Глава 6

Останкова Оксана сидела за обеденным столом и качала головой. — Ей всего семь лет. Нельзя верить тому, что она говорит. Она постоянно врет мне. — И все равно мы бы хотели поговорить с ней, — сказала Павлова. — С вашего разрешения, разумеется. — Поговорить о чем? — О том, что она делала на чердаке. — Она что-то сломала, так ведь? — Оксана нервно покосилась на мать Марию Клементьеву, которая и вызвала ее с кухни. — Она будет наказана, мать-настоятельница. Я стараюсь не выпускать ее из поля зрения, но она все время озорничает исподтишка. И никогда не знаешь, что у нее на уме… Клементьева положила руку на плечо Останковой. — Пожалуйста, позвольте следователю побеседовать с ней. Женщина заколебалась. Вечерняя уборка на кухне оставила на ее фартуке пятна жира и томатного соуса; пряди тусклых волос, выбившиеся из прически, падали на потное лицо. Это было неухоженное, измученное лицо, которое никогда не было красивым, и каждый прожитый день отпечатывался на нем новыми горькими складками. Сейчас, когда все ждали от нее решения, Оксана чувствовала себя хозяйкой положения и, похоже, наслаждалась своей властью. Ей хотелось растянуть это удовольствие, в то время как Павлова и Нарочинская сгорали от нетерпения. — Чего вы боитесь, Оксана Сергеевна? — тихо спросила Марина. Оксана в штыки встретила ее вопрос: — Я ничего не боюсь. — Тогда почему вы не хотите, чтобы мы поговорили с вашей дочерью? — Потому что ее словам нельзя доверять. — Да, мы понимаем, что ей всего лишь семь… — Она врушка. — Слова прозвучали резко и отрывисто, словно удар хлыста. Лицо Оксаны, и без того некрасивое, исказилось уродливой гримасой. — Она обманывает по любому поводу. Даже по всяким глупостям. Нельзя верить ничему из того, что она говорит. Марина взглянула на настоятельницу, которая удивленно покачала головой. — Девочка всегда такая тихая и скромная, — сказала Клементьева. — Поэтому мы и разрешили Оксане приводить ее с собой на время работы. — Я не могу позволить себе содержать няню, — перебила ее Останкова. — Я вообще ничего не могу себе позволить. И у меня есть единственная возможность работать, если после школы она находится здесь. — Она просто ждет, пока вы управитесь с делами? — уточнила Нарочинская. — А что еще мне с ней делать? Я должна работать, понимаете? Моего мужа никто держать бесплатно не будет. В наши дни даже умереть нельзя, если у тебя нет денег. — Простите? — Мой муж пациент хосписа. Одному Богу известно, как долго он там пробудет. — Оксана метнула ядовитый взгляд в сторону настоятельницы. — Я работаю здесь по соглашению с хосписом. Соглашение не из приятных, подумала Марина. Оксане с виду не было еще и сорока, но ей, похоже, казалось, что жизнь уже кончена. Она была скована обязательствами — и по отношению к дочери, которая явно не вызывала у нее теплых чувств, и к мужу, который слишком долго умирал. Для Остановкой этот монастырь был не святой обителью, а тюрьмой. — А почему ваш муж в хосписе? — осторожно поинтересовалась Марина. — Я же сказала вам. Он умирает. — От чего? — Болезнь Лу Герига, АЛС. — Оксана произнесла это безучастным тоном, но Нарочинская хорошо знала страшный диагноз, скрывающийся под этой аббревиатурой. Еще студенткой ей приходилось осматривать пациента с амиотрофическим латеральным склерозом. Находясь в полном сознании, он был способен ощущать боль, но не мог шевельнуться, поскольку мышцы атрофировались, превратив человека в сгусток мозга, зажатый в бесполезном теле. Осматривая его сердце и легкие, пальпируя живот, она чувствовала на себе его взгляд и старательно избегала его, зная, сколько отчаяния увидит в этих глазах. Покидая больничную палату, она испытывала облегчение с оттенком вины — но лишь с оттенком. Его трагедия ее не касалась. Она была просто студенткой, на мгновение заскочившей в его жизнь и вовсе не обязана была делить с ним тяжкую ношу его несчастья. Она была свободна и могла уйти, что она и сделала. А вот Останкова не могла. И крест, который несла она, избороздил морщинами ее усталое лицо, выбелил волосы преждевременной сединой. — По крайней мере я вас предупредила, — произнесла она. — Девочке доверять нельзя. Она любит рассказывать небылицы. Впрочем, иногда довольно забавные. — Мы понимаем, — сказала Марина. — Детям это свойственно. — Если вы будете говорить с ней, я должна быть рядом. Проследить, чтобы она вела себя как следует. — Конечно. Это ваше право как матери. Наконец Оксана встала. — Неля прячется на кухне. Пойду приведу ее. Прошло несколько минут, прежде чем Оксана появилась вновь, волоча за руку темноволосую девочку. Было совершенно ясно, что Нелли не хотела выходить из своего укрытия и сопротивлялась, как могла, упираясь каждой клеточкой своего маленького тельца. В конце концов Оксана просто подхватила дочку под мышку и усадила на стул — но не по-матерински нежно, а грубо, с брезгливостью женщины, доведенной до отчаяния. Какое-то мгновение девочка сидела смирно, явно удивленная тем, что так быстро покорилась.Это был кудрявый ребенок с квадратным подбородком и живыми темными глазами, которые сразу же оглядели всех присутствующих. На Марию Клементьеву девочка посмотрела лишь мельком, чуть дольше взгляд ее задержался на Нарочинской и наконец остановился на Павловой. И уже не двигался, как будто только Ирина была достойна ее внимания. Как собака, которая из всех сидящих в комнате выберет единственного астматика и станет досаждать ему, Неля остановила свой выбор на той, что любила детей меньше всех из присутствовавших женщин. Оксана подтолкнула дочь локтем. — Ты должна поговорить с ними. Нелли сморщила личико в знак протеста. И выдавила из себя два слова, которые прозвучали хрипло и больше походили на кваканье. — Не хочу. — Мне все равно, хочешь ты или нет. Это из полиции. Взгляд Нелли по-прежнему был прикован к Павловой. — Они не похожи на полицейских. — Но они работают в полиции, — сказала Останкова. — И если ты не скажешь правду, тебя посадят в тюрьму. Именно этих слов из уст родителей полицейские опасаются больше всего. У детей появлялся страх перед теми, кому они должны доверять. Павлова кратким жестом дала Оксане понять, чтобы та замолчала. Ира присела на корточки перед Нелли, так чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Давай сначала кое-что проясним, хорошо? — Павлова обратилась к девочке непринужденно, как будто говорила не с ребенком, а со взрослым в миниатюре. — Я не посажу тебя в тюрьму. Я никогда не сажаю детей в тюрьму. Девочка с сомнением посмотрела на нее. — Даже плохих детей? — засомневалась Неля. — Даже плохих. — Даже очень-очень плохих детей? Павлова заколебалась, и в глазах ее промелькнуло раздражение. С Нелли было не так-то просто договориться. — Хорошо, — уступила она. — Очень-очень плохих я посылаю на перевоспитание. — Это и есть тюрьма для детей. — Верно. — Выходит, вы все-таки сажаете детей в тюрьму. Ира обернулась к Марине, и в ее взгляде можно было прочесть: «Как вам это нравится?». — Ладно, — вздохнула она. — Ты победила. Но я не собираюсь сажать тебя в тюрьму. Я просто хочу поговорить с тобой. — А почему вы не в форме? — Потому что я следователь. Мы не носим форму. Но я настоящий полицейский. — Но ведь вы женщина. — Да. Верно. Женщина-следователь. Так ты скажешь мне, что делала там, на чердаке? Нелли вжалась в стул и вытаращила глаза. Они долго смотрели друг на друга, выжидая, кто первой нарушит молчание. Оксана не выдержала и стукнула девочку по плечу. — Давай же! Рассказывай! — Прошу вас, Оксана Сергеевна, — поморщилась Павлова. — Это не обязательно. — Но вы видите, что она вытворяет? С ней никогда не сладишь. Ничего по-хорошему не сделает. — Давайте просто успокоимся, договорились? Я могу подождать. «Я могу ждать столько же, сколько и ты, малыш», — взглядом сказала девочке Павлова. — Итак, Неля. Расскажи нам, откуда у тебя эти куклы. Ну, те, с которыми ты там играешь. — Я их не крала. — А я и не говорила, что ты их украла. — Я их нашла. Целую коробку. — Где? — На чердаке. Там еще много таких коробок. — Тебе нельзя туда ходить, — заявила Оксана. — Ты должна находиться рядом с кухней и никому не мешать. — А я и не мешала никому. Даже если бы я захотела, там все равно никого нет. — Итак, ты нашла кукол на чердаке, — сказала Павлова, возвращая разговор в нужное русло. — Да, целую коробку. Ира вопросительно взглянула на Клементьеву, которая поспешила все объяснить: — Несколько лет тому назад у нас был благотворительный проект. Мы шили одежду для кукол и отправляли их сиротам. — Значит, ты нашла кукол. — Павлова вновь обратилась к Нелли. — И играла с ними там, наверху? — Но ведь они никому не нужны. — А откуда ты узнала, как пробраться на чердак? — Я видела, как туда заходил мужчина. Мужчина? Павлова переглянулась с Нарочинской. И наклонилась ближе к Нелли. — Что за мужчина? — У него на поясе что-то болталось. — Болталось? — Молоток и еще что-то. — Девочка указала рукой на настоятельницу. — Она тоже видела его. И говорила с ним. Мать Мария рассмеялась. — О! Я знаю, о ком она говорит. У нас недавно был капитальный ремонт. На чердаке действительно работали люди, устанавливали новую изоляцию. — Когда это было? — спросила Павлова. — В октябре. — У вас есть имена всех этих людей? — Я могу проверить в гроссбухе. Мы ведем учет всех выплат подрядчикам. Что ж, признание девочки не было таким уж удивительным открытием. Она проследила, как рабочие заходят в незнакомое для нее место. Место таинственное, куда можно было попасть только через потайную дверь. Соблазн пробраться туда был бы велик для любого ребенка и уж тем более для такой непоседы. — А тебе не страшно было там, в темноте? — спросила Павлова. — У меня ведь есть фонарик. «Какой глупый вопрос!» — сквозило в голосе Нелли. — И ты не боялась? Ведь ты была там совсем одна? — А чего бояться? «Действительно, чего?» — подумала Марина. Эта малышка была бесстрашной, ее не пугали ни темнота, ни полиция. Она сидела, в упор уставившись на собеседницу, как будто именно она, а вовсе не Павлова, задавала вопросы. Но при всем самообладании она все-таки оставалась ребенком, причем не слишком благополучным. На ее кудряшках лежал слой чердачной пыли. Розовый свитер был изрядно поношенным и давно просился на помойку. К тому же он был явно с чужого плеча — рукава были высоко закатаны и засалены. Только обувь выглядела новой — модные кеды на липучках. Ее ноги не касались пола, и она все время монотонно раскачивала ими. Этакий метроном с избыточной энергией. — Поверьте, я и не знала, что она бывает там, наверху, — вмешалась Оксана. — Я же не могу все время за ней следить. Мне нужно и стол накрыть, и посуду помыть. Мы не уходим отсюда раньше девяти вечера, да и в постель я ее раньше десяти не могу загнать. — Женщина посмотрела на Нелли. — Это тоже проблема, знаете ли. Она очень устает, бывает страшно капризной, поэтому мы все время ссоримся. В прошлом году я из-за нее заработала язву. Она так меня изводила, что желудок начал сам себя пожирать. Меня скручивало от боли, а ей хоть бы что. Она до сих пор без боя не идет ни в постель, ни в ванную. Ей на всех наплевать. Вот такой ребенок, полная эгоистка. Весь мир должен вращаться вокруг нее. Пока Останкова выплескивала свое раздражение, Марина наблюдала за реакцией Нелли. Девочка замерла на стуле и даже перестала болтать ногами, а стиснутые зубы еще резче подчеркивали квадратный подбородок. Но в ее темных глазах блестели слезы. Уже через мгновение они исчезли, стертые грязным рукавом. Она не глухая и не немая, подумала Марина. Она слышит злость в голосе матери. День за днем сотнями разных способов Оксана выплескивает на дочь свое отвращение. И девочка все понимает. Неудивительно, что Нелли такой трудный ребенок; неудивительно, что она заставляет Оксану злиться. Это единственная эмоция, которую она может вызвать у своей матери, и единственное доказательство того, что их связывают хотя бы какие-то чувства. Ей всего семь лет, а она уже знает, что бесполезно надеяться на материнскую любовь. Она знает больше, чем думают взрослые, и то, что она видит и слышит, безусловно, вызывает боль. Павлова слишком долго сидела на корточках. Она поднялась и размяла затекшие мышцы. Было уже восемь часов, они пропустили ужин, и сил у Мры явно поубавилось. Она стояла, глядя на девочку — почти свою копию, с такими же непокорными волосами только другого цвета, таким же решительным лицом и несносным характером. — Скажи, Неля, ты часто забираешься на чердак? — вымученно спросила Ира. Пыльная шапка волос утвердительно дернулась. — И что ты там делаешь? — Ничего. — Ты только что говорила, что играешь в куклы. — Это я вам уже сказала. — А что еще ты делаешь? Девочка пожала плечами. — Да ладно, там же скукотища, — поднажала Павлова, — не думаю, что ты так просто болталась бы по чердаку, если бы там не было ничего интересного. Нелли опустила взгляд и уставилась на колени. — Ты когда-нибудь наблюдала за сестрами? Ну, просто смотрела, чем они занимаются? — Я все время их вижу. — А когда они в своих кельях? — Мне не разрешают туда подниматься. — Но ты когда-нибудь наблюдала за ними тайком, когда они тебя не видели? Нелли по-прежнему сидела опустив голову. Потом буркнула, уткнувшись в свитер: — Это называется подсматривать. — И ты знаешь, что так делать нельзя, — сказала Оксана. — Это вторжение в частную жизнь. Я тебе говорила. Нелли скрестила на груди руки и продекламировала, передразнивая мать: — «Вторжение в частную жизнь». Это прозвучало издевкой. Оксана покраснела и двинулась на дочь, словно намереваясь ударить ее. Павлова жестом остановила женщину. — Оксана Сергеевна, вы не будете возражать, если я попрошу вас и мать Марию Михайловну выйти на минутку? — Вы говорили, что мне можно остаться, — возразила Оксана. — Думаю, Нелли нуждается в маленьком полицейском внушении. Лучше, если вас при этом не будет. — Ах, да. — Оксана кивнула, и в ее глазах вспыхнул недобрый огонек. — Конечно. Павлова угадала: Останкова была заинтересована вовсе не в том, чтобы защитить дочь; ей хотелось, чтобы Нелли приструнили. Призвали к порядку. Она метнула в сторону дочери взгляд, в котором читалось: «Допрыгалась», и вышла из комнаты в сопровождении настоятельницы. Какое-то время все молчали. Нелли сидела, опустив голову и сложив руки на коленях. Полное послушание. Идиллическая картина. Павлова придвинула стул и села напротив девочки. Она молчала, словно чего-то ожидая. Выдерживая паузу. Наконец Нелли украдкой взглянула на Павлову. — Чего вы ждете? — спросила она. — Жду, пока ты расскажешь мне, что видела в комнате Карины. Потому что знаю: ты подглядывала за ней. Я и сама любила подглядывать, когда была маленькой. Шпионила за взрослыми. Смотрела, какими странными вещами они занимаются. — Это ведь «вторжение в частную жизнь». — Да, но все равно забавно, не так ли? Нелли подняла голову и вперила взгляд в Ирину. — Вы хотите меня обмануть. — Я не собираюсь тебя обманывать, ясно? Мне нужно, чтобы ты мне помогла. Думаю, ты очень умная девочка. И уверена, ты видишь многое из того, чего взрослые не замечают.Что ты на это скажешь? Нелли пожала плечами. — Может быть. — Так расскажи мне, чем занимаются монахини. — Какие-нибудь странности? — Да. Нелли наклонилась к Ире и тихо произнесла: — Сестра Анна носит памперсы. Она писает в штаны, потому что очень старенькая. — Сколько ей лет, как ты думаешь? — Ну, лет пятьдесят. — Да уж. Действительно, старая. — Сестра Ольга ковыряет в носу. — Фу, какая гадость. — И швыряет козявки на пол, когда думает, что этого никто не видит. — Еще хуже. — А сама требует, чтобы я мыла руки, говорит, что я маленькая грязнуля. Но она руки не моет, а ведь они у нее в козявках. — Ты мне так аппетит испортишь, ребенок. — Я ее как-то спросила, что же она сама козявки не смывает, а она взбесилась. Сказала, что я слишком много болтаю. Сестра Ултяна тоже так сказала, когда я спросила ее, почему у той тети нет пальцев, и шикнула на меня, чтобы я замолчала. Мама все время заставляет меня извиняться. Она говорит, что ей за меня стыдно. Что я вечно лазаю там, где мне не место. — Ну, ладно, ладно, — сказала Павлова, делая вид, будто у нее разболелась голова. — Это и в самом деле любопытные вещи. Но ты ведь знаешь, что меня интересует? — Что? — Что ты видела в комнате Карины, когда подглядывала в дырку? Ты ведь подглядывала, правда? Нелли опять уставилась на коленки. — Может быть. — Так да или нет? На этот раз Нелли смиренно кивнула головой. — Я хотела посмотреть… — Что? — Что они носят под платьем. Марина с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться. Она вспомнила годы учебы в воскресной школе, когда она задавалась тем же вопросом. Монахини казались ей самыми загадочными существами — в бесформенных черных одеждах, которые скрывали их от любопытных глаз. Что носила Христова невеста на своем обнаженном теле? Ее воображение рисовало уродливые белые панталоны, обтягивающие живот, хлопчатобумажный лифчик, призванный сделать грудь бесформенной, толстые чулки на ногах со вздутыми голубыми венами. Она представляла себе тела, укутанные в многочисленные слои грубого хлопка. И вот однажды она увидела, как сестра Лариса с вечно поджатыми губами приподняла юбку, поднимаясь по лестнице, и из-под полы выплеснулось что-то алое. Это была не простая красная ткань, а атлас. С тех пор она уже другими глазами смотрела и на сестру Ларису, и на всех монахинь вообще. — Знаешь, — сказала Павлова, наклоняясь к девочке, — мне тоже всегда было любопытно, что же они носят под одеждой. Так ты видела? Нелли с серьезным видом покачала головой. — Она никогда не раздевалась. — Даже когда ложилась спать? — В это время мне уже пора было уходить домой. Так что я ни разу не видела, как она раздевается. — Ну что же ты тогда видела? Что делала Карина в своей комнате, когда оставалась одна? Нелли закатила глаза, как будто ответ на этот вопрос казался ей слишком скучным. — Она убиралась. Постоянно. Она была первой чистюлей. Марина вспомнила выскобленный пол, на котором даже краска была стерта. — Что еще она делала? — спросила Ирина. — Читала книгу. — Что еще? Нелли сделала паузу. — Много плакала. — Ты знаешь, почему она плакала? Девочка в задумчивости закусила нижнюю губу. Лицо просияло, когда нашелся ответ. — Она оплакивала Христа. — Почему ты так решила? Девочка сердито вздохнула. — Разве вы не знаете? Он умер на кресте. — Может быть, она плакала по другой причине? — Но она все время смотрела на него. Он висит у нее на стене. Нарочинская вспомнила распятие, висевшее напротив кровати Карины. Мысленно представила молодую послушницу, распростертую перед ним в мольбе… но о чем? О прощении грехов? Об избавлении от их последствий? Но с каждым месяцем ребенок рос в ее утробе, и она уже чувствовала, как он шевелится. Брыкается. Никакими молитвами или фанатичными уборками нельзя было смыть ее вину. — Я свободна? — спросила Нелли. Павлова со вздохом откинулась на спинку стула. — Да, малыш. Мы закончили. Можешь идти к своей маме. Девочка спрыгнула со стула, шумно приземлившись, и ее кудряшки запрыгали. — Еще она грустила из-за уток. — Вот был бы хороший ужин, — сказала Павлова. — Жареная утка. — Она кормила их, а потом они улетели зимовать. Моя мама говорит, что возвращаются не все, потому что многих съедают там, на юге. — Да-да, такова жизнь. — Павлова помахала ей рукой. — Иди, тебя мама ждет. Девочка уже была возле кухонной двери, когда Марина окликнула ее: — Нелли! Где Карина кормила уток? — На пруду. — На каком пруду? — Там, на заднем дворе. Даже когда они улетели, она все ходила туда, высматривала их, но моя мама сказала, что она напрасно тратит время, потому что утки уже, наверное, в Африке. Повисло долгое молчание. Павлова медленно повернулась и посмотрела на Нарочинскую. — Вы слышали это? — Да. — Вы думаете… Марина кивнула: — Вам придется осмотреть дно пруда. * * * Было около десяти вечера, когда Нарочинская подъехала к своему дому. В гостиной горел свет, создавая иллюзию, будто дома кто-то есть, ждет ее, но она-то знала, что это не так. Ее всегда встречал пустой дом; свет зажигали не человеческие руки, а трио автоматических таймеров. В короткие зимние дни она выставляла их на пять часов вечера, чтобы не возвращаться в темный дом. Она выбрала Барвиху, пригород не очень далеко от Москвы, из-за чувства безопасности, которое в нее вселяли тихие улицы, обсаженные аккуратными рядами деревьев. Ее соседями были такие же труженики, как она, работавшие в городе и каждый вечер возвращавшиеся в эту тихую гавань. Сосед с одной стороны, Телушкин, был инженером-робототехником. Соседки с другой стороны, Лилия и София, были адвокатами по гражданским делам. В летнее время все тщательно ухаживали за своими палисадниками и автомобилями. Трудно найти более приятное местечко поблизости от города. Впрочем, Марина знала, насколько иллюзорной была здешняя идиллия. По этим улицам тоже ходили и жертвы, и хищники. Секционный стол в морге — место демократичное, не признающее дискриминации в отношении домохозяек из тихих пригородов. Хотя зажженная люстра в гостиной обещала уют и тепло, в доме было прохладно. А может, это за ней тянулся морозный шлейф? Марина вспомнила мультяшного героя, над которым вечно нависало грозовое облако. Она включила термостат и разожгла огонь в газовом камине — чрезвычайно удобном приспособлении, которое когда-то поразило ее своей вызывающей фальшью. Огонь есть огонь, и неважно, чем и как его разжигают — с помощью выключателя или путем сложных манипуляций с дровами. Сегодня вечером она как никогда блаженствовала в тепле, радуясь, что так быстро согрелась. Она налила себе бокал шерри и устроилась в кресле поближе к огню. Из окна были видны рождественские огни, похожие на разноцветные сосульки, которые украшали дом напротив. Они напомнили ей о том, как далека она от праздничного настроения: еще не купила елку, не выбрала подарки и даже не задумалась о новогодних открытках. Вот уже второй год подряд она выпадала из общего веселья. Прошлой зимой она переехала в Москву перед самым праздником, и в суете налаживания быта и трудоустройства как-то не заметила, что наступил Новый Год. «А какое будет оправдание на этот раз?» — подумала она. В запасе оставалась всего лишь неделя на то, чтобы купить елку и мандарины, развесить гирлянды и приготовить оливье. Марина бросила взгляд на телефон. Шерри уже давал о себе знать, и она понимала, что на любое решение, принятое сейчас, алкоголь окажет самое непосредственное влияние. А значит, оно будет опрометчивым. И все равно Марина подняла телефонную трубку. Пока оператор в отеле производил соединение, она смотрела на огонь и думала: «Это ошибка. Мое сердце вновь будет разбито». Он ответил: — Марина? Она еще не произнесла ни слова, а он уже знал, кто звонит. — Я понимаю, что уже поздно, — сказала она. — Всего лишь половина одиннадцатого. — И все-таки мне не следовало звонить. — Тогда почему ты позвонила? — нежно произнес Виктор. Нарочинская замолчала и закрыла глаза. Но и с закрытыми глазами все еще видела отсвет пламени. «Даже если ты не смотришь на огонь, даже если притворяешься, будто его нет, он все равно горит. Видишь ты его или нет, он горит». — Я подумала, что пора перестать избегать тебя, — сказала она. — Иначе мне будет трудно жить дальше. — Приятно слышать о таком решении. Марина вздохнула. — Оно мне далось нелегко. — Мне кажется, трудно выразить словами то, что ты хочешь сказать мне. В любом случае лучше это сделать при личной встрече, а не по телефону. — Ты считаешь, так будет лучше? — Во всяком случае честнее. Это был вызов. Он решил испытать ее мужество. Марина выпрямилась в кресле, не сводя глаз с огня. — А почему для тебя это так важно? — Потому что, надо признать, нам обоим нужно жить дальше. Сейчас мы топчемся на месте, не понимая толком, что произошло между нами. Я любил тебя; думаю, и ты любила меня; тем не менее, посмотри, к чему мы пришли. Мы даже не можем быть друзьями. Скажи мне, почему. Почему двое людей, которые были мужем и женой, не могут поговорить цивилизованно? Так, как говорят со всеми остальными? — Потому что ты не такой, как все. «Потому что я любила тебя». — Мы можем это сделать, так ведь? Просто поговорить с глазу на глаз, похоронить призраки. Я недолго пробуду в городе. Решай: или сейчас, или никогда. Или мы по-прежнему будем прятаться друг от друга, или же поговорим начистоту о том, что произошло. Вини во всем меня, если тебе так удобнее. Признаюсь, я заслуживаю этого. Но давай перестанем делать вид, будто мы не существуем друг для друга. Она посмотрела на пустой стакан из-под шерри. — Когда ты хочешь увидеться? — Я мог бы приехать прямо сейчас. Марина бросила взгляд на окно и снова увидела разноцветные фонарики-сосульки, которые светили особенно ярко во внезапно опустившейся черноте ночи. За неделю до Нового Года она чувствовала себя одинокой как никогда. — Я живу в Барвихе, — произнесла она в трубку.