Часть 8

В первый весенний день солнце задержалось на небе чуть дольше, чем накануне, но все же не удержалось там так, как бывает в летнюю пору. Тени стали удлиняться, мороз крепчать, и вскоре все, кто не планировал проводить ночь у костров, потянулись обратно в Каттегат.        Королева Аслауг с младшими детьми тоже поспешила домой. Сигурд шел с охотой, его тревога все глубже прорастала в сердце, хотя для этого совсем не было видимых причин. Кроме того, за целый день на улице он не съел ничего кроме миски наваристого бульона с добрым куском жертвенной конины и теперь был голоден.        Ивар, ехавший на спине у Флоки корабельщика, как всегда был недоволен.        — В прошлом году мне разрешили остаться у костров, — возмущался он. — Почему мать так настаивает, чтобы сегодня я вернулся в город?        — Не переживай, Ивар, — успокаивал его Флоки, но Сигурд видел, что тот хмур и тревожен. — Таково слово королевы Аслауг. Уббе и Хвитсерк тоже вернутся за стены.        — Уббе сбежит к своей девчонке, этой Маргрете. А Хвитсерк уже так пьян, что его уносили под руки, какая ему разница, где горланить песни и храпеть?        — Мы тоже можем горланить песни и храпеть, как тебе?        Но Ивар хмурился и никого не слушал.        Сигурд же брел, не разбирая дороги. Он понял, почему всем детям Аслауг было приказано убраться с поляны. Странно, что матушка не позабыла про него, но… На поляне ведь осталось людей из Каттегата, и некому будет их защитить, когда мать позовет из кургана того, кого разбудила. Не повредит ли он безвинным, пока доберется до Харальда?        Он представил, как тот — тот самый драуг из саг о героях, дурно пахнущий, уродливый в своей не-жизни, забывший человеческую речь, воющий и рычащий от гнева и обиды — как он вваливается на поляну, потрясая мечом из своего кургана. Как кричит и бросается бежать нареченная Фрейей дочка Кетеля, как отшатывается и тянется к поясу изрядно захмелевший скорняк (тянется, но на поясе только нож для мяса, ведь никто не брал с собой острое оружие на праздник), как вскакивает Бьорн, которого, конечно, никто и не думал предупреждать — у Бьорна есть меч, да только как убить то, что и так уже давно мертво… Как трубит в рог Харальд Прекрасноволосый, и вокруг него собирается его дружина. Это сильные и тренированные мужчины, но драуг видит свою цель и не знает препятствий.        Воображение Сигурда металось от одного дорогого человека к другому и каждый раз рисовало страшные картины. Он совсем посмурнел и брел, чуть не плача, и даже не особенно порадовался, когда дома ему дали миску с теплой похлебкой из муки и мяса.        Когда пришла пора ложиться спать, Ивар вцепился ему в плечо и требовательно спросил:        — Говори, что ты знаешь!        — Ничего! — огрызнулся в ответ Сигурд, вырываясь и накрываясь их общей медвежиной.        — Ты еще и лжешь, как девчонка, — презрительно сказал Ивар. — Какой же ты мужчина, если твоим словам нельзя верить?        — Отстань… — Сигурд накрылся и отвернулся, у него не было никаких сил спорить.        Но Ивар никак не мог уняться. Он схватил медвежину и принялся дергать ее, что было сил.        — Ты что-то знаешь! — шипел он. — Я видел! Еще там, когда Флоки нес меня в город. Ты знаешь, почему наша мать сказала нам всем вернуться в город. Говори немедленно или ты трусливая девчонка?        — Конечно я знаю! — взбеленился Сигурд, которого в край достали обвинения в немужественности. — Потому что мы с Уббе сами так хотели, Хвитсерку хватит уже пить пиво, а ты! Ты еще дитя и к тому же калека! А на поляне сегодня полно пьяных мужчин! А ну как кто-нибудь наступит на Ивара-червяка и сломает ему что-нибудь! А ну как кто-то захочет его обидеть? Ведь ты, беспомощный уродец, против настоящего воина сможешь только вопить и сучить своими лапками!        Последние слова были совсем уж вопиющей неправдой. Если уродцем Ивара еще можно было назвать, то беспомощным — уж точно нет. Он умел царапаться и кусаться лучше, чем любая крыса — и как от этих тварей, от него хотелось держаться подальше. Но обидные слова потому и обидные, что не должны быть полностью правдивыми, а должны хлестать по душе.        Секунду Ивар ошарашенно смотрел на него, а потом зарычал и бросился драться. Сигурд этого ждал и со всей силы засветил ему в ответ кулаком. Они стали барахтаться, сверзились с постели, шипели, осыпали друг друга ударами и царапались — и все это почти в полном молчании. Оба знали, что услышь их кто-нибудь, и никому не понравится результат. Ивар, конечно же, сможет вывернуть все так, что это Сигурд на него напал, и мать щедро отхлещет того по щекам. Но и горемычному калеке будет не отделаться от материнский объятий, воркования и целого дня на ручках, а в десять лет уже не так приятно, как в пять.        Наконец, они расцепились. В каждом бушевала злость, каждый тяжело отдыхивался.        У Сигурда было расцарапано лицо и рассечена бровь, Ивар посасывал разбитую губу.        — Дерешься, как девчонка, — Ивар оперся на край кровати и подтянулся, и по этому натужному движению Сигурд понял, что брат не вышел из драки совсем уж целым.        — А ты как калека, — буркнул он, поднимаясь. Спать ему расхотелось, но настроение было таким же паршивым — даже хуже.        — Там сегодня случится что-то плохое, — совсем без перехода сказал Ивар, устроившись на своей половине лежанки.        Сигурд похолодел — так сильно братовы интонации напоминали пророчество.        — О чем это ты? — нахмурился он.        — Это мать что-то сделала. Или, может быть, ты, раз ты теперь такой ее любимчик. Куда вы с ней ходите, когда не берете с собой ни служанок, ни телохранителей? Думаешь, у людей нет глаз? Вы что-то задумали, только я никак не могу понять, что.        — Я тоже не знаю, — малость приврал Сигурд. Когда Ивар говорил с ним без обычных издевок, трудно было его игнорировать.        — Но что-то же тебе известно, — брат тревожно заглянул ему в глаза.        — И что бы ты сделал, если бы знал точно?        Сигурд знал и, может быть, отчасти не был согласен с матерью в ее планах, но ничего не мог с этим поделать. Так, может, Ивару удастся найти решение? Когда он не занят какими-нибудь мерзкими делами, он ведь может быть очень умным…        — Не знаю, — честно ответил тот. — Я ведь даже не знаю, в чем тут дело. Но я бы хоть попытался помочь ему…        — Кому? — удивился Сигурд.        — Конунгу Харальду, конечно. Мать ведь задумала его извести? Думаю, и Бьорна заодно. Уббе ведь уже совсем взрослый. Зачем теперь матери Бьорн?               Во сне Сигурд сидел у костра, а напротив него пил отвар из еловых веток его отец, Рагнар Лотброк. Во сне он казался совершенно таким же, как в день их расставания, но Сигурд откуда-то знал, что это просто морок, а на самом деле отец исхудал, постарел и лишился нескольких зубов.        На кожаном шнурке у конунга Рагнара висел христианский крест. Не тот, которым его крестил франкский епископ… Сигурд подумал, что видел этот крест раньше, но не смог вспомнить, где именно.        — Стало быть, ты бродишь по изнанке мира, — глаза у отца были голубые и веселые. Такие, какими Сигурд их запомнил. — Аслауг, конечно, думает, что это ее заслуга…        — А разве нет? — удивился Сигурд.        — А разве ты не в моем сне сейчас? — рассмеялся отец. — Нет, сын. Не одна королева в нашей семье умеет прозревать будущее. Впрочем, ей одной это хоть иногда приносило счастье, так что сам выбери, че наследство тебе более по душе: материно или отцово.        Сигурд никогда об этом так не думал.        — Почему мы встретились с тобой сегодня? — спросил он.        За прошедшие годы было немало дней, когда ему не помешала бы поддержка отца. Но Сигурд уже понял, что видения приходят к нему не тогда, когда хочется ему, а когда надо им.        Рагнар Лотброк отхлебнул еще хвойного отвара и поднял голову, прислушиваясь, как в вышине играет в ветвях ветер.        — Я могу предположить, почему сегодня я увидел тебя. И, думаю, для меня это добрый знак, — сказал он. — Что же до тебя… Скажи-ка, нет ли у тебя повода опасаться за свою жизнь?        Сигурд задумался, но покачал головой.        — Нет.        — А за жизнь кого-то из твоих братьев?        Он замешкался, раздумывая, следует ли ему относить к братьям Бьорна или только сыновей королевы Аслауг, но тут отец изменился в лице и резко поднялся. Остатки из своей кружки он плеснул в огонь, и все вокруг стало быстро тонуть в тумане.        — Думаю, тебе нужно проснуться, Сигурд, — услышал Сигурд откуда-то издалека. — Не стоило вам с матерью тревожить сон мертвого человека. Спаси теперь, кого сможешь, и не горюй об остальных.        — Отец! — крикнул он в темнеющую пустоту. — Постой!        Но никто уже ему не ответил.               Ночь еще даже не перевалила за середину, когда Сигурд проснулся, все еще дрожащий от ощущения пустоты вокруг. Те дороги, по которым он ходил раньше, тянули его в неизвестности, но Сигурд всегда чувствовал, что за любой развилкой что-то есть. Какая-то дорога, какой-то вариант его судьбы.        Там, откуда пришел Рагнар Лотброк не было развилок, а единственный путь уходил в ничего.        В яму со змеями, вспомнил Сигурд.        В могилу.        Он передернулся он ощущения смертельного холода, с которым был так близко, но с которым все-таки смог разминуться. Передернулся — и понял, что ему холодно не только в голове, но и на самом деле.        Ивар его не грел. Его половина лежанки была пуста и уже успела остыть.