшей, животной яростью попавшего в капкан зверя. Она рычала на них, скалила зубы, её глаза горели жёлтым огнём. — Я ничего вам не должна, дурни! — выкрикивала она, и её голос, отражаясь от стен, звучал хрипло и гулко. — Вы сами виноваты, что такие скучные и жирные! Она не просила пощады. Она не могла. Это было бы против её природы. Она могла только злиться, брыкаться и ждать, что же они сделают дальше. И в её взгляде, полном ненависти и отчаяния, не было ни капли того смирения, которого они так жаждали. Они поймали её тело, но не душу. И это сводило их с ума. Солнце клонилось к западу, а вместе с ним уходило и скудное тепло. В глубокой тени колодца стало по-настоящему холодно. Лёгкая дрожь, пробежавшая по телу Пауэр в первые минуты, сменилась глубокой, неконтролируемой дрожью, которая сводила мышцы и стучала зубами. Её бледная кожа стала синюшной, губы посинели. Она перестала рычать и кричать, вся её энергия уходила на то, чтобы просто не замёрзнуть. Она прижалась к скользкой стене, пытаясь найти хоть каплю тепла, и лишь изредка поднимала взгляд на круг света над головой, полный враждебных силуэтов. Хоббиты, видя её состояние, чувствовали мрачное удовлетворение. «Пусть помёрзнет, одумается», — говорили они. Но одно лицо в толпе не выражало ничего, кроме нарастающей паники. Фортинас. Он видел, как её плечи судорожно вздрагивают, как её пальцы побелели, вцепившись в камень. Он слышал этот тихий, жалобный стук зубов, долетавший снизу. И каждый этот звук отзывался в нём острой физической болью. Они могли ждать. Они могли стоять там до утра, укутавшись в тёплые плащи. А она… она замёрзнет насмерть. Она, вся из огня и движения, умрёт от холода в этой сырой яме. — Она же… она замёрзнет, — тихо, но твёрдо сказал он, обращаясь к Лобо и другим. — Так ей и надо! — отрезал Лобо. — Может, холод прочистит ей голову! — Она не прочистится! — почти крикнул Фортинас, его собственный голос дрожал. — Она не умеет! Она просто… замёрзнет! Он смотрел вниз, на её съёжившуюся фигурку, и вспоминал её смех, её горящие глаза, то, как она ела его пироги на его же кровати. Этот хаос, эта дикая, неукротимая жизнь должны были вот-вот погаснуть. И из-за чего? Из-за пирогов? Из-за перепутанных номеров? В его голове пронеслись все их ночные разговоры, её вопросы о Шире, её невиданная никем раньше уязвимость, когда она делилась тем, что не помнит своего рождения. Это была не просто вредина. Это была одинокая, заблудшая душа. И они собирались уничтожить её за то, что она не умела быть такой, как они. Его волнение становилось всё очевиднее. Он метался по краю колодца, не в силах смотреть вниз и не в силах отвести взгляд. — Мы не можем… мы же не убийцы, — пробормотал он, и в его словах была отчаянная мольба. Но суровые лица хоббитов говорили ему, что, возможно, он ошибался. Возможно, ради своего спокойствия они были готовы на всё. Отчаянный, срывающийся крик Фортинаса прорезал вечерний воздух, заставив замолчать даже самых яростных крикунов. — Остановитесь! — закричал он, и в его голосе была неподдельная боль. — Остановитесь и посмотрите на себя! Мы — хоббиты! Мы выращиваем тыквы и пьём эль! Мы не… мы не убийцы! Он обвёл взглядом круг окаменевших лиц, его палец трясся, указывая в тёмную глубину колодца. — Что мы сделаем? Будем стоять и смотреть, как она замёрзнет? Будем слушать, как у неё стучат зубы, пока они не замолкнут навсегда? И что потом? Станем рассказывать детям сказки о том, как мы уморили голодную девчонку в колодце, потому что она украла наши пироги?! Его слова, грубые и неприкрытые, обрушились на них всей своей ужасающей простотой. Они не были воинами, вершащими правосудие. Они были фермерами, садоводами, пивоварами. Их самым страшным оружием всегда были метла да горсть земли. — И кем мы станем после этого? — голос Фортинаса дрогнул. — Неужели наше спокойствие стоит её жизни? Воцарилась тяжёлая, давящая тишина. Гнев и торжество начали таять, уступая место чему-то старому и забытому — их собственной, хоббичьей совести. Они смотрели друг на друга, и им становилось стыдно. Стыдно за своё злорадство. Стыдно за то, что они, правда, готовы были стать палачами. Лобо Саквиль-Бэггинс откашлялся и отвёл взгляд. Миссис Длиннохолм вспомнила, как сама в молодости была озорной, и губы её задрожали. Даже самые суровые из Брендибаков переминались с ноги на ногу, глядя в землю. Образ самих себя, стоящих над умирающим от холода ребёнком — пусть и самым ужасным ребёнком в истории — был настолько чудовищным, что он переломил ход их мыслей. Они были хоббитами. А хоббиты не делают такого. Просто не делают. Возмущённый ропот сменился смущённым бормотанием. Кто-то первым не выдержал и отошёл от края колодца. Потом другой. Их решимость растаяла, как утренний туман, смытая простой, человеческой — или, точнее, хоббичьей — жалостью. Они не могли этого сделать. И Фортинас, этот тихий, странный Тук, оказался единственным, у кого хватило духа сказать это вслух. Когда верёвка с петлёй опустилась в колодец, Пауэр уже не было дела до гордости. Инстинкт выживания заставил её судорожно вцепиться в неё дрожащими, посиневшими пальцами. Хоббиты, молча и согласованно, вытянули её наверх, как промокшего, жалкого котёнка. Она рухнула на траву, не в силах даже стоять. Вся её дикая бравада испарилась, уступив место чистейшему, животному страху и истощению. Она дрожала как осиновый лист, мелкой, неконтролируемой дрожью, которая била её о землю. Слёзы, которых никто и никогда не видел, текли у неё по лицу, смешиваясь с грязной колодезной водой, и она всхлипывала, свернувшись в тугой, защитный калачик, пытаясь стать как можно меньше. И в этот момент хоббиты увидели. Увидели не воровку, не исчадие ада, не персонифицированный хаос. Они увидели худенькую, замёрзшую, перепуганную до полусмерти девчонку. Ребёнка. Их гнев, их обиды, их жажда мести — всё это разом улетучилось, смытое волной такого всепоглощающего стыда, что у некоторых на глаза навернулись слёзы. Они, почтенные отцы и матери семейств, чуть не убили ребёнка. Из-за пирогов и перепутанных табличек. Лобо Саквиль-Бэггинс первый отвернулся, его пухлое лицо исказилось от гримасы стыда. Миссис Длиннохолм, не говоря ни слова, сняла с себя тёплый шерстяной платок и накинула его на дрожащие плечи Пауэр. Больше никто не требовал клятв и покаяний. Не было в этом нужды. Молча, потупясь, они разошлись по своим домам, унося с собой тяжёлое, горькое осознание собственной жестокости. Они выиграли. Поймали её. И это чувство победы было самым отвратительным, что они когда-либо испытывали. На земле осталась лежать лишь съёжившаяся фигурка, закутанная в чужой платок, и Фортинас, который, наконец, опустился рядом на колени, не в силах сдержать слёз облегчения и жалости. Война закончилась. Не потому, что хаос был побеждён. А потому, что они, наконец, увидели в нём что-то человеческое. Тишина, наступившая в Шире на следующий день, была иной. Не мирной, а пристыженной и настороженной. Хоббиты выполняли свою работу, но делали это молча, избегая встретиться взглядами. Воспоминание о том, как они стояли над колодцем, а снизу доносился жалобный стук зубов, витало в воздухе, как тяжёлое облако. Пауэр исчезла. Не в своём обычном стиле — не с хохотом и украденным пирогом, а бесшумно, подобно растаявшей тени. Никто не видел, куда она ушла. Фортинас, обойдя все свои тайные укрытия — чердак сарая, дупло в старом дубе, — нигде не нашёл и намёка на неё. Беспокойство съедало его изнутри. Но дня через три, ранним утром, миссис Длиннохолм с изумлением обнаружила на своём пороге аккуратно сложенный и выстиранный шерстяной платок. Он был чистым, хоть и немного потрёпанным. Рядом лежала горсть диких ягод, собранных, судя по росе, совсем недавно. Никаких записок. Никаких насмешек. Просто платок и ягоды. Этот немой, неуклюжий жест «спасибо» поразил хоббитов куда сильнее, чем любая новая выходка. Они перешёптывались, глядя на ягоды, как на диковинный артефакт. А потом начались странности нового рода. Однажды семья Коттонов обнаружила, что их разболтавшаяся калитка, которую все обещали починить «когда-нибудь», вдруг прочно держалась на новых, грубо выструганных деревянных петлях. Работа была сделана неискусно, но на совесть. Другой раз кто-то ночью подоил козу старика Хэмфаста, который прихворнул и не мог сделать это сам. Полное ведро молока стояло у его двери. Шир замер в недоумении. Это была не Пауэр, которую они знали. Это был кто-то другой. Тихий, неуловимый и… полезный. Фортинас догадывался. Он видел в сумерках знакомый силуэт, скользящий по крышам, но теперь в её движениях не было вызывающей бравады, а лишь сосредоточенная целесообразность. Она не воровала еду. Однажды утром он нашёл на своём подоконнике свежепойманную форель — молчаливая плата за ночлег и пироги. Он попытался поговорить с ней, застав её у своего забора. — Ты… ты можешь приходить. Просто так. Не надо… этого всего, — неуверенно сказал он, имея в виду рыбу и починку калиток. Она посмотрела на него своими дикими кошачьими глазами, в которых теперь плескалась не только дерзость, но и тень той недавней слабости, что она так ненавидела. — Не надо вам меня, — буркнула она, отводя взгляд. — Я просто… возвращаю долг. И исчезла. Шир постепенно привыкал к новому статус-кво. Их личный хаос научился говорить на их языке — языке простых дел и молчаливых жестов. Это было странно, непривычно, но уже не страшно. И однажды вечером в «Зелёном Драконе» Лобо Саквиль-Бэггинс, хмурясь, произнёс вслух то, о чём все думали: — А знаете… с тех пор, как эта чертовка перестала пакостить, у нас тут как-то… скучновато стало. И по залу пробежал сдержанный, одобрительный смешок. Война закончилась. Начиналось что-то новое. Возможно, даже нечто большее, чем просто мир. Время в Шире текло своим чередом, медленно и сладко, как густой мёд. Следы Пауэр, сначала частые и заметные — починенные заборы, пойманная рыба на порогах, исчезнувшие кроты с огорода миссис Длиннохолм — стали появляться всё реже. А потом и вовсе сошли на нет. Сначала её отсутствие было ощутимо. Фортинас по привычке оставлял на подоконнике лишнюю тарелку, но она оставалась нетронутой. Хоббиты, идя по своим делам, невольно поглядывали на крыши, ожидая увидеть знакомый худой силуэт, но видели лишь голубое небо. Прошла неделя. Месяц. Сезон сменился. Она не вернулась. Не с грохотом и хохотом, не с молчаливой помощью. Она просто исчезла, как утренний туман, растворяясь в лучах восходящего солнца. Шир потихоньку возвращался к своей прежней, размеренной жизни. Пироги спокойно остывали на подоконниках. Тапочки стояли на своих местах. Никто не проверял, не прибиты ли они к полу. Но что-то изменилось безвозвратно. В их устоявшемся мире осталась лёгкая, почти невидимая трещинка — воспоминание о хаосе, который на время стал его частью. Иногда, когда ветер особенно сильно выл в трубах, старые хоббиты говорили молодым: — Слышишь? Это она. Пауэр. Смеётся где-то там. А Фортинас Тук, повзрослевший и более спокойный, иногда выходил вечером на порог и смотрел на холмы, уходящие в сторону Дикого Края. Он не грустил. Он просто знал, что где-то там, в огромном и диком мире, бежит по лесу худая фигурка с растрёпанными волосами и янтарными глазами. И, возможно, крадёт пироги у какого-нибудь ничего не подозревающего дракона. Или просто бежит, чувствуя ветер в лицо. Она пришла в их жизнь быстро и резко, перевернула всё с ног на голову и ушла, оставив после себя не разрушения, а странную, тихую пустоту и понимание, что даже в самом упорядоченном мире есть место для дикого ветра. И что этот ветер, каким бы разрушительным он ни был, однажды может стать… почти своим. Почти.