Глава 6. Я стал для тебя другом?

Возвращение в нашу комнату после провала в Совете было похоже на возвращение в крепость после предательства. Снаружи — враждебный мир. Внутри — хаос, но это был наш хаос. Прах от сожженных чертежей, которые Джинкс в ярости уничтожила по приходу, еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом пайки и дождя. Но под этим слоем горечи уже зрела новая, куда более дерзкая идея. — Значит, они хотят скучных решений для скучных людей? — Джинкс расхаживала по комнате, ее босые ступни шлепали по разбросанным деталям. — Ладно. Мы покажем им, что значит настоящая энергия. Не их жалкое копошение в проводках! Она остановилась перед закопченной стеной, где когда-то висели украденные схемы, и ткнула в нее пальцем. — Мы сделаем свою штуку. Не для их уродливых машин. Для нас. Для… — она задумалась, подбирая слово, — для света. Это слово, такое простое и такое невозможное, повисло в воздухе. Свет. Не тусклое мерцание хэкс-фонарей, а настоящий, яркий, чистый свет. Я смотрел на нее, на ее горящие решимостью глаза, и вспоминал серые стены Хэкстека, где нам выдавали стандартизированные кристаллы и предписанные методики. «Отклонение от регламента недопустимо», — говорил мой наставник. А теперь я стоял в подвале с девушкой, которая предлагала создать свет из хлама и интуиции. И впервые за долгие годы я чувствовал не страх перед неизвестностью, а жгучее нетерпение. И мы начали. На этот раз без оглядки на академические стандарты или одобрение Совета. Мы были двумя изгоями, слившимися в едином порыве творчества, которое граничило с разрушением. Я был разумом, калькулятором и логикой. Я просчитывал вероятности, выводил уравнения, искал материалы в грудах металлолома. Джинкс была душой, интуицией и чистой, нефильтрованной силой. Она соединяла провода так, как «чувствовала» правильным, предлагала безумные конфигурации компонентов, и ее пальцы, казалось, чувствовали сам поток энергии. Однажды ночью, когда я засиделся за расчетами, она подошла сзади и обняла меня, прижавшись щекой к спине. — Ты снова уходишь в свои цифры, — прошептала она. — Они холодные. А тут... — ее ладонь легла мне на грудь, над сердцем, — ...тепло.  И как всегда, ее безумная метафора оказалась ключом. Я пересмотрел схему, добавив термочувствительный контур, и КПД вырос на пятнадцать процентов. Наш новый источник энергии не был похож ни на что из того, что я видел в Пилтовере или создавал в Хэкстеке. В его основе лежал все тот же дешевый заунский кварц, но теперь он был оплетен сетью из переплавленных медных проводов и обломков пилтоверской техники, собранных Джинкс. Это было уродливо, опасно и прекрасно. Мы работали днями и ночами. Засыпали в куче инструментов, просыпались с новыми идеями. Иногда Джинкс впадала в молчаливое сосредоточение, ее глаза следили за искрами, вырывающимися из ядра, с такой интенсивностью, будто она гипнотизировала змею. Иногда ее безумие прорывалось, и она начинала танцевать вокруг собранного на полу устройства, напевая ему бессмысленные песенки, и, как ни странно, после этого нестабильные показатели часто выравнивались. В один из таких дней она принесла из своих похождений маленький, обгоревший кусок схемы от дрона. — Смотри, — она протянула его мне, ее пальцы бережно касались обугленных краев. — Они пытались сделать то же самое. Но у них не получилось. Они слишком боятся огня. Изучая эту схему, я нашел фатальную ошибку в подходе Пилтовера — чрезмерные меры безопасности гасили саму суть эффекта. Наше же «Сердце» было рождено в огне ее безумия и моих ошибок, и потому не боялось гореть. В одну из таких редких тихих ночей мы сидели на полу, прислонившись спиной к стене. Прототип нашего «Сердца», как его назвала Джинкс, мерцал в центре комнаты мягким фиолетово-голубым светом, отбрасывая причудливые тени. Впервые за многие годы в этой каморке не было кромешной тьмы. Я чувствовал ее усталость, исходящую глубоким, ровным теплом. Она сидела, поджав колени, и смотрела на мерцающий кристалл. — Ну что, — тихо проговорил я, не глядя на неё. — Я стал для тебя другом? Я посмотрел на ее профиль, освещенный мягким светом нашего творения. На синие пряди волос, выбивающиеся из беспорядка, на тонкую шею, на руки, испачканные сажей и краской. Я вспомнил ее ярость и ее слезы, ее безумный смех и ее тихую печаль. Вспомнил, как ее ум, не скованный правилами, нашел решение, недоступное мне. Вспомнил, как она, рыдая, призналась, что боится быть моим проклятием. И как в тот миг я поклялся себе стать ее благословением. — Да, — сказала она, и мое сердце заполнила странная, теплая тяжесть. — Даже чем-то большим. Её  голос был лишен обычной иронии или вызова. В нем слышалась редкая уязвимость, та самая, что она показывала лишь в самые темные ночи. Это был голос Эксцентрики, спрятанной под слоями Джинкс, голос девочки, которую все бросили. Она медленно повернула голову, и в ее огромных глазах отразился свет «Сердца». В них не было безумия, лишь вопрос и какая-то затаенная надежда. Она не сказала ничего. Просто тихо вздохнула, и ее плечи расслабились. Она осторожно, почти нерешительно, склонилась и положила голову мне на плечо. Ее волосы пахли дымом, статическим электричеством и чем-то неуловимо сладким. Я поймал себя на мысли, что этот запах стал для меня роднее, чем стерильный воздух лабораторий. Я обнял ее, притянув ближе. Мы сидели так в тишине, нарушаемой лишь тихим гудением нашего изобретения. Свет «Сердца» озарял не просто комнату. Он озарял наше с ней странное, уродливое, прекрасное чудо. Чудо, которое мы создали вместе из обломков наших старых жизней. И в этом свете все — боль, гнев, предательство — казалось, на мгновение отступало, уступая место чему-то новому. Хрупкому, как первый луч солнца в подземелье, и такому же долгожданному. Ее пальцы медленно нашли мои и переплелись с ними. — Знаешь, — ее голос был сонным и безмерно мирным, — а ведь это даже лучше, чем взрывать вещи. — Что лучше? — тихо спросил я. — Создавать что-то... что не разрушает. Что... светит.