"Пожилую собаку новым трюкам не научишь, и от старых не избавишься"

                    Их странный «союз», рожденный из тактической необходимости, постепенно эволюционировал в нечто большее — тихую коалицию против абсурда окружающего мира.       Они стали проводить время вместе. Обедали не в шумной столовой, а на той самой скамейке в укромном уголке школьного двора, ходили в почти безлюдную библиотеку и сидели на парных работах вместе.       Именно здесь Кармилла с головой окунулась в чувство обретённого понимания.       В первый же день, когда они после уроков направились в библиотеку, он, не говоря ни слова, легким движением снял с ее плеча рюкзак.       — Позволь, — произнес он, когда она хотела возразить.       — Зестиал, я прекрасно могу сама, — сказала Кармилла, чувствуя себя немного неловко. Ее сорокалетнее «я» протестовало против такой опеки.       Он уже вешал ее розовый рюкзак рядом со своим строгим, черным ранцем.       — Не сомневаюсь, — ответил он, поправляя очки. — Однако данная физическая оболочка, несмотря на все её неудобства, обладает поразительной силой. Рационально использовать ресурсы там, где это возможно. Кроме того, — он бросил на её рюкзак оценивающий взгляд, — по моим расчетам, его вес превышает оптимальный для твоего позвоночника в долгосрочной перспективе.       Кармилла смотрела на него, и ее охватила волна теплоты. Он был галантным, как мужчина ее поколения, и при этом подкреплял это железной, почти смешной логикой.       — Джентельмен, — улыбнулась она, сдаваясь.       — Прагматик, — поправил он, но в его глазах мелькнула искорка удовольствия.       Он придерживал для нее дверь, пропуская вперед. В библиотеке он пододвигал стул, чтобы она могла сесть. Когда Кармилла однажды уронила ручку, он поднял ее быстрее, чем она успела наклониться.       За разговорами с чашкой чая в руках (он носил с собой маленькую жестяную коробку с рассыпным эрл греем, т.к «пакетированное пойло не имеет права так называться»), и она ловила себя на мысли, что расслаблена так, как не была с того рокового утра. Они говорили о книгах, о истории, о нелепости современного мира, в который сейчас они оба не вписывались. Он цитировал латинские изречения, чтобы проиллюстрировать какую-нибудь школьную ситуацию, и она понимала его с полуслова.       Однажды, когда они сидели в библиотеке, Кармилла решила странным образом заговорить о дочерях.       — Наша… ситуация вызывает вопросы у моей младшей дочери, — пояснила она Зестиалу, улыбаясь.       Он кивнул, не выражая удивления.       — Естественно. Для внешнего наблюдателя мы выглядим как стандартная подростковая пара, — он отхлебнул чаю из своей походной кружки. — Хотя, если бы они слышали наши разговоры о сравнительном анализе средневековых и современных методов каталогизации, их энтузиазм, вероятно, поубавился бы.       Они переглянулись и снова рассмеялись — тихо, словно два заговорщика.       В этом разговоре Кармилла находила невероятное утешение. Это был мостик обратно к ее настоящему «я». К миру, где настоящий разговор ценился выше переписки в мессенджере.       Он был джентельменом. А в этом сумасшедшем новом мире быть джентельменом оказалось самой приятной и самой восстающей против реальности формой безумия. И она, черт возьми, была рада быть его причиной.