Скоро всё закончится

Лили всегда холодно. Холод стал ее постоянным спутником. Он жил под кожей тонкой, прозрачной пленкой. Ее комната, даже с закрытыми окнами, казалась склепом. Воздух, которым она дышала, был ледяным и обжигал легкие. Она сидела на краю кровати, закутавшись в три одеяла, и смотрела на свои руки. Кисти, похожие на тоненькие веточки, с проступающими сквозь кожу суставами и синеватыми венами. Она сжимала пальцы, пытаясь разжечь в них хоть искру тепла. Ее тело угасало. Оно было хрустальной вазой, из которой медленно уходила жизнь. На тумбочке стояла кружка с мятным чаем. Она подняла ее дрожащими руками, сделала глоток. Жидкость была уже почти холодной, но все равно обожгла пустой желудок спазмом. «Хорошо»,— прошептала она себе. Голод — это очищение. Холод — это плата за легкость, за то, чтобы занять как можно меньше места в этом мире. Скоро это все закончится... Дверь скрипнула. В комнату вошел Эндрю. Он увидел ее, съежившуюся под громоздкими одеялами, и его лицо омрачилось. Он подошел и, не говоря ни слова, обхватил ее ладони своими. —Господи, Лили... Ты вся ледяная. Ты снова ничего не ела сегодня? —Я... ела, — ее голос был тихим и хриплым. — Чай. —Чай — это не еда. Это — лед. Он вышел из комнаты, а она осталась сидеть, прислушиваясь к вою метели за окном. Зеркало напротив было завешено черной тканью — она не хотела видеть свое отражение, бледное лицо с огромными глазами. Она не видела в этом болезни, лишь приближение к идеалу. К невесомости. Через несколько минут Эндрю вернулся, неся с собой глубокую тарелку. От нее поднимался густой, согревающий душу пар. —Домашний куриный бульон. Мама вчера привезла. Ешь, это поможет согреться. —Спасибо... но я не могу. —Ты можешь. Я вижу, как ты хочешь согреться. Он не уговаривал и не давил. Он просто сидел рядом и смотрел на нее с такой тревогой и теплотой, что ее защитная стена дала трещину. Помедлив, Лили взяла тарелку. Запах был божественным, он разогревал ее изнутри еще до первого глотка. Внутри нее кричала сирена: «Калории! Соль! Жиры! Не надо! Оно того не стоит!». Но под этим криком тихо шепталось что-то другое — просьба о пощаде. Она сделала маленький глоток. Тепло, густое и живительное, разлилось по желудку, унимая дрожь. Второй глоток согрел сведенные холодом плечи. С третьим глотком по телу разбежались мурашки — тело пробуждалось ото сна. —Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — тихо сказал Эндрю, гладя ее по все еще холодной щеке. — И теплой. Ты заслуживаешь этого. Лили не допила бульон до конца, но сделала главное — позволила этому теплу войти в себя. Она поставила тарелку и прижалась лбом к его плечу. —Спасибо, — выдохнула она, и в этом слове была не просто благодарность за еду, а что-то большее. Он обнял ее, и Лили закрыла глаза. За окном все так же кружилась метель, но внутри нее наконец-то начиналась оттепель. Она знала, что это не конец войны. Холод, поселившийся глубоко в костях, не уходит за один раз. Но это было хрупкое перемирие. Первый шаг. И впервые за долгие месяцы этот шаг был сделан не в пустоту, а в сторону тепла.