Часть 52

Нескошенное поле встречает их тишиной. Полуденное солнце светит ярко, слепит глаза и щекочет нос. По полузаросшей тропинке бредут двое - черноволосый парень и девушка с длинной светлой косой. - "Нюська, а как так: ты - живая?!" - и смотрит в зелёные глаза, в которых поблескивают золотые искорки. Та поднимает голову и улыбается робко краем губ: "Здесь все живые, Ромка. И папка, и я... Тут хорошо... Не больно..." Она берёт его за руку, и тянет за собой. Роман идёт, в замешательстве оглядываясь по сторонам. Поле как поле, разнотравье под ногами колышется. Только пахнет по чуднóму - аптекой, лекарствами какими-то. И вода где-то в стороне шумит - ручей какой-то рядом, видать... Вот впереди неясные очертания первых домов показались. Ромка козырьком ладонь к глазам прикладывает - и замирает, глазам не веря: родная деревня перед ним стоит! Такая, какой он её помнил: вон колхозный амбар, вон дом гармониста Перчаткина, который каждый вечер, сидя на крыльце, играл на своей гармони, разнося по деревне старинные вальсы... А вон - родная крыша, красным железом крытая... И всё ближе подходят брат и сестра к околице, всё больше и больше Роман ускоряет шаг, на бег переходит. Вот он, прямо перед ним первый забор. Щас вот мимо него пройти, в прогон нырнуть - и вот он, дом родной. Вон, на крыльце, сухощавая невысокая фигура с сигаретой - батя, что-ли?! - "Ромка-а-а! Эге-гей!" - и поворачивается к нему, к сыну, рукой машет, а Ромка, с трудом сдерживаясь, приноравливается к шагу Анютки, в нетерпении руки тянет. Так и хочется обнять отца... Они всё идут и идут, всё ближе к деревне. Вот уже рядом синий забор деревенского продмагазина. А за ним - дом Тамары Петровны, первой Ромкиной учительницы. Этот дом на замок заперт, огород травой порос - как будто и не живёт в нём никто. Жива, выходит, ещё Тамара Петровна, а ведь ей, поди, уже за седьмой десяток перевалило... Вот и изба: такая, какой Ромка её помнил - с красной крышей и синими наличниками на окнах. В палисаднике - цветы всё, цветы, прям ковром расстилаются. Это батина страсть всю жизнь была: любил он между делом с цветами возиться, лёгкую руку к ним имел: всякие циннии, астры, георгины - всё у него поднималось. Даже кактусы и герани на подоконниках каждый год цвели! Мать за это всегда его поноси́ла, называла рохлей, бабой и тряпкой - мол не к лицу мужику цветы разводить. На крыльце бати уже нет - значит, в избу зашёл, дома их ждёт. Небось сидит, в уголке у печки, да всякие самоделки из дерева и жестянок мастерит. У Ромки много их было, батиных самовырезаных игрушек, а осталась только одна - медведь с гармошкой, который в батиной машине лежал. Эх, жалко что он, Ромка, не зажился на белом свете - так бы тоже мастерил своему Юрке всякие потехи. У самой калитки Анька поворачивается к нему, и говорит, застенчиво одëргивая подол летнего сарафанчика: "Ну, вот мы и пришли... Пойду я..." - и идёт вперёд, оставляя брата у забора стоять. - "Погоди... Постой! Я с тобой!" - и бежит, догоняет, хватает за руку. Та вздрагивает и снова к нему поворачивается: "Нельзя тебе туда, Ром. Нельзя сейчас: если войдëшь - назад не вернёшься." - "Так я и не хочу назад! Уж лучше с вами - с тобой, с папкой! Что мне, тут стоять?!" - он рвётся вперёд: вот она, обитая дранкой дверь избы, а Анютка словно и не своя сделалась: руками ему в плечи упёрлась, толкает, и в дом не пускает. Ромка уже и так с ней, и эдак, а она - всё одно: войдëшь - не вернёшься. А куда ему возвращаться-то, если помер он?! Значит, тут ему и место. Будет с отцом землю пахать, хлеб сеять! Жалко только, что своих он больше никогда не увидит, и Майка будет плакать. Майка... Из коридора скрип двери слышится, и шаги чьи-то - тяжёлые, быстрые. Ромка на сестру всё глядит, в толк взять не может, от чего ему войти нельзя, как вдруг щеколда звякает, и рядом совсем голос родной слышится - хриплый, прокуренный: - "Ромашка, ты чего это как оглашенный в избу-то ломишься! Тебе ж ясно сказали - нельзя!" - отец дверь распахивает, на крыльцо выходит к детям своим, а сам поплотнее двери прикрывает, чтоб значит, в избу Ромка не прорвался. - "Бать, ты чего?! Это ж я, Ромка твой! Не признаешь, что-ли?!" - Ромка смотрит на отца, а в голове бьётся: не признает его теперь батя! Он же, Ромка, сыном падонка оказался, который Аню погубил! Ну и что, что не виноватый он - всё одно, яблоко от яблони недалеко падает. - "Не далеко падает, но далеко катится, Ромашка!" - неожиданно говорит батя, и руки к нему тянет, за плечи обнимая. И Ромка обхватывает отца, прижимаясь к нему. А ведь батя тощий, щуплый, и на голову ниже плечистого Ромки. По детству то это не замечалось, батя великаном казался, а сейчас прям видна разница. Но разве ж это важно, если у хилого бати сердце - огромное, горячее, доброе. Всех он в него вместил - и Ромку, и Нюрку! - "Ты, Ромашка, вот что послушай: в избу тебе сейчас входить не за что нельзя - иначе на вечно здесь останешься. Ступай отсюда в то место,откуда пришёл, сынок." - "А где ж мне ещё быть-то?! Я ж помер!" - "Пока что не помер, а ежели в избу войдешь, так уже всё, не вернёшься ты на белый свет. А тебе жить надо, Ромка!" - батя сигарету достаёт, и поудобнее на широкую скамью на крыльце усаживается, и Ромка глядит на него во все глаза - так охота бате про всех рассказать! Про Майку, Марата, Гульку, пацанов, бабушкин дом и салатовую восьмёрку! И про то, что у Ромки дитë скоро родится! И про то, как он по бате скучал. И прощения попросить, за то, что Анку не сберёг. - "Да всё я знаю, Ромка. Поэтому и говорю - не время тебе в избу эту заходить. Живи, сынок! Живи честно, достойно, как я тебя учил." - и хлопает Ромку по плечу - "Майку свою не обижай. Она у тебя золотая - верная, сердечная. И на мамку зла не держи - пустое это." Они идут втроём к околице. Идут молча, не спеша. У последнего забора батя Ромку напоследок обнимает: "Бывай, Ромка. Помни только нас, не забывай!" - "И береги Гулю. Она хорошая. И люби её, как меня любил - она тебе сестра." - Анютка голову ему на плечо кладёт, а он соломенную гриву волос в пальцах перебирает. Ромка ещё недолго стоит с родными. Говорит, что скучать будет, что будет помнить их - всегда-всегда. Но день клонится к закату, и Роман, вступив на ту же тропку, по которой они шли в деревню с Анькой, идёт вперёд, навстречу красному солнцу. Противный комаринный писк над ухом заставляет вертеть головой - вот ведь гады, и на том свете от них не скроешься! И ведь всё громче пищат, противные - вот уже ничего не видно из-за них, одна сплошная масса серая. Ромка мечется, отмахивается от назойливых насекомых, а руки и ноги - как деревянные, не шевелятся. Ромка глаза закрывает, и снова распахивает, а над головой... - "Ромка! Очнулся!!!"