Глава 9

Ветер злобно трепал пальто и шарф, когда Марина шла через поле, чтобы присоединиться к мрачной группе полицейских. Снег уже успел покрыться ледяной коркой и сахарной глазурью хрустел под ногами. Она чувствовала устремленные на нее взгляды — монахинь, оставшихся у калитки, полицейских, ожидавших ее у пруда. Одинокая фигура брела по заснеженному полю, и в тишине, царившей вокруг, каждый звук казался многократно усиленным — и хруст под ногами, и учащенное дыхание. Павлова вышла ей навстречу. — Спасибо, что так быстро приехали. — Выходит, Нелли была права насчет пруда с утками. — Да. Поскольку Карина проводила здесь много времени, неудивительно, что ей пришло в голову воспользоваться прудом. Лед был еще достаточно тонким. Скорее всего по-настоящему замерз только в последние день-два. — Павлова посмотрела на воду. — Нам повезло только с третьей попытки. Пруд был маленький — плоский черный овал, в котором летом отражались облака, голубое небо и летящие птицы. С одной стороны, словно обледеневшие сталагмиты, тянулись камыши. По всему периметру пруда снег был истоптан, и уже не выглядел белоснежным. У самой кромки воды лежало нечто, накрытое одноразовой простыней. Марина присела возле, и Куликов, возникший за ее спиной, с мрачным видом откинул простыню. Под ней оказался спеленатый сверток в мокрой грязи. — Похоже, к нему был привешен груз, — сообщил Сергей. — Поэтому он и лежал на дне. Мы еще не разворачивали. Решили, что лучше дождаться вас. Нарочинская стянула шерстяные перчатки и надела латексные. Они не защищали от холода, и пальцы замерзли, пока она снимала внешний слой муслина. Вывалились два камня размером с кулак. Следующий слой ткани тоже был мокрым, но не грязным, — шерстяное одеяло зеленовато-голубого цвета. «Именно в такие кутают младенцев, — подумала Марина, — чтобы им было тепло и уютно». Пальцы уже онемели от холода. Она отогнула уголок одеяла, и в складках промелькнула ступня. Крохотная, прямо-таки кукольная, с мраморно-голубой кожицей. Для нее этого было достаточно. Она прикрыла тельце простыней. Поднявшись, посмотрела на Иру. — Везите его прямо в морг. Там развернем полностью. Павлова просто кивнула, молча уставившись на крошечный сверток. Под ледяным ветром мокрое одеяло уже начало покрываться коркой. Первым молчание нарушил Куликов. — Как она могла это сделать? Вот так запросто выбросить ребенка в воду? Марина сняла латексные перчатки и сунула онемевшие пальцы в шерстяные. Ей вспомнилось голубое одеяльце. Шерстяное и теплое, как ее перчатки. Карина могла бы завернуть ребенка во что угодно — в газеты, старые простыни, тряпки — но она выбрала одеяло, как будто хотела защитить младенца от ледяной воды. — Утопить собственного ребенка! — ужасался Куликов. — Должно быть, она свихнулась. — Ребенок мог быть уже мертвым к тому моменту. — Допустим. Значит, она сначала убила его. Все равно сумасшедшая. — Мы ничего не можем утверждать. Во всяком случае, пока не проведено вскрытие. — Марина посмотрела вдаль, на монастырь. Три монахини, застывшие у калитки, словно статуи в темных одеждах, наблюдали за ними. Она спросила у Павловой: — Вы уже сказали Клементьевой? Ира не ответила. Ее взгляд все еще был прикован к страшной находке. Всего одной пары рук хватило, чтобы запихнуть сверток в безразмерный мешок и застегнуть его на молнию. Она поморщилась от этого звука. — А сестры знают? — спросила Марина. Наконец Павлова взглянула на нее. — Им сказали о нашей находке. — Должно быть, они догадываются, кто отец. — Они отрицают даже возможность того, что она была беременна. — Но доказательство вот оно, перед глазами. Павлова фыркнула. — Вера сильнее доказательств. «Вера во что? — задалась вопросом Марина. — В невинность молодой женщины? Да есть ли что-то более хрупкое, чем вера в человеческую непогрешимость?» Женщины молча проводили взглядами мешок с телом, который понесли в машину. Носилок не потребовалось, санитар просто взял его в руки с такой нежностью, будто это былего собственный ребенок, и теперь мрачно шел с ним по снежному полю по направлению к монастырю. У Нарочинской зазвонил сотовый, нарушив траурное молчание. Она открыла крышку и тихо ответила: — Нарочинская. — Извини, что уехал, не попрощавшись. Она почувствовала, как вспыхнули щеки, а сердце забилось быстрее. — Вить! — Мне нужно было успеть на совещание в университете. Я не хотел тебя будить. Надеюсь, ты не подумала, что я попросту сбежал. — Честно говоря, подумала. — Мы не могли бы встретиться сегодня, поужинать вместе? Она немного помолчала, вдруг осознав, что Павлова наблюдает за ней. А еще испугалась собственной реакции на голос Виктора. Участившийся пульс, предвкушение счастья. «Он опять возвращается в мою жизнь, — подумала она. — И мне снова предстоит сделать выбор». Она отвернулась от Ирины, и почти прошептала: — Я не знаю, когда освобожусь. У меня сейчас столько дел. — Ты могла бы рассказать мне о своих делах за ужином. — Это просто снежный ком какой-то. — Тебе нужно хотя бы иногда питаться, Марина. Могу я пригласить тебя на ужин? Какой твой любимый ресторан? Она ответила слишком поспешно, слишком охотно. — Нет, встретимся у меня дома. Я постараюсь быть к семи. — Я не хочу, чтобы ты стояла у плиты. — Тогда я предоставлю эту возможность тебе. Он рассмеялся. — Смелая женщина. — Если я задержусь, ты можешь войти через гараж. Наверное, помнишь, где лежит ключ? — Только не говори мне, что он по-прежнему в том старом башмаке. — До сих пор его никто там не обнаружил. Все, до вечера. Она сбросила вызов и, обернувшись, поняла, что все это время за ней наблюдали и Павлова, и Куликов. — Нежное свидание? — поинтересовалась Павлова. — В моем возрасте радуешься любому свиданию, — ответила Марина и сунула телефон в сумочку. — Жду вас обоих в морге. Возвращаясь через поле к монастырю, она спиной чувствовала их взгляды. Для нее было облегчением открыть наконец калитку и спрятаться за монастырскими стенами. Но, пройдя всего несколько шагов по двору, она услышала, что ее зовут. Обернувшись, увидела отца Брагина, который выходил из здания. Он направлялся к ней, мрачная фигура в черном. На фоне серого унылого неба его карие глаза казались особенно яркими. — Мать Мария хотела бы поговорить с вами, — сказал он. — Наверное, ей следовало бы говорить с Павловой. — Она да и я тоже предпочитаем с вами. — Почему? — Потому что вы не Павлова, прости меня Господи. Она не сможет абстрагироваться и не думать о нашем прошлом знакомстве. Она по-прежнему будет думать, что я тот самый говнюк, который ей в бутылку засунул тампон. Хотя, я надеюсь, что тот грешок я уже отмолил. И по крайней мере вы точно готового выслушать нас. И понять. — Что понять, святой отец? Он немного помолчал. Ветер трепал полы их пальто и обжигал лица. — Что над верой не следует смеяться, — наконец произнес он. Вот почему Клементьева не хотела говорить с Павловой, которая не скрывала своего скептицизма и пренебрежения к церкви. Такие глубоко личные понятия, как вера, не должны быть объектом для насмешек. — Это для нее очень важно, — сказал Брагин. — Пожалуйста. Марина последовала за ним и, пройдя по тускло освещенному коридору, оказалась у кабинета настоятельницы. Мария Михайловна Клементьева сидела за своим рабочим столом. Она тотчас подняла на них взгляд, в котором явственно угадывалась злость. — Присаживайтесь, Марина Владимировна. Хотя воскресная школа осталась в далеком прошлом, вид разгневанной монахини по-прежнему ввергал Марину в состояние ступора; она послушно села на стул словно провинившаяся школьница. Олег остался стоять в сторонке, молчаливый свидетель предстоящей выволочки. — Нам так и не объяснили причины этого обыска, — начала Клементьева. — Вы внесли сумятицу в нашу жизнь. Нарушили наше уединение. С самого начала мы всячески помогали вашему расследованию, и тем не менее вы отнеслись к нам так, будто мы враги. Вы даже не сочли нужным сказать, что вы ищете. — Я считаю, что по этому вопросу вам следует обратиться к следователю Ирине Алексеевне. — Но ведь начали обыск по вашей инициативе. — Я только лишь доложила коллегам о том, что показало вскрытие. Что сестра Карина недавно родила. Решение о проведении обыска в монастыре принято руководителем расследования - Павловой. — И она даже не объяснила нам, в чем дело. — Расследование всегда проводится с соблюдением служебной тайны. — Все дело в том, что вы нам не доверяете. Так ведь? Клементьева смотрела на нее с упреком, и Марина не выдержала этого взгляда, решив, что будет лучше сказать правду. — У нас были особые причины соблюдать меры предосторожности. Вместо того чтобы еще больше разозлить настоятельницу, этот честный ответ, казалось, затушил пламя ее гнева. Она вдруг сразу обмякла, откинулась на спинку стула и превратилась в слабую пожилую женщину, какой и была на самом деле. — Каков же мир, если даже нам не доверяют. — Как и всем остальным, мать-настоятельница. — Это несправедливо, Марина Владимировна. Мы не такие, как все. — Монахиня произнесла это без всякого намека на превосходство. Скорее, в ее голосе сквозили печаль и недоумение. — Мы могли бы помочь вам. Если бы только знали, что вы ищете. — Вы действительно не знали о том, что Карина была беременна? — Откуда мы могли знать? Когда сегодня утром Ирина Алексеевна сказала мне об этом, я не поверила. Я и до сих пор не могу поверить. — Боюсь, что доказательство было в пруду. Монахиня, казалось, еще больше сжалась в своем кресле и посмотрела на свои скрюченные артритом руки. Она молча разглядывала их, словно видела впервые. Потом тихо произнесла: — Как же мы не поняли? — Беременность можно скрыть. Известны случаи, когда девочки-подростки умудрялись скрывать это от собственных матерей. Некоторые женщины даже самим себе не признаются в том, что беременны, до самого момента родов. Возможно, так было и с Кариной. Должна сказать, что я и сама испытала шок во время вскрытия. Я совсем не рассчитывала увидеть такое… — …у монахини, — договорила за нее Клементьева. Она пристально посмотрела на Нарочинскую. — Монахиням не чуждо ничто человеческое. Клементьева грустно улыбнулась. — Спасибо, что признаете это. — К тому же она была так молода… — Думаете, только молодым приходится бороться с искушением? Нарочинская вспомнила свою бессонную ночь. Виктора, который спал в соседней комнате. — В течение всей жизни, — сказала Клементьева, — нас преследуют соблазны. Конечно, они меняются с возрастом. Когда вы молоды, искушение приходит в образе красивого юноши. Потом появляются соблазны вроде сладостей и вкусной пищи. А чем старше вы становитесь, тем соблазнительнее поспать лишний часок утром. Так много всяких желаний, и мы подвержены им в такой же степени, как и все остальные, только нам не дозволено признаваться в этом. Обеты, которые мы даем, выделяют нас. Жизнь под покрывалом может быть в радость, Марина Владимировна. Но совершенство — это слишком высокая планка, и никому не дано дотянуться до нее. — Тем более, если речь идет о молодой женщине. — С возрастом не становится легче. — Карине было всего двадцать. Должно быть, она сомневалась, перед тем как принять постриг. Клементьева ответила не сразу. Она посмотрела в окно, которое выходило на монастырскую стену. Наверное, этот вид всякий раз напоминал ей о добровольном заточении. — Мне был двадцать один год, когда я стала монахиней. — И у вас не было сомнений? — Ни единого. — Она посмотрела на Марину. — Я точно знала. — Откуда? — Потому что со мной говорил Господь. Нарочинская промолчала. — Я знаю, о чем вы сейчас подумали, — сказала Клементьева. — Что только психи слышат голоса. Только психи слышат, как с ними разговаривают ангелы. Вы врач и, возможно, на все смотрите взглядом ученого. Вы скажете, что все это мне приснилось. Или же это было гормональное нарушение. Временная вспышка шизофрении. Я знаю все теории. Знаю, что говорят про Жанну д'Арк — сумасшедшая, которую сожгли на костре. Вы ведь так думаете, правда? — Боюсь, я не религиозна. — Но были когда-то? — Я воспитывалась в православной семье, посещала воскресную школу. Мои приемные родители были весьма редигиозны. — Тогда вы знакомы с житиями святых. Многие из них слышали Божий глас. Как вы это объясните? Марина поколебалась, зная, что ее ответ скорее всего обидит монашку. — Слуховые галлюцинации часто интерпретируют как религиозный опыт. Вопреки ожиданиям Марины настоятельница, казалось, нисколько не обиделась. Она просто спокойно смотрела на нее. — Я произвожу на вас впечатление ненормальной? — Вовсе нет. — Так вот, я говорю вам, что слышала голос Бога. — Ее взгляд опять скользнул к окну и уперся в серую каменную стену, на которой поблескивали льдинки. — Вы второй человек, которому я рассказываю это, потому что знаю, что думают люди. Я бы и сама не поверила, если бы со мной такого не случилось. Когда тебе всего восемнадцать лет, и Он говорит с тобой, разве можно Его не слушать? — Она откинулась на спинку кресла. И тихо добавила: — Знаете, у меня был возлюбленный. Человек, который хотел жениться на мне. — Да, — сказала Марина. — Вы мне рассказывали. — Он не понял. И никто не понимал, почему молодая женщина вдруг решила спрятаться от жизни. Так он называл это. Спрятаться, как последняя трусиха. Подчинить свою волю Господу. Конечно, он пытался переубедить меня. Так же, как и моя мать. Но я знала, что делаю. Я знала это с того самого момента, как Он позвал меня. Я стояла во дворе, слушала пение сверчков. И вдруг зазвучал Его голос, чистый словно колокольный звон. И я поняла. Монахиня посмотрела на Нарочинскую, которая уже ерзала на стуле, не зная, как прервать этот разговор. Ей было очень неуютно. Марина бросила взгляд на часы. — Мать-настоятельница, боюсь, мне пора. — Вы, наверное, удивляетесь, зачем я вам все это рассказываю. — Сказать по правде, да. — До вас я рассказывала это только одному человеку. Догадываетесь, кому? — Нет. — Сестре Карире. Марира посмотрела в искаженные линзами голубые глаза монашки. — Почему Карине? — Потому что она тоже слышала голос. Поэтому и пришла к нам. Она воспитывалась в очень богатой семье, выросла в элитном районе . Но ее призвали к этой жизни, так же как и меня. Когда вас призывают, доктор, вы понимаете, что отмечены печатью Господа, и отвечаете на его призыв с радостью. Она нисколько не сомневалась в своем решении. И была полностью готова к постригу в монахини. — Тогда как мы объясним беременность? Как такое могло случиться? — Ирина Алексеевна уже задавала этот вопрос. Но ей нужны были только имена и даты. Кто из рабочих приходил в монастырь? В каком месяце Карира уезжала навестить родных? Полицию всегда интересуют только конкретные детали, а вовсе не духовные материи. И, конечно, не голоса, которые слышала Карина. — И все-таки она забеременела. Это было результатом либо искушения, либо изнасилования. Настоятельница на мгновение замолкла, вновь уронив взгляд на руки. Потом тихо произнесла: — Есть и третье объяснение, доктор. Марина нахмурилась. — Что вы хотите сказать? — Вы посмеетесь над этим, я знаю. Ведь вы врач. Вы полагаетесь только на свои лабораторные исследования, верите исключительно тому, что видите под микроскопом. Но разве в вашей жизни никогда не было такого, чему вы не могли найти объяснений? Когда пациент, который должен был умереть, вдруг оживает? На ваших глазах никогда не происходило чудо? — Каждый врач хотя бы несколько раз за свою жизнь сталкивается с удивительными вещами. — Я говорю не об удивительном. А о том, что может поразить. О том, что не поддается научному объяснению. Марира мысленно вернулась в прошлое, к тем временам, когда она проходила стажировку в госпитале. — У нас была одна женщина с раком поджелудочной железы. — Это ведь неизлечимо? — Да. Практически это смертный приговор. Она не должна была выжить. Когда я впервые увидела ее, она уже знала о своем диагнозе. Она была в плохом состоянии, подавлена. Врачи приняли решение прекратить кормление, поскольку она была близка к смерти. Я помню, какие предписания оставляли в ее карте, ей просто создавали комфортные условия. Это все, что можно было сделать, чтобы облегчить ее страдания. Мне казалось, она умрет со дня на день. — Но она вас удивила. — Однажды утром она проснулась и сказала медсестре, что хочет есть. Через четыре недели она ушла домой. Монахиня кивнула. — Это чудо. — Нет, мать-настоятельница. — Марина посмотрела ей в глаза. — Спонтанная ремиссия. — Ну, это типичное объяснение, когда не знаешь, что произошло. — Ремиссии случаются. Рак развивается непредсказуемо. Или же ей изначально поставили неверный диагноз. — Или же произошло что-то еще. То, что наука объяснить не в состоянии. — Вы все-таки утверждаете, что произошло чудо? — Я просто хочу, чтобы вы рассматривали и другие возможности. Многие люди, которые выздоровели, после того как врачи приговорили их к смерти, рассказывают, что видели яркое сияние. Или же своих близких, которые говорили им, что еще не время умирать. Как вы объясните такие видения, столь часто случающиеся у разных людей? — Галлюцинации из-за недостатка кислорода в мозге. — Или же доказательство божественного присутствия. — Я не прочь найти эти доказательства, — усмехнулась Марина. — Было бы утешением знать, что существует нечто иное после физической жизни. Но принять это на веру я не могу. Вы ведь к этому клоните, правда? Хотите сказать, что беременность Карины тоже своего рода чудо? Еще один пример божественного промысла. — Вы говорите, что не верите в чудеса, но не можете объяснить, почему выжила ваша пациентка. — Не всегда легко найти объяснение. — Потому что медицинская наука до конца не понимает, что такое смерть. Разве не так? — Зато мы понимаем, что такое зачатие. Мы знаем, что для него требуются сперматозоиды и яйцеклетка. Это простейшая биология, мать-настоятельница. Я не верю в непорочное зачатие. Но твердо верю в то, что у Карины была половая связь. Может, насильственная, а может, добровольная. Но ее ребенок был зачат естественным путем. А личность отца вполне может являться ключом к разгадке убийства. — А что если никакого отца так и не найдут? — У нас будет ДНК ребенка. Нам останется лишь узнать имя отца. — Вы так уверены в своей науке, доктор. У вас на все есть готовые ответы! Нарочинская поднялась со стула. — По крайней мере ответы, в которые я верю. * * * Брагин вышел проводить Марину, и они вместе двинулись по тускло освещенному коридору. Ветхие половицы поскрипывали под тяжестью шагов. — Мы могли бы прямо сейчас прояснить интересующий вас вопрос, Марина Владимировна. — Какой вопрос? Он остановился и взглянул на нее. — Мой ли это ребенок. Святой отец в упор смотрел на Нарочинскую, и ей захотелось отвести глаза, скрыться от пристального взгляда. — Вы ведь мучаетесь этим вопросом, не так ли? — Вы можете понять, почему. — Да. Как вы только что сказали, по непререкаемым законам биологии, необходимы сперматозоиды и яйцеклетка. — Вы единственный мужчина, который имеет постоянный доступ в монастырь. Вы служите мессу. Исповедуете. Вы знаете их самые интимные секреты. — Только те, что они раскрывают мне. — Вы для них символ высшей власти. — Некоторые именно так воспринимают священника. — Но для молодой послушницы вы тем более авторитет. — И это автоматически делает из меня подозреваемого? — Во всяком случае вы были бы не первым священником, нарушившим обет. Он вздохнул и впервые отвел взгляд. Но не потому, что избегал смотреть на нее, просто печально кивнул в подтверждение ее слов. — Сегодня нам, священникам, нелегко. Приходится выдерживать косые взгляды, шутки за спиной. Когда я служу мессу, я вижу лица своих прихожан и знаю, о чем они думают. Они задаются вопросом, трогаю ли я маленьких мальчиков, совращаю ли молодых девушек. Им это все время приходит в голову, так же как и вам. И все убеждают себя в самом худшем. — Ребенок ваш, Олег? Его глаза вновь уставились на нее. Взгляд был абсолютно твердым. — Нет, не мой. Я никогда не нарушал обета. — Вы же понимаете, что одного вашего слова нам недостаточно? — Да, я ведь могу лгать, так вы думаете? — Хотя он и не повысил голоса, она уловила в нем нотки злости. Священник приблизился к ней, и Нарочинская замерла, с трудом преодолевая желание отойти. — Я могу совершать один грех за другим. И к чему, по-вашему, приведет эта спираль грехов? Ко лжи? К поруганию монахини? К убийству? — Вы же сами понимаете, что мы должны рассматривать все мотивы. Даже ваши. — Вам понадобится моя ДНК. — Это исключит ваше отцовство. — Или же сделает из меня главного подозреваемого. — Все будет зависеть от результата анализа. — А как вы думаете, каким он будет? — Понятия не имею. — Но у вас должны быть свои версии. Вот вы стоите здесь, смотрите на меня. Вы видите перед собой убийцу? — Я доверяю только фактам. — И цифрам. Вы все только этому и верите. — Да. — А если бы я сказал, что с готовностью предоставлю вам свою ДНК? Что сдам свою кровь прямо здесь и сейчас, если вы готовы взять ее? — Кровь не потребуется. Достаточно одного мазка из полости рта. — Что ж, тогда мазок. Я просто хочу заявить, что добровольно иду на этот шаг. — Я скажу Павловой. Она возьмет у вас пробу. — А ваше мнение обо мне изменится? Вы поверите, что я не виновен? — Я уже сказала, что сделаю вывод по результатам анализа. Она открыла дверь и вышла во двор. Святой отец последовал за ней. Он был без пальто, но, казалось, не замечал холода, сосредоточив все свое внимание на Нарочинской. — Вы сказали, что воспитывались православной, — сказал он. — Я училась в воскресной школе в Сочи. — И тем не менее верите только в анализы крови. В свою науку. — А какую альтернативу вы мне предложите? — Интуиция… Вера… — В вас? Только потому, что вы стали священником полгода назад? — Только потому? — Он покачал головой и печально засмеялся. Его дыхание вырвалось белым облаком. — Думаю, это ответ на мой вопрос. — Я не строю догадок. Я не делаю никаких выводов в отношении других людей, потому что слишком часто они удивляют меня. Они подошли к калитке. Брагин открыл ее перед Мариной, и она вышла. Калитка захлопнулась, отгородив их друг от друга, и его мир оказался по ту сторону ограды. — Помните того мужчину, с которым случился удар? — спросил он. — Которому мы делали искусственное дыхание? — Да. — Он жив. Я навещал его сегодня утром. Он в сознании и может говорить. — Рада слышать. — Вы ведь сомневались, что он выживет. — У него было крайне мало шансов. — Видите? Выходит, иногда и цифры, и статистика ошибаются. Она повернулась, чтобы уйти. — Марина Владимировна! — крикнул он. — Вы выросли в церкви. Неужели в вас ничего не осталось от веры? Она оглянулась. — Вера не требует доказательств, — сказала она. — Но мне они необходимы. * * * Вскрытие ребенка — процедура, которую с ужасом воспринял бы любой патологоанатом. Пока Марина натягивала перчатки и готовила инструменты, она старалась не смотреть на крохотный сверток на секционном столе, словно оттягивая момент соприкосновения с печальной реальностью. В лаборатории было тихо, если не считать резких металлических звуков, которые издавали инструменты. Никто из присутствующих не испытывал желания что-либо говорить. Нарочинская всегда придерживалась уважительного тона в разговорах, сопровождающих вскрытие. Еще студенткой она не раз бывала на вскрытии своих бывших больных, и, хотя для патологоанатомов трупы — не более чем обезличенные объекты, она помнила пациентов еще живыми и не могла смотреть на их холодные останки равнодушно, не вспоминаяих голоса и осмысленные взгляды, устремленные на нее. Секционный зал не место для анекдотов и обсуждения вечеринок, и Марина терпеть не могла подобные разговоры. Одного ее сурового взгляда было достаточно, чтобы приструнить даже самого развязного полицейского. Она знала, что они не бессердечны, что юмор их защитная реакция на тяготы мрачной работы, но следила за тем, чтобы они оставляли свои шутки за дверью, иначе от нее можно было услышать немало колких замечаний. Но сейчас, когда на столе лежал ребенок, необходимости в замечаниях не возникало. Марира посмотрела на коллег, стоявших по ту сторону стола. Сергей Куликов, как всегда, отличался нездоровой бледностью и стоял чуть поодаль, как будто приготовилсясбежать. Сегодня вскрытие осложнялось не трупным запахом, а возрастом жертвы. Павлова стояла рядом со своим напарником с выражением решительности на лице, и ее хрупкая фигурка буквально утонула в безразмерном хирургическом халате, который ей выдали. Она встала прямо у стола, всем своим видом говоря: «Я готова. Я все выдержу». Такую же решимость Марина наблюдала среди женщин-хирургов. Мужчины могли называть их суками, но она-то знала, какие они — сильные женщины, которые с таким трудом добивались признания в мужской профессии, что поневоле переняли самодовольную и дерзкую манеру своих коллег-мужчин. Ира хотя и держалась гоголем, но все равно волновалась, и это было заметно по ее лицу. Оно было бледным и напряженным, а под глазами темными кругами отпечатались следы усталости. Василиса направила свет лампы на сверток и встала в ожидании у лотка с инструментами. Одеяло было мокрым, и пока Нарочинская осторожно разворачивала его, на стол капала ледяная вода. Крохотная ступня, которую она уже видела сегодня, снова выглянула из-под мокрой ткани. Тельце младенца укутывала, словно саваном, белая наволочка, застегнутая на булавки. К ней прилипли какие-то розовые кружочки. Марина потянулась за щипцами, сняла розовые частички и выложила их в маленький лоток. — Что это? — спросил Кудиков. — Похоже на конфетти, — предположила Павлова. Марина глубже запустила щипцы в мокрые складки и достала веточку. — Это не конфетти, — сказала она. — Это сухие цветы. Осознание смысла этой находки повергло всех в молчание. Символ любви, подумала Марина. Скорби. Она вспомнила, как когда-то давно растрогалась, узнав о том, что неандертальцы хоронили умерших с цветами. Это было свидетельством их горя, а значит, и человечности. «Этого ребенка тоже оплакивали, — подумала она, — запеленали, осыпали сухими лепестками цветов, укутали в теплое одеяльце. Это было не избавление от ненужного предмета, а погребение. Прощание». Она обратилась к высунувшейся ступне. Кожа на подошве сморщилась от воды, но следов разложения не было, и мраморного рисунка тоже. Вода в пруду была ледяной, и тело могло спокойно храниться в течение нескольких недель. Она подумала о том, что определить время смерти будет трудно, если вообще возможно. Нарочинская отложила щипцы и сняла четыре английские булавки, на которые была застегнута наволочка. С мелодичным звоном они опустились в лоток. Приподнимая ткань, она осторожно тянула ее вверх, и вскоре появились две ножки с согнутыми коленками и разведенными в стороны, как у лягушонка, бедрами. Размер тела соответствовал доношенному плоду. Она обнажила гениталии, затем воспаленную пуповину, перетянутую красной атласной лентой. Сразу вспомнились монахини, сидевшие за обеденным столом и скрюченными руками мастерившие саше с сухоцветами. Ребенок из саше, подумала Марина. Усыпанный цветами и перевязанный лентой. — Это мальчик, — сказала Павлова, и ее голос внезапно дрогнул. Марина подняла глаза и увидела, что Ира еще больше побледнела и даже привалилась к столу, словно пытаясь удержаться на ногах. — Может, вам нужно выйти? Ира сглотнула. — Нет, просто… — Что? — Ничего. Я в порядке. — Я знаю, это тяжело вынести. С детьми всегда тяжело. Если хотите присесть… — Нет. Я же сказала, все хорошо. Но самое худшее ждало их впереди. Марина оголила тельце, бережно вытаскивая из наволочки сначала одну ручку, потом другую, чтобы не задеть их мокрой тканью. Руки были правильно сформированными, крошечные пальчики, казалось, готовы тянуться к маминому лицу, хватать материнские локоны. Руки, так же как и лицо, делают человека узнаваемым, и смотреть на них сейчас было особенно больно. Нарочинская просунула ладонь в наволочку, чтобы придержать голову младенца. И в тот же миг поняла: что-то не так. Ее рука обхватила череп, который не был похож на нормальный, человеческий. Она замерла, чувствуя, как пересыхает горло. С ужасом она сорвала наволочку, и все увиделиголову младенца. Павлова судорожно вздохнула и отскочила от стола. — Боже, — произнес Куликов. — Что с ним сделали? Онемев от потрясения, Марина могла только с ужасом смотреть на череп, в котором зияла огромная дыра, откуда выпирал мозг. И на лицо, сморщенное, словно резиновая маска. Металлический лоток вдруг с грохотом рухнул со стола. Марина подняла взгляд как раз в тот момент, когда Павлова, белая как смерть, медленно осела на пол.