Западня (Чон Чонгук) (18+)

— Странно, — говоришь ты, хмурясь. — Я не помню, чтобы на моём курсе был Чонгук. И если бы мы учились в одном колледже, я бы точно знала тебя. Вообще-то из своей школы ты слышала только об одном человеке. Чимин однажды рассказывал о ком-то умном, дерзком и почти агрессивном — но это, разумеется, не про него. Чонгук, стоящий сейчас перед тобой, выглядит так, словно вот-вот смущённо кашлянет и извинится за само своё существование. С ним легко. Ты чувствуешь это сразу. Наверное, именно поэтому ты здесь. — Я на год младше, — объясняет он, и его щёки темнеют от румянца. Он дёргает замок, потом сдаётся и толкает дверь плечом. Та распахивается с жалобным скрипом — одна из петель явно давно просится на покой. Квартира ничем не поражает. Узкий коридор, тусклый свет, скрипучий деревянный пол. Всё выглядит ровно так, как ты и ожидала от жилища человека, связанного с чем-то вроде спорта, бокса… или чем бы он там ни занимался. Ты слишком пьяна, чтобы вспомнить, как именно он представился. Из всей вечеринки в памяти осталась только пролитая на его рубашку рюмка водки и внезапное, почти божественное откровение в виде пресса — словно выигрышный лотерейный билет, который и привёл тебя сюда. В квартиру почти незнакомого человека. Делать сомнительные жизненные выборы. С едва заметным засосом на шее и горстью бесплатных презервативов из медицинского центра в кармане. Саморазрушительно? Да. Типично для тебя? Нет. А волнует ли это тебя сейчас, когда ты совершенно пьяна? Вряд ли. Здесь пахнет грязными носками, стиральным порошком и в вас двоих бутылок пива на семь больше, чем следовало бы. Это лишь укрепляет мысль, что Чонгук — не самый умный парень в мире. Но это нормально. Ты ведь и не учиться сюда пришла. — Тогда откуда ты меня знаешь? — спрашиваешь ты, следуя за ним в спальню. — Ты что, следил за мной? Чонгук небрежно плюхается на кровать, словно вы собираетесь обсудить погоду. — Эй, — говорит он и бросает кожаную куртку через всю комнату. Затем — почти не задумываясь — стягивает с себя всё ещё влажную белую футболку. И тебе вдруг становится очень трудно сосредоточиться на разговоре, потому что, чёрт возьми, он непроизвольно напрягает пресс, и это, возможно, самое горячее, что ты когда-либо видела. Если не считать татуировок на руках, о которых он, по какой-то причине, даже не счёл нужным упомянуть. — Все знали президента студсовета, произносящего прощальную речь, — продолжает он как ни в чём не бывало. — К тому же твоё лицо висело на плакате в кабинете директора. — Ясно, — фыркаешь ты. — Значит, ты там бывал часто. — Полагаю, чаще, чем хотелось бы моей маме, — ухмыляется Чонгук, настоящий идиот, и притягивает тебя к себе, слегка обхватив рукой за запястье. Ты уже видишь, как из-под его джинсов выпирает полувставший член, и, наверное, стоило бы сопротивляться, но, черт возьми, у этого придурка член как у жеребца, и, конечно, ты уже пьяна в стельку после восьми стопок водки, но не настолько, чтобы сказать «нет». — Неужели никто не научил тебя уму-разуму, — говоришь ты, закидывая ногу ему на бедро и оседлав его, а затем толкаешь обратно на кровать. Трудно понять, какое именно выражение лица у Чонгука, его лицо скрыто в тени, но ты можешь предположить. Таких, как он, легко раскусить: от головы до штанов — прямая линия. Ты можешь соблазнить его за секунду. И именно это ты и делаешь. Как только ты прижимаешься задницей к его члену, Чонгук начинает лапать тебя, на его хмуром лице читается желание, и он невнятно бормочет: — Нет, но ты всегда можешь проявить инициативу. Потому что ты можешь это сделать, и потому что ты на самом деле немного стервозная, ты шлепаешь его по руке. Его лицо тут же становится непроницаемым, когда ты сухим, резким тоном, который оттачивала месяцами, говоришь: — Подожди. Во-первых, я сверху. Чонгук под тобой тяжело сглатывает и кивает, обхватив руками твои бедра. И тут ты понимаешь, какие у него большие руки… Ну, нет, ты уже замечала это раньше, на вечеринке, когда он целовал тебя в губы, но сейчас он обхватил всю твою ногу ладонью, и, черт возьми, ты никак не можешь собраться с мыслями. Ты откашливаешься и снова обращаешь на него внимание: — И ещё, ты не кончишь, пока я не кончу. Сомнительно, что Чонгук вообще понял, что ты сказала, учитывая, что все это время он терся об тебя, чтобы возбудиться. «С ним так легко», — думаешь ты. С тупыми парнями всегда легко. Так что, конечно, ты, которая, надо признать, развлекаешься по полной, издеваясь над ним, должна убедиться, что он тебя услышал: — Ты меня слышал? — Я не кончу, пока ты не кончишь, конечно, нет, — повторяет Чонгук, послушный и покладистый, беспомощно постанывая, пока ты ласкаешь его член. Ты уже собираешься поцеловать его из жалости, но вдруг он обхватывает тебя рукой за шею сзади. Ты замираешь. В следующее мгновение он прижимает тебя к себе. Так близко, что ты чувствуешь его дыхание на своей нижней губе, а потом еще ближе. Его губы скользят по твоим — это не поцелуй, а медленное, тягучее прикосновение. Ты такого не ожидала, совсем не ожидала. Не от какого-то парня, который даже нормально поцеловать не может. Но это неплохо. Тебе нравится, как возбужденно выглядит Чонгук, как в нем бурлит энергия от того, что ты его так заводишь, как его глаза стекленеют от возбуждения. Но прежде чем ты успеваешь что-то сказать, он обнимает тебя за талию и… — Какого хрена? — вскрикиваешь ты на два тона выше, когда Чонгук бросает тебя на спину с такой силой, что перед глазами у тебя все плывет. — Прости, — говорит он безжизненным голосом. Но в его словах нет раскаяния. Он смущенно добавляет: — Я никогда раньше такого не делал. — Тогда, может, и не стоило… — начинаешь говорить ты, но Чонгук уже наваливается на тебя, и ты забываешь, что хотела сказать. К тому же, учитывая, как он смотрит на твои губы, словно готов прижаться к ним своим, пока у кого-то из вас не останутся синяки… наверное, то, что ты хотела сказать, было не так уж важно. Ты стягиваешь с себя футболку и уже собираешься сбросить ее с кровати, но он перехватывает твою руку. — Что? — спрашиваешь ты. — У меня есть идея, — говорит он, а затем одной рукой — одной большой, покрытой татуировками, удивительно жилистой рукой — обхватывает твои запястья и оборачивает их футболкой, а потом делает то же самое с другой рукой. Ты смотришь на него, не выказывая ни малейшего интереса. — Это так банально, — решаешь ты, не сдерживая осуждения. — Скучно. Невероятно скучно. Чонгук выглядит расстроенным. — Не весело? — Нет, совсем не весело, — подтверждаешь ты. Он на секунду откидывается назад, размышляя. Затем стягивает с себя ремень и заменяет им футболку. Движения его подозрительно отточены. — А теперь? — То, что это кожа, еще не значит, что это извращение, — говоришь ты, собираясь вздохнуть, но он запихивает футболку тебе в рот. Футболку. Скомканную, прямо в рот, сухую и слишком большую. Ты давишься, не в силах издать ни звука от шока. Не говоря ни слова, Чонгук хватает тебя за плечо и, черт возьми, ты же тренируешься, да? Так что нет, ты не слабачка, но у Чонгука сверхчеловеческая сила кентавра, и он переворачивает тебя на четвереньки, как игрушку. Очевидно, что тебе это не по душе. В жизни у тебя есть только один личный кодекс поведения: никогда не прогибаться ни перед кем — ни перед судьбой, ни перед богом, ни перед каким-нибудь придурком, который тебя одолел. Но как бы ты ни сопротивлялась, Чонгук обращается с тобой как с куском мяса, и твой кодекс быстро превращается в мягкое, ненавязчивое напоминание. Когда ты наконец вытаскиваешь футболку изо рта, крича: «Какого хрена…», он оказывается настолько силен, что просто развязывает тебе руки и снова связывает, на этот раз за спиной. Затем, возможно, потому что ты слишком громко кричишь, он снова засовывает футболку тебе в рот. И конечно же, именно в этот момент он не упускает возможности демократично спросить: — Так не так банально? И тебе ничего не остается, кроме как извиваться в ответ, особенно когда Чонгук начинает приподнимать твою задницу, пока ты не оказываешься полностью раскрытой, с широко раздвинутыми ягодицами. Ты никогда не была стеснительной, но почему-то в этой позе, под его пристальным взглядом, твое лицо буквально пылает. — Я не очень хорошо разбираюсь в приглушенных звуках, но… — протягивает Чонгук, и ты чувствуешь, как он приподнимается над кроватью. Позади тебя раздается звук открывающегося ящика. Он открывает какую-то бутылку. Он продолжает разговор сам с собой. — Ты такая горячая. Смазка ощущается так, как, по твоим представлениям, ощущается холодная влажная аккумуляторная кислота, и ты, честно говоря, не можешь сдержать дрожь, когда он вводит в тебя палец. — Ну как? — спрашивает Чонгук, водя пальцем по твоим стенкам, раскрывая тебя. Его большой палец касается клитора, маленького и нежного. Ты не отвечаешь. Ты не можешь. Ты никогда в жизни не теряла дар речи, но сейчас, кажется, именно это и происходит. Ты правда не знаешь, что и думать. Ты поворачиваешься, чтобы взглянуть на него, и твой взгляд падает на гравировку на изголовье кровати. Чон Чонгук. Ты моргаешь, пытаясь не обращать внимания на то, как он умудрился превратить твой клитор в этот невыносимо чувствительный клубок нервов. Чон Чонгук, ты уже видела это имя раньше. Конечно, именно в этот момент ты вспоминаешь имя, которое упомянул Чимин, когда рассказывал о ещё одном парне из вашего колледжа. Какой-то гений прогулял целый семестр по квантовой физике, потому что был занят записью микстейпов. Какой-то гений, который всё равно сдал экзамен. Это был Чон Чонгук. Чон Чонгук. И ты думаешь, глядя на гравировку на каркасе кровати, что чувствуешь себя в десять раз трезвее, чем до этого. — Стой, — вскрикиваешь ты, но в этот момент Чонгук уже входит в тебя без всякого предупреждения, раздвинув твои ноги так, что ты не можешь пошевелиться, и, черт возьми, у него член как у кентавра, а сам он — тупой кентавр. Он невероятно толстый и твердый, и ты, честно говоря, не можешь притворяться, что это не так. — Эй, тебе больно? — спрашивает он, хватая тебя за задницу и наклоняясь, чтобы чмокнуть в плечо. Его голос звучит прямо у твоего уха — низкий, сдержанный и опасный. — Да, черт возьми, конечно, мне больно, придурок, — рычишь ты, задыхаясь, отчасти от боли, но в основном от унижения. Ты на грани срыва. Ты правда на грани срыва. Он на секунду замирает, словно обдумывая, что делать дальше. А дальше Чонгук трахает тебя именно там, где больнее всего, быстро, резко и безжалостно, пока ты не превращаешься в бесформенную лужу из слез, слюны и пота и не перестаешь понимать, где верх, а где низ. Больно ли тебе? Да, черт возьми, еще как, и с каждым стоном все сильнее, потому что, черт возьми, он с каждым разом входит все глубже, садист хренов. Приятно ли тебе? Нет, ни в ко… — ЧТО ТЫ? — кричишь ты, как только Чонгук накрывает рукой твой клитор, потому что в следующую секунду ты кончаешь прямо на его руку, ругаясь как сапожник и падая на колени. Хорошо. Ладно, это было приятно. Даже больше, чем просто приятно. Но это не значит, что тебе будет хоть сколько-нибудь приятно, когда Чонгук развяжет ремень и поможет тебе перевернуться на спину. Во-первых, у тебя болят запястья. А во-вторых… — Ого, как быстро? Ты такая чувствительная, да? — ухмыляется Чонгук, его глаза сужаются, превращаясь в узкие щёлочки, и он с раздражающе нежной нежностью целует тебя в ключицу. Затем в грудь. Затем он проводит кончиком языка по твоему соску и спрашивает: — Как ты собиралась на мне скакать, если ты вот такая? А во-вторых, он придурок. — Я тебя придушу, — вяло ругаешься ты. Чонгук просто водит языком по твоему соску и бормочет, касаясь твоей кожи: — Я бы не отказался. Ты утыкаешься лицом в подушку и бормочешь что-то вроде «заткнись уже», но это звучит не так убедительно, как должно было бы. Не тогда, когда твоя вагина предательски сжимается и истекает влагой, стекающей по бёдрам. Не тогда, когда всё твоё тело вздрагивает, когда Чонгук начинает покрывать поцелуями твой живот. И уж точно не тогда, когда Чонгук облизывает твои бёдра, поднимаясь всё выше, раздвигая тебя пальцами, проглатывая всё до последней капли и слизывая её с пальцев. Да, он придурок. Он наблюдает за тем, как гнев бессильно угасает в твоём хмуром взгляде, и, кажется, не может сдержать улыбку. — Полагаю, мне придётся проверить самому, — говорит Чонгук и, широко раздвинув ноги, обхватывает губами все твоё влагалище, прокладывая языком широкую дорожку до самого клитора. Он почти целомудренно целует клитор, а потом опускается ниже и начинает посасывать его, впиваясь в набухший пучок оголенных нервов, пока тот не становится достаточно большим, чтобы он мог его прикусить. Чонгуку достаточно добавить всего один палец, чтобы ты сдалась. — Ладно, — выдыхаешь ты, голос срывается, и все слова звучат жалко и невнятно, — хорошо. Я чувствительная. Чертовски чувствительная. И прости меня… — Чонгук облизывает толстый горячий след, ведущий к твоему входу, и врывается в тебя языком, — Блять, Чонгук, — а потом зажимает твой клитор между пальцами, — Прости, что наговорила всякого. Чонгук на секунду отстраняется, его рот влажен, а в глазах мелькает озорной огонек, когда он говорит: — Ты ведь ни капли не сожалеешь, да? — Я сожалею, что ты оказался таким мудаком, — отвечаешь ты, — придурок. — А я сожалею, что ты собираешься стать шлюхой этого придурка, — говорит Чонгук, хватая тебя за лодыжки. И не успеваешь ты и слова сказать, как он уже снова раздвигает твои ноги. И Чонгук — а почему бы и нет? — просто врывается в тебя, трахая, как долбаная машина. В этом есть много невыносимых моментов, в том числе то, как он жадно мнет твои сиськи, как он не сводит с тебя глаз, словно бросая тебе вызов отвести взгляд, но хуже всего то, как он тебя располагает. Каждый раз, когда он входит в тебя, он попадает прямо туда, где ты извиваешься, и, потому что ты готова умереть, тебе остается только стиснуть зубы и притвориться, что ты ничего не чувствуешь. Ничегошеньки. Поначалу тебе еще удается сохранять видимость самообладания, потому что да, ты сжимаешь простыни в кулаках, сдерживаешь стоны, но ты справишься. Ты у нас молодец. Но потом до тебя доходит, что Чонгук не кончит. На самом деле он и не собирается кончать в ближайшее время. Единственное, что будет происходить в течение следующего часа или около того, — это то, что Чонгук будет трахать тебя до потери пульса. И ты перестаешь притворяться, что сохраняешь самообладание. И умоляешь. — Послушай, ты можешь остановиться, — говоришь ты, глядя в потолок. — Если хочешь. Но от этого становится только хуже: Чонгук, этот садист, входит в тебя еще глубже и жестче. В этот момент ты можешь думать только о Чонгуке — о том, как он нависает над тобой, окружает тебя, проникает в тебя, разрывая на части, о его горящем взгляде, обжигающем твою кожу, и ты не можешь пошевелиться. Ты не можешь пошевелиться. Ты едва можешь дышать. Все, что ты можешь, — это лежать и терпеть, и бесконтрольно стонать каждый раз, когда Чонгук входит в тебя до упора. — Нет, — говорит Чонгук с легкой пассивной агрессией, — так было бы неинтересно, — но ты не упускаешь из виду его голодный взгляд. Он возбужден… Он реально возбуждается, глядя, как ты превращаешься в бесформенную массу. — Нет, — пытаешься ты снова, потому что уже не можешь сдерживаться. У тебя кружится голова, ты в бреду, а возбуждение, которое ты испытывала полчаса назад, уже прошло. — Нет, пожалуйста, хватит, я больше не могу. — Можешь, — с полной уверенностью в голосе уверяет Чонгук. Он наклоняется, и это кажется невозможным, но каким-то образом он сгибает твои ноги в коленях так, что они достают до ушей, а твоя задница оказывается полностью открыта, так что каждый раз, когда он входит в тебя, ты скулишь, стонешь, плачешь и кричишь, потому что просто не можешь больше этого выносить. — Помнишь, — невинным голосом спрашивает Чонгук, — Что ты должна кончить первой? Правило второе? Верно? Ты киваешь, злясь и ненавидя себя. — Ну же, давай, — говорит он с кривой ухмылкой. Когда ты пытаешься прикоснуться к себе, Чонгук прижимает обе твои руки к кровати. — Нет, детка, тебе хватит моего члена. — Пожалуйста, прикоснись ко мне, дай мне кончить, я хочу кончить, — говоришь ты или, по крайней мере, тебе кажется, что ты говоришь, потому что на самом деле ты себя не слышишь. Комната наполнена белым шумом, непристойным хлюпаньем его члена, от которого тебя разрывает на части, шлепками его яиц о твою промежность, стуком ножек кровати по полу и хриплым дыханием. Чонгук продолжает вдалбливаться в тебя, безжалостно и методично, трахая тебя все глубже и глубже. Постепенно это начинает накапливаться. Сначала понемногу. А потом взрывной волной. — Черт, я сейчас… — начинаешь ты почти криком, но не можешь придумать, что сказать дальше, вообще ни о чем не можешь думать. Перед глазами все плывет, внутри тебя нарастает дрожь, которая опасно расползается по ногам, пальцы на ногах поджимаются, что-то вот-вот вырвется наружу. — Тогда кончи, — говорит Чонгук, глядя тебе в глаза, — кончи для меня, детка, — и входит в тебя именно в тот момент, когда ты сжимаешь зубы. Ты ахаешь, потому что это чертовски грубо… А он снова входит в тебя, рыча: — Да, детка, вот так, — и выбивает из твоей головы все мысли. Ты бесшумно кончаешь, содрогаясь всем телом, не в силах совладать с дрожью, и твои стенки снова и снова сжимаются вокруг его члена, так сильно, что Чонгук не может сдержать этот гортанный, развратный стон. И, черт возьми, это самое горячее, что ты когда-либо слышала… — Ну что, — говорит Чонгук, вынимая член так быстро, что ты чувствуешь, как у тебя отвисает челюсть, — теперь мы раскаиваемся? И ты, потому что ты чертова идиотка, собираешь все силы, чтобы сказать: — Да пошел ты. Чонгук смеется. В его голосе слышится гордость, когда он отвечает: — Вот моя девочка. Он вводит сначала один, а потом два пальца в твою мокрую, скользкую вагину, поглаживая именно там, где, как он выяснил, ты наиболее чувствительна. Все твое тело вздрагивает, как оголенный провод, но Чонгук не дает тебе ни секунды передышки, прежде чем войти в тебя своим огромным членом. Одного его давления достаточно, чтобы ты тут же кончила, упала на колени, скрючилась, кричала и рыдала от перевозбуждения. Чонгук просто посмеивается, глядя на то, как ты извиваешься. — Видишь, ты создана для меня, — говорит он низким голосом, с непроницаемым лицом, на котором читается желание. Ты замечаешь, что он уже не такой собранный, как обычно. Он тоже на взводе, челюсть отвисла, дыхание тяжелое и прерывистое, как будто это ты довела его до такого состояния. А потом Чонгук целует тебя. Если бы ты не была на грани, то, наверное, раньше заметила бы, что его толчки участились и утратили свой размеренный ритм. Но ты уже кончаешь, и ты уже ничего не чувствуешь, когда Чонгук изливается в тебя, содрогаясь от оргазма. Ты правда не помнишь, что было потом. И это нормально — того, что было до, вполне достаточно, чтобы тянуть за собой шлейфом всю оставшуюся жизнь. Когда ты просыпаешься снова, простыни холодные и липкие, а вокруг твоей талии обвиваются тёплые руки. Он рядом. Его дыхание тяжёлое, храп глухо отдаётся в твою подушку, будто далёкий гром. В тусклом свете уличного фонаря Чонгук выглядит почти безобидным. Почти как мальчик. Хотя ты знаешь — он вовсе не такой. Ты перебираешь варианты. Можно уйти. Тихо, аккуратно, а потом долго и основательно ненавидеть себя в одиночестве. А можно остаться и дождаться объяснений — если они вообще последуют. Но, разумеется, ты не идиотка, поэтому начинаешь медленно, почти незаметно продвигаться к краю кровати, стараясь не потревожить его сон. Сказать по правде, есть люди, которых ты не хочешь видеть больше никогда. Ты не успеваешь отодвинуться и на пару сантиметров, как рука, обвивавшая твою талию, сжимается и тянет тебя назад. В следующую секунду ты уже прижата к его груди — горячей, твёрдой, как стена из кирпича. Несколько долгих секунд ничего не происходит. Может быть, — ты молишься. — Может быть, он всё ещё спит. Ты осторожно пытаешься отстраниться. Ничего. Ты выдыхаешь — медленно, бесшумно, будто от этого зависит твоя свобода. И ровно в тот момент, когда ты решаешься попробовать снова, у твоего уха раздаётся его голос — низкий, хрипловатый, слишком собранный для человека, который должен был бы спать. — Итак, — произносит Чонгук, касаясь губами твоей кожи, и это прикосновение действует, как заклинание, — раз уж мы закончили с твоими правилами… может, попробуем мои?