Часть 2

      Четыре коротких стука в дверь. Это было неуместное, даже комичное вторжение в его крепость отчаяния. Кровь, бешено циркулирующая в её венах, создавала в ушах шум прибоя, заглушавший весь внешний мир. Женя задержала дыхание на грани обморока. Она ждала ответа, как приговора. Ещё четыре стука, и эта вязкая, бесконечная нить ожидания, сотканная из ртути вины и тяжёлого, липкого страха, почти оборвалась. Когда она уже приняла поражение, решив, что неделя молчания вырыла достаточно глубокую могилу для их отношений, послышались шаркающие, пьяные, неровные шаги.       Ключи повернулись с ржавым скрежетом, и Кай, которому было плевать на все конвенции, даже не посмотрел в глазок. Он нарочито открыл дверь, впуская предательский, узкий луч света из подъезда в свою кромешную, благоухающую адом тьму. Он прищурился — не столько от света, сколько от боли, и Женя ощутила, как его взгляд-прожектор впивается, разрезает, сканирует её на предмет уязвимостей. На лице его заиграла гримаса, которую можно было бы назвать ухмылкой, если бы она не была так жестока и бездушна.       — Тебе всё ещё нужно лечиться. Я принесла лекарства, растворы, — Женя отчеканила слова, словно солдат при докладе, пытаясь спрятать дрожь. Она шагнула в духоту, в этот застойный, токсичный воздух, чуть задев его. Кай, словно от удара электрическим током, автоматически отшатнулся, пропуская её. Прикосновение было для него оскорблением.       Он стоял, как бронзовая статуя Гнева, и смотрел на неё с чистой, незамутнённой злобой. Она была здесь слишком поздно, и это слишком теперь отпечаталось на всей их истории, как клеймо.       Дима боролся с желанием уничтожить что-то, разбить её приезд о стену своей обиды, чтобы проверить: она ли это, или очередной фантом, созданный истощённым мозгом. Но если это была Женя, то она заслуживала каждой секунды его накопленной, кипящей ненависти.       — Боже, — прошептала Женя, её голос дрогнул, сорвался на высокой ноте, когда она оглядела кухню. Это было поле боя, проигранное сражение. Воздух, пропитанный дымом, был густым, как суп. Повсюду остатки мятой, засохшей еды, пустые бутылки, лежащие, как скелеты прошлых дней, окурки — следы отравления. — Какой-то кошмар, а не квартира. Даже в притоне, знаешь, чище бывает.       Он не ответил. Его молчание было стеной.       Вместо этого он щёлкнул зажигалкой. Пламя, миниатюрный, обречённый фонарик, вспыхнуло и потухло, потому что рука предательски дёрнулась. Он ненавидел даже эту маленькую физическую немощь.       — Ты собираешься курить при мне? — Женя осторожно, как весы, выдержала паузу.       — А ты собираешься командовать? — Выстрел из хриплого голоса.       Она молчала. И это женское молчание, это отсутствие эмоционального отклика, бесило его до судорог.       Кай откинулся к стене, закрывая глаза рукой, словно она была источником невыносимого, физического света. Пять минут — она, словно в трансе, убирала бутылки, создавая оазис чистоты в этой пустыне. Он молчал. Ещё пять — она раскладывала лекарства, готовая к хирургии его спасения. Он молчал. Десять — она протирала столешницу, стирая пыль его позора. Он молчал.       Это молчание-пытка было хуже любого шторма, оно жгло, пронзало, потрошило его изнутри.       Именно в тот момент, когда тишина стала невыносимым грузом, он сорвался. Резко, словно спусковой крючок.       — Чего… тебе надо, Женя? — Голос был низким, опасным, как жужжание змеи. — Зачем ты вообще пришла?       Она вздрогнула, почувствовав токовый разряд в его тоне.       — Тебе нужно лечение. И помощь.       — Помощь? — Он усмехнулся. Пепел и ржавчина в этом звуке. — Поздновато вспомнила, не?       Женя прикусила губу, чтобы не выдать дрожь. Она метнула взгляд на Кая: он был живым мертвецом. Его тело скользило по стене, цепляясь костлявым плечом. Лицо цвета пергамента, губы растрескавшиеся, глаза — два яростных, лихорадочных огонька.       Он был за гранью понимания.       — А почему Юра не приехал? — Внезапный, ядовитый вопрос. — Прохрипел он, начиная сползать на пол. —Поссорились? — Он ухмыльнулся, и тут же согнулся пополам от приступа дикого кашля, будто пытался выплюнуть свои лёгкие. Женя заставила себя быть стеной. Не реагировать. Она знала, что он просто стреляет наугад из своего орудия боли.       — Где новые губки? — спросила она, открывая шкафы с холодной решимостью, игнорируя его существование.       Он молчал.       — И врач сказал, что если ты выкуришь хоть одну сигарету — тебе окончательно настанет пиздец, — сказала она, глядя на нагромождение пачек. Он заполнял ими свою пустоту.       Она начала собирать их в мусорный пакет, под его ненавидящим взглядом.       — Ты не заметила, что мне и так пиздец? — Сарказм, обмотанный хрипом. — И если ты думаешь, что я покорно буду слушать тебя после того, как ты свалила к Юре, — то огорчу, Жень. Мне твой приезд нахуй не нужен. Съеби назад. Ты мне по гланды уже.       Он закашлялся, схватился за грудь.       — Давай ты будешь поменьше разговаривать, — тихо, сосредоточенно сказала она.       Кай сощурил глаза. Её невозмутимость была его поражением.       Женя, закончив уборку, встала перед ним, сложив руки на груди. Он смотрел на неё снизу вверх, его глаза горели в темноте. Ей пришлось выдержать этот взгляд, который пытался прожечь в ней дыру. И он заметил её дрожь. Победно заметил.       — Пойдём в постель, — приказ. Он хрипло усмехнулся, уже готовясь к ядовитой реплике, но её протянутая рука, предлагающая помощь, остановила его. И взбесила вдвойне.       — Не трогай меня, — Он резко отмахнулся. — В отличие от Юры, я чужое не беру.       — Мы не встречаемся с Юрой, — едва слышно.       — Зато ты неделю жила у него, — прошипел Кай. — Потому что к нему ты не боишься ехать. А ко мне — боишься. К нему — бегом. Ко мне — никогда. Он что, гладил тебя по голове? Чай заваривал? Ня-ня? — Он поднялся, шатаясь, как марионетка на нитках. — Как быстро ты даёшь людям доступ туда, куда мне годы нельзя было.       Женя подхватила его руку, не обращая внимания на его сопротивление. Именно в этот момент произошло нечто физическое, что изменило динамику.       Женя не ждала согласия. Она крепко взяла его под локоть, и его истощенное, дрожащее тело внезапно повисло на ней, как тяжёлый, но хрупкий груз. Кай не сопротивлялся активно, но позволял ей тянуть себя, сохраняя на лице маску ледяного презрения.       — Не прикасайся ко мне, — хриплый, пустой протест.       — Заткнись и иди, — её ответ был тих, но абсолютен.       Они медленно двинулись к лестнице. Ступени были крутыми и узкими, и каждый шаг был подвигом. Женя ощущала его тяжелый вес, обжигающий жар его кожи сквозь ткань. Он цеплялся за перила костлявой рукой, а она поддерживала его под рёбра, чувствуя, как его болезненное дыхание бьёт ей в шею. Это было восхождение в их прошлое.       Поднимались долго. Каждый шаг был символом их тяжёлой, уродливой связи. Кай спотыкался, его ноги подкашивались, и Женя напрягала все мышцы, чтобы не дать ему упасть. Он был тяжёлым, как свинец, но хрупким, как стекло.       Наконец, они достигли второго этажа и коридора, ведущего в его спальню. Свет из прихожей почти не доходил сюда, и комната была погружена в бархатную, удушающую темноту, прерываемой лишь слабым мерцанием уличного фонаря. Спальня была более аскетична, чем гостиная, но столь же мрачна. Огромная, неаккуратно застеленная кровать стояла в центре.       Женя довела его до кровати, и Кай, потеряв остатки сил, рухнул на матрас. Он перевернулся на спину, выглядя абсолютно разбитым, но его глаза всё ещё горели.       Она заметила, что на комоде стоит пыльная фотография — их старая, общая фотография. Он её не убрал.       На прикроватном столике лежали мятые страницы какой-то книги, которую он читал — маркер его трезвой жизни.       Женя закрыла глаза. Его слова били точнее, чем он знал. Она ломалась.       — Да отвали от меня, — сорвался с хриплым, резким воплем, голос срывался на скрежет, когда её руки всё ещё держали его, несмотря на то, что они уже поднялись на второй этаж и он тяжело рухнул на кровать. Слова вырвались из него, как острый нож из ножен, разрезая воздух и оставляя за собой холодный шлейф ярости и усталости.       — Дим… хватит. Давай просто… полечим тебя.       Он рассмеялся. Глухо, болезненно, как рвущийся канат.       — Полечим… Она, блять, лечить пришла. Спустя неделю. Неделю, Женя. Я тут подыхал, а ты сидела у Юры. Но теперь вот — решила, что я снова нуждаюсь. Забавно.       Она сжала губы.       — Мне было страшно. В ту ночь. Когда ты кричал… — выдохнула она, как будто впервые глотнула воздуха. — Я боялась… что ты можешь… убить меня, например, — она опустила взгляд. — Кай, у меня плохие отношения с наркоманами. Ты же знаешь. Ты знаешь мое прошлое.       Он замолчал. Это был единственный аргумент, который пробил броню. Но не смягчил.       — Зато к Юре не страшно, — процедил он. — К нему можно. Он ведь безопасный.       Женя опустила взгляд.       — Я совершила ошибку.       Он фыркнул.       — Ты? Ошибку? Да ты за свою жизнь ни разу ответственность не брала, — он поднял глаза к потолку. — Но знаешь, что самое смешное? Я всегда был рядом, когда у тебя всё рушилось. Я всегда приходил. А когда мне стало плохо — ты сбежала. Второй раз. Он почти сорвался на крик, но голос превратился в хрип.       — Ты правда думаешь, что мне что-то поможет? Я выблёвываю лёгкие.       — Врач сказал, что поможет, — тихо сказала Женя, пытаясь дать ему кружку. — Выпей. А я пока полотенце намочу. И чай сделаю.       Он закатил глаза, демонстративно, словно это был последний акт протеста, залил в себя сироп и рухнул обратно на подушки.       Кай лежал, скрестив руки, как на баррикадах, и смотрел на Женю. Его глаза были полны кипящего раздражения, но в то же время расчётливого огня. Он не хотел её здесь. Но её уход пугал его больше. Он был готов проверить её предел, её «каменное лицо».       — Ты не пробовал заботиться о себе? Хоть немного.       — А ты не пробовала съебать? — Голос низкий, как шипение. — У тебя это отлично получается, — Он резко наклонился, почти касаясь её, его дыхание было жарким и тяжёлым. — Мне твоя помощь уже нахрен не сдалась, ясно? Катись на все четыре стороны.       Женя сжала руки до белых костяшек, пытаясь удержать плотину слёз.       — Кай… — тихо выдавила она. — Я просто хотела помочь.       — Прямо здесь? — его губы изогнулись в насмешке. — После того, что было? Ты думаешь, я благодарен? — Нажим взглядом. — После того, как ты сбежала, как трусливая сука, когда мне реально было хуёво?       Женя проглотила ком, сжав зубы, пытаясь удержать слёзы. Но с каждым его словом внутри неё что-то рвалось, ломалось. Она держалась несколько секунд, потом ещё несколько, но злость и презрение Кая, его резкие реплики и насмешки били по ней, как холодные, точные удары, и слёзы потекли. Сначала тихо, потом всё громче.              — Прости… Кай, — выдохнула она сквозь рыдания. — Прости, что не приехала тогда. Просто дай мне тебя полечить и я уйду.       Кай замер. Её слёзы, её искреннее признание — это было оружие, которое его разоружило. Но обида была сильнее. Она была его верой. Он не мог простить её страх.       Он закатил глаза и перевернулся на бок, демонстративно отвернувшись от неё, глядя в чёрное, бездонное окно.       — Ты меня заебала, — равнодушно, окончательно сказал он.       Неделя её отсутствия гнила в нём. Физическая боль была лишь фоном. Её уход к Юре, когда он умирал, — непростительно. И он думал: если она уйдёт ещё раз — это конец. И он не знал, что его пугает больше: её присутствие, полное презрения, или её окончательный, смертельный уход.